The prince now left the room and shut himself up in his own chamber. Colia followed him almost at once, anxious to do what he could to console him. The poor boy seemed to be already so attached to him that he could hardly leave him.
Князь ушел из гостиной и затворился в своей комнате. К нему тотчас же прибежал Коля утешать его. Бедный мальчик, казалось, не мог уже теперь от него отвязаться.
“You were quite right to go away!” he said. “The row will rage there worse than ever now; and it’s like this every day with us—and all through that Nastasia Philipovna.”
— Это вы хорошо, что ушли, — сказал он, — там теперь кутерьма еще пуще, чем давеча, пойдет, и каждый-то день у нас так, и всё через эту Настасью Филипповну заварилось.
“You have so many sources of trouble here, Colia,” said the prince.
— Тут у вас много разного наболело и наросло, Коля, — заметил князь.
“Yes, indeed, and it is all our own fault. But I have a great friend who is much worse off even than we are. Would you like to know him?”
— Да, наболело. Про нас и говорить нечего. Сами виноваты во всем. А вот у меня есть один большой друг, этот еще несчастнее. Хотите, я вас познакомлю?
“Yes, very much. Is he one of your school-fellows?”
— Очень хочу. Ваш товарищ?
“Well, not exactly. I will tell you all about him some day.... What do you think of Nastasia Philipovna? She is beautiful, isn’t she? I had never seen her before, though I had a great wish to do so. She fascinated me. I could forgive Gania if he were to marry her for love, but for money! Oh dear! that is horrible!”
— Да, почти как товарищ. Я вам потом это всё разъясню... А хороша Настасья Филипповна, как вы думаете? Я ведь ее никогда еще до сих пор не видывал, а ужасно старался. Просто ослепила. Я бы Ганьке всё простил, если б он по любви; да зачем он деньги берет, вот беда!
“Yes, your brother does not attract me much.”
— Да, мне ваш брат не очень нравится.
“I am not surprised at that. After what you... But I do hate that way of looking at things! Because some fool, or a rogue pretending to be a fool, strikes a man, that man is to be dishonoured for his whole life, unless he wipes out the disgrace with blood, or makes his assailant beg forgiveness on his knees! I think that so very absurd and tyrannical. Lermontoff’s Bal Masque is based on that idea—a stupid and unnatural one, in my opinion; but he was hardly more than a child when he wrote it.”
— Ну, ещё бы! Вам-то, после... А знаете, я терпеть не могу этих разных мнений. Какой-нибудь сумасшедший, или дурак, или злодей в сумасшедшем виде даст пощечину, и вот уж человек на всю жизнь обесчещен, и смыть не может иначе как кровью, или чтоб у него там на коленках прощенья просили. По-моему, это нелепо и деспотизм. На этом Лермонтова драма «Маскарад» основана, и — глупо, по-моему. То есть, я хочу сказать, ненатурально. Но ведь он ее почти в детстве писал.
“I like your sister very much.”
— Мне ваша сестра очень понравилась.
“Did you see how she spat in Gania’s face! Varia is afraid of no one. But you did not follow her example, and yet I am sure it was not through cowardice. Here she comes! Speak of a wolf and you see his tail! I felt sure that she would come. She is very generous, though of course she has her faults.”
— Как она в рожу-то Ганьке плюнула. Смелая Варька! А вы так не плюнули, и я уверен, что не от недостатка смелости. Да вот она и сама, легка на помине. Я знал, что она придет; она благородная, хоть и есть недостатки.
Varia pounced upon her brother. “This is not the place for you,” said she. “Go to father. Is he plaguing you, prince?”
— А тебе тут нечего, — прежде всего накинулась на него Варя, — ступай к отцу. Надоедает он вам, князь?
“Not in the least; on the contrary, he interests me.”
— Совсем нет, напротив.
“Scolding as usual, Varia! It is the worst thing about her. After all, I believe father may have started off with Rogojin. No doubt he is sorry now. Perhaps I had better go and see what he is doing,” added Colia, running off.
— Ну, старшая, пошла! Вот это-то в ней и скверно. А кстати, я ведь думал, что отец наверно с Рогожиным уедет. Кается, должно быть, теперь. Посмотреть, что с ним в самом деле, — прибавил Коля, выходя.
“Thank God, I have got mother away, and put her to bed without another scene! Gania is worried—and ashamed—not without reason! What a spectacle! I have come to thank you once more, prince, and to ask you if you knew Nastasia Philipovna before?”
— Слава богу, увела и уложила маменьку, и ничего не возобновлялось. Ганя сконфужен и очень задумчив. Да и есть о чем. Каков урок!.. Я поблагодарить вас еще раз пришла и спросить, князь: вы до сих пор не знавали Настасью Филипповну?
“No, I have never known her.”
— Нет, не знал.
“Then what did you mean, when you said straight out to her that she was not really ‘like that’? You guessed right, I fancy. It is quite possible she was not herself at the moment, though I cannot fathom her meaning. Evidently she meant to hurt and insult us. I have heard curious tales about her before now, but if she came to invite us to her house, why did she behave so to my mother? Ptitsin knows her very well; he says he could not understand her today. With Rogojin, too! No one with a spark of self-respect could have talked like that in the house of her... Mother is extremely vexed on your account, too...
— С какой же вы стати сказали ей прямо в глаза, что она «не такая»? И, кажется, угадали. Оказалось, что и действительно, может быть, не такая. Впрочем, я ее не разберу! Конечно, у ней была цель оскорбить, это ясно. Я и прежде о ней тоже много странного слышала. Но если она приехала нас звать, то как же она начала обходиться с мамашей? Птицын ее отлично знает, он говорит, что и угадать ее не мог давеча. А с Рогожиным? Так нельзя разговаривать, если себя уважаешь, в доме своего... Маменька тоже о вас очень беспокоится.
“That is nothing!” said the prince, waving his hand.
— Ничего! — сказал князь и махнул рукой.
“But how meek she was when you spoke to her!”
— И как это она вас послушалась...
“Meek! What do you mean?”
— Чего послушалась?
“You told her it was a shame for her to behave so, and her manner changed at once; she was like another person. You have some influence over her, prince,” added Varia, smiling a little.
— Вы ей сказали, что ей стыдно, и она вдруг вся изменилась. Вы на нее влияние имеете, князь, — прибавила, чуть-чуть усмехнувшись, Варя.
The door opened at this point, and in came Gania most unexpectedly.
Дверь отворилась, и совершенно неожиданно вошел Ганя.
He was not in the least disconcerted to see Varia there, but he stood a moment at the door, and then approached the prince quietly.
Он даже и не поколебался, увидя Варю; одно время постоял на пороге и вдруг с решимостью приблизился к князю.
“Prince,” he said, with feeling, “I was a blackguard. Forgive me!” His face gave evidence of suffering. The prince was considerably amazed, and did not reply at once. “Oh, come, forgive me, forgive me!” Gania insisted, rather impatiently. “If you like, I’ll kiss your hand. There!”
— Князь, я сделал подло, простите меня, голубчик, — сказал он вдруг с сильным чувством. Черты лица его выражали сильную боль. Князь смотрел с изумлением и не тотчас ответил. — Ну, простите, ну, простите же! — нетерпеливо настаивал Ганя, — ну, хотите, я вашу руку сейчас поцелую!
The prince was touched; he took Gania’s hands, and embraced him heartily, while each kissed the other.
Князь был поражен чрезвычайно и молча, обеими руками обнял Ганю. Оба искренно поцеловались.
“I never, never thought you were like that,” said Muishkin, drawing a deep breath. “I thought you—you weren’t capable of—”
— Я никак, никак не думал, что вы такой! — сказал наконец князь, с трудом переводя дух. — Я думал, что вы... не способны.
“Of what? Apologizing, eh? And where on earth did I get the idea that you were an idiot? You always observe what other people pass by unnoticed; one could talk sense to you, but—”
— Повиниться-то?.. И с чего я взял давеча, что вы идиот! Вы замечаете то, чего другие никогда не заметят. С вами поговорить бы можно, но... лучше не говорить!
“Here is another to whom you should apologize,” said the prince, pointing to Varia.
— Вот пред кем еще повинитесь, — сказал князь, указывая на Варю.
“No, no! they are all enemies! I’ve tried them often enough, believe me,” and Gania turned his back on Varia with these words.
— Нет, это уж всё враги мои. Будьте уверены, князь, много проб было; здесь искренно не прощают! — горячо вырвалось у Гани, и он повернулся от Вари в сторону.
“But if I beg you to make it up?” said Varia.
— Нет, прощу! — сказала вдруг Варя.
“And you’ll go to Nastasia Philipovna’s this evening—”
— И к Настасье Филипповне вечером поедешь?
“If you insist: but, judge for yourself, can I go, ought I to go?”
— Поеду, если прикажешь, только лучше сам посуди: есть ли хоть какая-нибудь возможность мне теперь ехать?
“But she is not that sort of woman, I tell you!” said Gania, angrily. “She was only acting.”
— Она ведь не такая. Она видишь какие загадки загадывает! Фокусы! — и Ганя злобно засмеялся.
“I know that—I know that; but what a part to play! And think what she must take you for, Gania! I know she kissed mother’s hand, and all that, but she laughed at you, all the same. All this is not good enough for seventy-five thousand roubles, my dear boy. You are capable of honourable feelings still, and that’s why I am talking to you so. Oh! do take care what you are doing! Don’t you know yourself that it will end badly, Gania?”
— Сама знаю, что не такая и с фокусами, да с какими? И еще, смотри, Ганя, за кого она тебя сама почитает? Пусть она руку мамаше поцеловала. Пусть это какие-то фокусы, но она все-таки ведь смеялась же над тобой! Это не стоит семидесяти пяти тысяч, ей-богу, брат! Ты способен еще на благородные чувства, потому и говорю тебе. Эй, не езди и сам! Эй, берегись! Не может это хорошо уладиться!
So saying, and in a state of violent agitation, Varia left the room.
Сказав это, вся взволнованная Варя быстро вышла из комнаты...
“There, they are all like that,” said Gania, laughing, “just as if I do not know all about it much better than they do.”
— Вот они всё так! — сказал Ганя усмехаясь. — И неужели же они думают, что я этого сам не знаю? Да ведь я гораздо больше их знаю.
He sat down with these words, evidently intending to prolong his visit.
Сказав это, Ганя уселся на диван, видимо желая продолжить визит.
“If you know it so well,” said the prince a little timidly, “why do you choose all this worry for the sake of the seventy-five thousand, which, you confess, does not cover it?”
— Если знаете сами, — спросил князь довольно робко, — как же вы этакую муку выбрали, зная, что она в самом деле семидесяти пяти тысяч не стоит?
“I didn’t mean that,” said Gania; “but while we are upon the subject, let me hear your opinion. Is all this worry worth seventy-five thousand or not?”
— Я не про это говорю, — пробормотал Ганя, — а кстати, скажите мне, как вы думаете, я именно хочу знать ваше мнение: стоит эта «мука» семидесяти пяти тысяч или не стоит?
“Certainly not.”
— По-моему, не стоит.
“Of course! And it would be a disgrace to marry so, eh?”
— Ну, уж известно. И жениться так стыдно?
“A great disgrace.”
— Очень стыдно.
“Oh, well, then you may know that I shall certainly do it, now. I shall certainly marry her. I was not quite sure of myself before, but now I am. Don’t say a word: I know what you want to tell me—”
— Ну, так знайте же, что я женюсь, и теперь уж непременно. Еще давеча колебался, а теперь уж нет! Не говорите! Я знаю, что вы хотите сказать...
“No. I was only going to say that what surprises me most of all is your extraordinary confidence.”
— Я не о том, о чем вы думаете, а меня очень удивляет ваша чрезвычайная уверенность...
“How so? What in?”
— В чем? Какая уверенность?
“That Nastasia Philipovna will accept you, and that the question is as good as settled; and secondly, that even if she did, you would be able to pocket the money. Of course, I know very little about it, but that’s my view. When a man marries for money it often happens that the wife keeps the money in her own hands.”
— В том, что Настасья Филипповна непременно пойдет за вас и что всё это уже кончено, а во-вторых, если бы даже и вышла, что семьдесят пять тысяч вам так и достанутся прямо в карман. Впрочем, я, конечно, тут многого не знаю. Ганя сильно пошевелился в сторону князя. — Конечно, вы всего не знаете, — сказал он, — да и с чего бы я стал всю эту обузу принимать? — Мне кажется, что это сплошь да рядом случается: женятся на деньгах, а деньги у жены.
“Of course, you don’t know all; but, I assure you, you needn’t be afraid, it won’t be like that in our case. There are circumstances,” said Gania, rather excitedly. “And as to her answer to me, there’s no doubt about that. Why should you suppose she will refuse me?”
— Н-нет, у нас так не будет... Тут... тут есть обстоятельства... — пробормотал Ганя в тревожной задумчивости. — А что касается до ее ответа, то в нем уже нет сомнений, — прибавил он быстро. — Вы из чего заключаете, что она мне откажет?
“Oh, I only judge by what I see. Varvara Ardalionovna said just now—”
— Я ничего не знаю, кроме того, что видел; вот и Варвара Ардалионовна говорила сейчас...
“Oh she—they don’t know anything about it! Nastasia was only chaffing Rogojin. I was alarmed at first, but I have thought better of it now; she was simply laughing at him. She looks on me as a fool because I show that I meant her money, and doesn’t realize that there are other men who would deceive her in far worse fashion. I’m not going to pretend anything, and you’ll see she’ll marry me, all right. If she likes to live quietly, so she shall; but if she gives me any of her nonsense, I shall leave her at once, but I shall keep the money. I’m not going to look a fool; that’s the first thing, not to look a fool.”
— Э! Это они так, не знают уж что сказать. А над Рогожиным она смеялась, будьте уверены, это я разглядел. Это видно было. Я давеча побоялся, а теперь разглядел. Или, может быть, как она с матерью, и с отцом, и с Варей обошлась? — И с вами. — Пожалуй; но тут старинное бабье мщение, и больше ничего. Это страшно раздражительная, мнительная и самолюбивая женщина. Точно чином обойденный чиновник! Ей хотелось показать себя и всё свое пренебрежение к ним... ну, и ко мне; это правда, я не отрицаю... А все-таки за меня выйдет. Вы и не подозреваете, на какие фокусы человеческое самолюбие способно: вот она считает меня подлецом за то, что я ее, чужую любовницу, так откровенно за ее деньги беру, а и не знает, что иной бы ее еще подлее надул: пристал бы к ней и начал бы ей либерально-прогрессивные вещи рассыпать да из женских разных вопросов вытаскивать, так она бы вся у него в игольное ушко как нитка прошла. Уверил бы самолюбивую дуру (и так легко!), что ее за «благородство сердца и за несчастья» только берет, а сам все-таки на деньгах бы женился. Я не нравлюсь тут, потому что вилять не хочу; а надо бы. А что сама делает? Не то же ли самое? Так за что же после этого меня презирает да игры эти затевает? Оттого что я сам не сдаюсь да гордость показываю. Ну, да увидим! — Неужели вы ее любили до этого?
“But Nastasia Philipovna seems to me to be such a sensible woman, and, as such, why should she run blindly into this business? That’s what puzzles me so,” said the prince. “You don’t know all, you see; I tell you there are things—and besides, I’m sure that she is persuaded that I love her to distraction, and I give you my word I have a strong suspicion that she loves me, too—in her own way, of course. She thinks she will be able to make a sort of slave of me all my life; but I shall prepare a little surprise for her. I don’t know whether I ought to be confidential with you, prince; but, I assure you, you are the only decent fellow I have come across. I have not spoken so sincerely as I am doing at this moment for years. There are uncommonly few honest people about, prince; there isn’t one honester than Ptitsin, he’s the best of the lot. Are you laughing? You don’t know, perhaps, that blackguards like honest people, and being one myself I like you. Why am I a blackguard? Tell me honestly, now. They all call me a blackguard because of her, and I have got into the way of thinking myself one. That’s what is so bad about the business.”
— Любил вначале. Ну, да довольно... Есть женщины, которые годятся только в любовницы и больше ни во что. Я не говорю, что она была моею любовницей. Если захочет жить смирно, и я буду жить смирно; если же взбунтуется, тотчас же брошу, а деньги с собой захвачу. Я смешным быть не хочу; прежде всего не хочу быть смешным. — Мне всё кажется, — осторожно заметил князь, — что Настасья Филипповна умна. К чему ей, предчувствуя такую муку, в западню идти? Ведь могла бы и за другого выйти. Вот что мне удивительно. — А вот тут-то и расчет! Вы тут не всё знаете, князь... тут... и, кроме того, она убеждена, что я ее люблю до сумасшествия, клянусь вам, и, знаете ли, я крепко подозреваю, что и она меня любит, по-своему то есть, знаете поговорку: кого люблю, того и бью. Она всю жизнь будет меня за валета бубнового считать (да это-то ей, может быть, и надо) и все-таки любить по-своему; она к тому приготовляется, такой уж характер. Она чрезвычайно русская женщина, я вам скажу; ну, а я ей свой готовлю сюрприз. Эта давешняя сцена с Варей случилась нечаянно, но мне в выгоду: она теперь видела и убедилась в моей приверженности и что я все связи для нее разорву. Значит, и мы не дураки, будьте уверены. Кстати, уж вы не думаете ли, что я такой болтун? Я, голубчик князь, может, и в самом деле дурно делаю, что вам доверяюсь. Но именно потому, что вы первый из благородных людей мне попались, я на вас и накинулся, то есть «накинулся» не примите за каламбур. Вы за давешнее ведь не сердитесь, а? Я первый раз, может быть, в целые два года по сердцу говорю. Здесь ужасно мало честных людей; честнее Птицына нет. Что, вы, кажется, смеетесь али нет? Подлецы любят честных людей, — вы этого не знали? А я ведь... А впрочем, чем я подлец, скажите мне по совести? Что они меня все вслед за нею подлецом называют? И знаете, вслед за ними и за нею я и сам себя подлецом называю! Вот что подло так подло!
“I for one shall never think you a blackguard again,” said the prince. “I confess I had a poor opinion of you at first, but I have been so joyfully surprised about you just now; it’s a good lesson for me. I shall never judge again without a thorough trial. I see now that you are not only not a blackguard, but are not even quite spoiled. I see that you are quite an ordinary man, not original in the least degree, but rather weak.”
— Я вас подлецом теперь уже никогда не буду считать, — сказал князь. — Давеча я вас уже совсем за злодея почитал, и вдруг вы меня так обрадовали, — вот и урок: не судить, не имея опыта. Теперь я вижу, что вас не только за злодея, но и за слишком испорченного человека считать нельзя. Вы, по-моему, просто самый обыкновенный человек, какой только может быть, разве только что слабый очень и нисколько не оригинальный.
Gania laughed sarcastically, but said nothing. The prince, seeing that he did not quite like the last remark, blushed, and was silent too.
Ганя язвительно про себя усмехнулся, но смолчал. Князь увидал, что отзыв его не понравился, сконфузился и тоже замолчал.
“Has my father asked you for money?” asked Gania, suddenly.
— Просил у вас отец денег? — спросил вдруг Ганя.
“Don’t give it to him if he does. Fancy, he was a decent, respectable man once! He was received in the best society; he was not always the liar he is now. Of course, wine is at the bottom of it all; but he is a good deal worse than an innocent liar now. Do you know that he keeps a mistress? I can’t understand how mother is so long-suffering. Did he tell you the story of the siege of Kars? Or perhaps the one about his grey horse that talked? He loves to enlarge on these absurd histories.” And Gania burst into a fit of laughter. Suddenly he turned to the prince and asked: “Why are you looking at me like that?”
— Будет, не давайте. А ведь был даже приличный человек, я помню. Его к хорошим людям пускали. И как они скоро все кончаются, все эти старые приличные люди! Чуть только изменились обстоятельства, и нет ничего прежнего, точно порох сгорел. Он прежде так не лгал, уверяю вас: прежде он был только слишком восторженный человек, и — вот во что это разрешилось! Конечно, вино виновато. Знаете ли, что он любовницу содержит? Он уже не просто невинный лгунишка теперь стал. Понять не могу долготерпения матушки. Рассказывал он вам про осаду Карса? Или про то, как у него серая пристяжная заговорила? Он ведь до этого даже доходит. И Ганя вдруг так и покатился со смеху. — Что вы на меня так смотрите? — спросил он князя.
“I am surprised to see you laugh in that way, like a child. You came to make friends with me again just now, and you said, ‘I will kiss your hand, if you like,’ just as a child would have said it. And then, all at once you are talking of this mad project—of these seventy-five thousand roubles! It all seems so absurd and impossible.”
— Да я удивляюсь, что вы так искренно засмеялись. У вас, право, еще детский смех есть. Давеча вы вошли мириться и говорите: «Хотите, я вам руку поцелую», — это точно как дети бы мирились. Стало быть, еще способны же вы к таким словам и движениям. И вдруг вы начинаете читать целую лекцию об этаком мраке и об этих семидесяти пяти тысячах. Право, всё это как-то нелепо и не может быть.
“Well, what conclusion have you reached?”
— Что же вы заключить хотите из этого?
“That you are rushing madly into the undertaking, and that you would do well to think it over again. It is more than possible that Varvara Ardalionovna is right.”
— То, что вы не легкомысленно ли поступаете слишком, не осмотреться ли вам прежде? Варвара Ардалионовна, может быть, и правду говорит.
“Ah! now you begin to moralize! I know that I am only a child, very well,” replied Gania impatiently. “That is proved by my having this conversation with you. It is not for money only, prince, that I am rushing into this affair,” he continued, hardly master of his words, so closely had his vanity been touched. “If I reckoned on that I should certainly be deceived, for I am still too weak in mind and character. I am obeying a passion, an impulse perhaps, because I have but one aim, one that overmasters all else. You imagine that once I am in possession of these seventy-five thousand roubles, I shall rush to buy a carriage... No, I shall go on wearing the old overcoat I have worn for three years, and I shall give up my club. I shall follow the example of men who have made their fortunes. When Ptitsin was seventeen he slept in the street, he sold pen-knives, and began with a copeck; now he has sixty thousand roubles, but to get them, what has he not done? Well, I shall be spared such a hard beginning, and shall start with a little capital. In fifteen years people will say, ‘Look, that’s Ivolgin, the king of the Jews!’ You say that I have no originality. Now mark this, prince—there is nothing so offensive to a man of our time and race than to be told that he is wanting in originality, that he is weak in character, has no particular talent, and is, in short, an ordinary person. You have not even done me the honour of looking upon me as a rogue. Do you know, I could have knocked you down for that just now! You wounded me more cruelly than Epanchin, who thinks me capable of selling him my wife! Observe, it was a perfectly gratuitous idea on his part, seeing there has never been any discussion of it between us! This has exasperated me, and I am determined to make a fortune! I will do it! Once I am rich, I shall be a genius, an extremely original man. One of the vilest and most hateful things connected with money is that it can buy even talent; and will do so as long as the world lasts. You will say that this is childish—or romantic. Well, that will be all the better for me, but the thing shall be done. I will carry it through. He laughs most, who laughs last. Why does Epanchin insult me? Simply because, socially, I am a nobody. However, enough for the present. Colia has put his nose in to tell us dinner is ready, twice. I’m dining out. I shall come and talk to you now and then; you shall be comfortable enough with us. They are sure to make you one of the family. I think you and I will either be great friends or enemies. Look here now, supposing I had kissed your hand just now, as I offered to do in all sincerity, should I have hated you for it afterwards?”
— А, нравственность! Что я еще мальчишка, это я и сам знаю, — горячо перебил Ганя, — и уж хоть тем одним, что с вами такой разговор завел. Я, князь, не по расчету в этот мрак иду, — продолжал он, проговариваясь, как уязвленный в своем самолюбии молодой человек, — по расчету я бы ошибся наверно, потому и головой и характером еще не крепок. Я по страсти, по влечению иду, потому что у меня цель капитальная есть. Вы вот думаете, что я семьдесят пять тысяч получу и сейчас же карету куплю. Нет-с, я тогда третьегодний старый сюртук донашивать стану и все мои клубные знакомства брошу. У нас мало выдерживающих людей, хоть и всё ростовщики, а я хочу выдержать. Тут, главное, довести до конца — вся задача! Птицын семнадцати лет на улице спал, перочинными ножичками торговал и с копейки начал; теперь у него шестьдесят тысяч, да только после какой гимнастики! Вот эту-то я всю гимнастику и перескочу и прямо с капитала начну; чрез пятнадцать лет скажут: «Вот Иволгин, король иудейский». Вы мне говорите, что я человек не оригинальный. Заметьте себе, милый князь, что нет ничего обиднее человеку нашего времени и племени, как сказать ему, что он не оригинален, слаб характером, без особенных талантов и человек обыкновенный. Вы меня даже хорошим подлецом не удостоили счесть, и, знаете, я вас давеча съесть за это хотел! Вы меня пуще Епанчина оскорбили, который меня считает (и без разговоров, без соблазнов, в простоте души, заметьте это) способным ему жену продать! Это, батюшка, меня давно уже бесит, и я денег хочу. Нажив деньги, знайте, — я буду человек в высшей степени оригинальный. Деньги тем всего подлее и ненавистнее, что они даже таланты дают. И будут давать до скончания мира. Вы скажете, это всё по-детски или, пожалуй, поэзия, — что ж, тем мне же веселее будет, а дело все-таки сделается. Доведу и выдержу. Rira bien qui rira le dernier! Меня Епанчин почему так обижает? По злобе, что ль? Никогда-с. Просто потому, что я слишком ничтожен. Ну-с, а тогда... А однако же, довольно, и пора. Коля уже два раза нос выставлял: это он вас обедать зовет. А я со двора. Я к вам иногда забреду. Вам у нас недурно будет; теперь вас в родню прямо примут. Смотрите же, не выдавайте. Мне кажется, что мы с вами или друзьями, или врагами будем. А как вы думаете, князь, если б я давеча вам руку поцеловал (как искренно вызывался), стал бы я вам врагом за это впоследствии?
“Certainly, but not always. You would not have been able to keep it up, and would have ended by forgiving me,” said the prince, after a pause for reflection, and with a pleasant smile.
— Непременно стали бы, только не навсегда, потом не выдержали бы и простили, — решил князь, подумав и засмеявшись.
“Oho, how careful one has to be with you, prince! Haven’t you put a drop of poison in that remark now, eh? By the way—ha, ha, ha!—I forgot to ask, was I right in believing that you were a good deal struck yourself with Nastasia Philipovna.”
— Эге! Да с вами надо осторожнее. Черт знает, вы и тут яду влили. А кто знает, может быть, вы мне и враг? Кстати, ха-ха-ха! И забыл спросить: правда ли мне показалось, что вам Настасья Филипповна что-то слишком нравится, а?
“Ye-yes.”
— Да... нравится.
“Are you in love with her?”
— Влюблены?
“And yet you flush up as red as a rosebud! Come—it’s all right. I’m not going to laugh at you. Do you know she is a very virtuous woman? Believe it or not, as you like. You think she and Totski—not a bit of it, not a bit of it! Not for ever so long! Au revoir!”
— А весь покраснел и страдает. Ну, да ничего, ничего, не буду смеяться; до свиданья. А знаете, ведь она женщина добродетельная, — можете вы этому верить? Выдумаете, она живет с тем, с Тоцким? Ни-ни! И давно уже. А заметили вы, что она сама ужасно неловка и давеча в иные секунды конфузилась? Право. Вот этакие-то и любят властвовать Ну, прощайте!
Gania left the room in great good humour. The prince stayed behind, and meditated alone for a few minutes. At length, Colia popped his head in once more.
Ганечка вышел гораздо развязнее, чем вошел, и в хорошем расположении духа. Князь минут с десять оставался неподвижен и думал. Коля опять просунул в дверь голову.
“I don’t want any dinner, thanks, Colia. I had too good a lunch at General Epanchin’s.”
— Я не хочу обедать, Коля; я давеча у Епанчиных хорошо позавтракал
Colia came into the room and gave the prince a note; it was from the general and was carefully sealed up. It was clear from Colia’s face how painful it was to him to deliver the missive. The prince read it, rose, and took his hat.
Коля прошел в дверь совсем и подал князю записку Она была от генерала, сложена и запечатана. По лицу Коли видно было, как было ему тяжело передавать. Князь прочел, встал и взял шляпу.
“It’s only a couple of yards,” said Colia, blushing. “He’s sitting there over his bottle—and how they can give him credit, I cannot understand. Don’t tell mother I brought you the note, prince; I have sworn not to do it a thousand times, but I’m always so sorry for him. Don’t stand on ceremony, give him some trifle, and let that end it.”
— Это два шага, — законфузился Коля. — Он теперь там сидит за бутылкой. И чем он там себе кредит приобрел, понять не могу? Князь, голубчик, пожалуйста, не говорите потом про меня здесь нашим, что я вам записку передал! Тысячу раз клялся этих записок не передавать, да жалко, да вот что, пожалуйста, с ним не церемоньтесь: дайте какую-нибудь мелочь, и дело с концом.
“Come along, Colia, I want to see your father. I have an idea,” said the prince.
— У меня, Коля, у самого мысль была; мне вашего папашу видеть надо... по одному случаю... Пойдемте же...