---
title: "The Idiot · Идиот"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Eva Martin"
title_ru: "Идиот"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 16 of 50
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/16/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Eva Martin, The Idiot · Идиот, section 16. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/16/"
---

# The Idiot · Идиот

*Fyodor Dostoevsky, tr. Eva Martin*

Russian: Идиот, Фёдор Достоевский

Prince Myshkin, a truly good man, comes home to Petersburg: Dostoevsky’s novel in Russian, English and French.

## 16. Part One · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/16/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/16/#p-N

[¶0] “It’s good business,” said Ptitsin, at last, folding the letter and handing it back to the prince. “You will receive, without the slightest trouble, by the last will and testament of your aunt, a very large sum of money indeed.”

> Russian: — Верное дело, — объявил наконец Птицын, складывая письмо и передавая его князю. — Вы получаете безо всяких хлопот, по неоспоримому духовному завещанию вашей тетки, чрезвычайно большой капитал.

[¶1] “Impossible!” cried the general, starting up as if he had been shot.

> Russian: — Быть не может! — воскликнул генерал, точно выстрелил.

[¶2] Ptitsin explained, for the benefit of the company, that the prince’s aunt had died five months since. He had never known her, but she was his mother’s own sister, the daughter of a Moscow merchant, one Paparchin, who had died a bankrupt. But the elder brother of this same Paparchin, had been an eminent and very rich merchant. A year since it had so happened that his only two sons had both died within the same month. This sad event had so affected the old man that he, too, had died very shortly after. He was a widower, and had no relations left, excepting the prince’s aunt, a poor woman living on charity, who was herself at the point of death from dropsy; but who had time, before she died, to set Salaskin to work to find her nephew, and to make her will bequeathing her newly-acquired fortune to him. It appeared that neither the prince, nor the doctor with whom he lived in Switzerland, had thought of waiting for further communications; but the prince had started straight away with Salaskin’s letter in his pocket.

> Russian: Все опять разинули рты. Птицын объяснил, обращаясь преимущественно к Ивану Федоровичу, что у князя пять месяцев тому назад умерла тетка, которой он никогда не знал лично, родная и старшая сестра матери князя, дочь московского купца третьей гильдии, Папушина, умершего в бедности и в банкротстве. Но старший родной брат этого Папушина, недавно также умерший, был известный богатый купец. С год тому назад у него умерли почти в один и тот же месяц два его единственные сына. Это так его поразило, что старик недолго спустя сам заболел и умер. Он был вдов, совершенно никого наследников, кроме тетки князя, родной племянницы Папушина, весьма бедной женщины и приживавшей в чужом доме. Во время получения наследства эта тетка уже почти умирала от водяной, но тотчас же стала разыскивать князя, поручив это Салазкину, и успела сделать завещание. По-видимому, ни князь, ни доктор, у которого он жил в Швейцарии, не захотели ждать официальных уведомлений или делать справки, а князь, с письмом Салазкина в кармане, решился отправиться сам...

[¶3] “One thing I may tell you, for certain,” concluded Ptitsin, addressing the prince, “that there is no question about the authenticity of this matter. Anything that Salaskin writes you as regards your unquestionable right to this inheritance, you may look upon as so much money in your pocket. I congratulate you, prince; you may receive a million and a half of roubles, perhaps more; I don’t know. All I _do_ know is that Paparchin was a very rich merchant indeed.”

> Russian: — Одно только могу вам сказать, — заключил Птицын, обращаясь к князю, — что всё это должно быть бесспорно и право, и всё, что пишет вам Салазкин о бесспорности и законности вашего дела, можете принять как за чистые деньги в кармане. Поздравляю вас, князь! Может быть, тоже миллиона полтора получите, а пожалуй что и больше. Папушин был очень богатый купец.

[¶4] “Hurrah!” cried Lebedeff, in a drunken voice. “Hurrah for the last of the Muishkins!”

> Russian: — Ай да последний в роде князь Мышкин! — завопил Фердыщенко. — Ура! — пьяным голоском прохрипел Лебедев.

[¶5] “My goodness me! and I gave him twenty-five roubles this morning as though he were a beggar,” blurted out the general, half senseless with amazement. “Well, I congratulate you, I congratulate you!” And the general rose from his seat and solemnly embraced the prince. All came forward with congratulations; even those of Rogojin’s party who had retreated into the next room, now crept softly back to look on. For the moment even Nastasia Philipovna was forgotten. But gradually the consciousness crept back into the minds of each one present that the prince had just made her an offer of marriage. The situation had, therefore, become three times as fantastic as before. Totski sat and shrugged his shoulders, bewildered. He was the only guest left sitting at this time; the others had thronged round the table in disorder, and were all talking at once. It was generally agreed, afterwards, in recalling that evening, that from this moment Nastasia Philipovna seemed entirely to lose her senses. She continued to sit still in her place, looking around at her guests with a strange, bewildered expression, as though she were trying to collect her thoughts, and could not. Then she suddenly turned to the prince, and glared at him with frowning brows; but this only lasted one moment. Perhaps it suddenly struck her that all this was a jest, but his face seemed to reassure her. She reflected, and smiled again, vaguely.

> Russian: — А я-то ему давеча двадцать пять целковых ссудил, бедняжке, ха-ха-ха! фантасмагория, да и только! — почти ошеломленный от изумления проговорил генерал. — Ну, поздравляю, поздравляю! — и, встав с места, подошел к князю обнять его. За ним стали вставать и другие и тоже полезли к князю. Даже отретировавшиеся за портьеру стали появляться в гостиной. Пошел смутный говор, восклицания, раздались даже требования шампанского; всё затолкалось, засуетилось. На мгновение чуть не позабыли Настасью Филипповну и что все-таки она хозяйка своего вечера. Но мало-помалу всем почти разом представилась идея, что князь только что сделал ей предложение. Дело, стало быть, представлялось еще втрое более сумасшедшим и необыкновенным, чем прежде. Глубоко изумленный Тоцкий пожимал плечами; почти только он один и сидел, остальная толпа вся в беспорядке теснилась вокруг стола. Все утверждали потом, что с этого-то мгновения Настасья Филипповна и помешалась. Она продолжала сидеть и некоторое время оглядывала всех странным, удивленным каким-то взглядом, как бы не понимая и силясь сообразить. Потом она вдруг обратилась к князю и, грозно нахмурив брови, пристально его разглядывала; но это было на мгновение; может быть, ей вдруг показалось, что всё это шутка, насмешка; но вид князя тотчас ее разуверил. Она задумалась, опять потом улыбнулась, как бы не сознавая ясно чему...

[¶6] “So I am really a princess,” she whispered to herself, ironically, and glancing accidentally at Daria Alexeyevna’s face, she burst out laughing. “Ha, ha, ha!” she cried, “this is an unexpected climax, after all. I didn’t expect this. What are you all standing up for, gentlemen? Sit down; congratulate me and the prince! Ferdishenko, just step out and order some more champagne, will you? Katia, Pasha,” she added suddenly, seeing the servants at the door, “come here! I’m going to be married, did you hear? To the prince. He has a million and a half of roubles; he is Prince Muishkin, and has asked me to marry him. Here, prince, come and sit by me; and here comes the wine. Now then, ladies and gentlemen, where are your congratulations?”

> Russian: — Значит, в самом деле княгиня! — прошептала она про себя, как бы насмешливо и взглянув нечаянно на Дарью Алексеевну, засмеялась. — Развязка неожиданная... я... не так ожидала... Да что же вы, господа, стоите, сделайте одолжение, садитесь, поздравьте меня с князем! Кто-то, кажется, просил шампанского; Фердыщенко, сходите, прикажите. Катя, Паша, — увидала она вдруг в дверях своих девушек, — подите сюда, я замуж выхожу, слышали? За князя, у него полтора миллиона, он князь Мышкин и меня берет! — Да и с богом, матушка, пора! Нечего пропускать-то! — крикнула Дарья Алексеевна, глубоко потрясенная происшедшим. — Да садись же подле меня, князь, — продолжала Настасья Филипповна, — вот так, а вот и вино несут, поздравьте же, господа!

[¶7] “Hurrah!” cried a number of voices. A rush was made for the wine by Rogojin’s followers, though, even among them, there seemed some sort of realization that the situation had changed. Rogojin stood and looked on, with an incredulous smile, screwing up one side of his mouth.

> Russian: — Ура! — крикнуло множество голосов. Многие затеснились к вину, в том числе были почти все рогожинцы. Но хоть они и кричали и готовы были кричать, но многие из них, несмотря на всю странность обстоятельств и обстановки, почувствовали, что декорация переменяется. Другие были в смущении и ждали недоверчиво. А многие шептали друг другу, что ведь дело это самое обыкновенное, что мало ли на ком князья женятся, и цыганок из таборов берут. Сам Рогожин стоял и глядел, искривив лицо в неподвижную, недоумевающую улыбку.

[¶8] “Prince, my dear fellow, do remember what you are about,” said the general, approaching Muishkin, and pulling him by the coat sleeve.

> Russian: — Князь, голубчик, опомнись! — с ужасом шепнул генерал, подойдя сбоку и дергая князя за рукав.

[¶9] Nastasia Philipovna overheard the remark, and burst out laughing.

> Russian: Настасья Филипповна заметила и захохотала.

[¶10] “No, no, general!” she cried. “You had better look out! I am the princess now, you know. The prince won’t let you insult me. Afanasy Ivanovitch, why don’t you congratulate me? I shall be able to sit at table with your new wife, now. Aha! you see what I gain by marrying a prince! A million and a half, and a prince, and an idiot into the bargain, they say. What better could I wish for? Life is only just about to commence for me in earnest. Rogojin, you are a little too late. Away with your paper parcel! I’m going to marry the prince; I’m richer than you are now.”

> Russian: — Нет, генерал! Я теперь и сама княгиня, слышали, — князь меня в обиду не даст! Афанасий Иванович, поздравьте вы-то меня; я теперь с вашею женою везде рядом сяду; как вы думаете, выгодно такого мужа иметь? Полтора миллиона, да еще князь, да еще, говорят, идиот в придачу, чего лучше? Только теперь и начнется настоящая жизнь! Опоздал, Рогожин! Убирай свою пачку, я за князя замуж выхожу и сама богаче тебя!

[¶11] But Rogojin understood how things were tending, at last. An inexpressibly painful expression came over his face. He wrung his hands; a groan made its way up from the depths of his soul.

> Russian: Но Рогожин постиг, в чем дело. Невыразимое страдание отпечатлелось в лице его. Он всплеснул руками, и стон вырвался из его груди.

[¶12] “Surrender her, for God’s sake!” he said to the prince.

> Russian: — Отступись! — прокричал он князю.

[¶13] All around burst out laughing.

> Russian: Кругом засмеялись.

[¶14] “What? Surrender her to _you?_” cried Daria Alexeyevna. “To a fellow who comes and bargains for a wife like a moujik! The prince wishes to marry her, and you—”

> Russian: — Это для тебя отступиться-то? — торжествуя, подхватила Дарья Алексеевна. — Ишь, деньги вывалил на стол, мужик! Князь-то замуж берет, а ты безобразничать явился!

[¶15] “So do I, so do I! This moment, if I could! I’d give every farthing I have to do it.”

> Russian: — И я беру! Сейчас беру, сию минуту! Всё отдам...

[¶16] “You drunken moujik,” said Daria Alexeyevna, once more. “You ought to be kicked out of the place.” The laughter became louder than ever.

> Russian: — Ишь, пьяный из кабака, выгнать тебя надо! — в негодовании повторила Дарья Алексеевна. Смех пошел пуще.

[¶17] “Do you hear, prince?” said Nastasia Philipovna. “Do you hear how this moujik of a fellow goes on bargaining for your bride?”

> Russian: — Слышишь, князь, — обратилась к нему Настасья Филипповна, — вот как твою невесту мужик торгует.

[¶18] “He is drunk,” said the prince, quietly, “and he loves you very much.”

> Russian: — Он пьян, — сказал князь. — Он вас очень любит.

[¶19] “Won’t you be ashamed, afterwards, to reflect that your wife very nearly ran away with Rogojin?”

> Russian: — А не стыдно тебе потом будет, что твоя невеста чуть с Рогожиным не уехала?

[¶20] “Oh, you were raving, you were in a fever; you are still half delirious.”

> Russian: — Это вы в лихорадке были; вы и теперь в лихорадке, как в бреду.

[¶21] “And won’t you be ashamed when they tell you, afterwards, that your wife lived at Totski’s expense so many years?”

> Russian: — И не постыдишься, когда потом тебе скажут, что твоя жена у Тоцкого в содержанках жила?

[¶22] “No; I shall not be ashamed of that. You did not so live by your own will.”

> Russian: — Нет, не постыжусь... Вы не по своей воле у Тоцкого были.

[¶23] “And you’ll never reproach me with it?”

> Russian: — И никогда не попрекнешь?

[¶24] “Never.”

> Russian: — Не попрекну.

[¶25] “Take care, don’t commit yourself for a whole lifetime.”

> Russian: — Ну, смотри, за всю жизнь не ручайся!

[¶26] “Nastasia Philipovna.” said the prince, quietly, and with deep emotion, “I said before that I shall esteem your consent to be my wife as a great honour to myself, and shall consider that it is you who will honour me, not I you, by our marriage. You laughed at these words, and others around us laughed as well; I heard them. Very likely I expressed myself funnily, and I may have looked funny, but, for all that, I believe I understand where honour lies, and what I said was but the literal truth. You were about to ruin yourself just now, irrevocably; you would never have forgiven yourself for so doing afterwards; and yet, you are absolutely blameless. It is impossible that your life should be altogether ruined at your age. What matter that Rogojin came bargaining here, and that Gavrila Ardalionovitch would have deceived you if he could? Why do you continually remind us of these facts? I assure you once more that very few could find it in them to act as you have acted this day. As for your wish to go with Rogojin, that was simply the idea of a delirious and suffering brain. You are still quite feverish; you ought to be in bed, not here. You know quite well that if you had gone with Rogojin, you would have become a washer-woman next day, rather than stay with him. You are proud, Nastasia Philipovna, and perhaps you have really suffered so much that you imagine yourself to be a desperately guilty woman. You require a great deal of petting and looking after, Nastasia Philipovna, and I will do this. I saw your portrait this morning, and it seemed quite a familiar face to me; it seemed to me that the portrait-face was calling to me for help. I—I shall respect you all my life, Nastasia Philipovna,” concluded the prince, as though suddenly recollecting himself, and blushing to think of the sort of company before whom he had said all this.

> Russian: — Настасья Филипповна, — сказал князь тихо и как бы с состраданием, — я вам давеча говорил, что за честь приму ваше согласие и что вы мне честь делаете, а не я вам. Вы на эти слова усмехнулись, и кругом, я слышал, тоже смеялись. Я, может быть, смешно очень выразился и был сам смешон, но мне всё казалось, что я... понимаю, в чем честь, и уверен, что я правду сказал. Вы сейчас загубить себя хотели, безвозвратно, потому что вы никогда не простили бы себе потом этого: а вы ни в чем не виноваты. Быть не может, чтобы ваша жизнь совсем уже погибла. Что ж такое, что к вам Рогожин пришел, а Гаврила Ардалионович вас обмануть хотел? Зачем вы беспрестанно про это упоминаете? То, что вы сделали, на то немногие способны, это я вам повторяю, а что вы с Рогожиным ехать хотели, то это вы в болезненном припадке решили. Вы и теперь в припадке, и лучше бы вам идти в постель. Вы завтра же в прачки бы пошли, а не остались бы с Рогожиным. Вы горды, Настасья Филипповна, но, может быть, вы уже до того несчастны, что и действительно виновною себя считаете. За вами нужно много ходить, Настасья Филипповна. Я буду ходить за вами. Я давеча ваш портрет увидал, и точно я знакомое лицо узнал. Мне тотчас показалось, что вы как будто уже звали меня... Я... я вас буду всю жизнь уважать, Настасья Филипповна, — заключил вдруг князь, как бы вдруг опомнившись, покраснев и сообразив, пред какими людьми он это говорит.

[¶27] Ptitsin bowed his head and looked at the ground, overcome by a mixture of feelings. Totski muttered to himself: “He may be an idiot, but he knows that flattery is the best road to success here.” The prince observed Gania’s eyes flashing at him, as though they would gladly annihilate him then and there.

> Russian: Птицын так даже от целомудрия наклонил голову и смотрел в землю. Тоцкий про себя подумал: «Идиот, а знает, что лестью всего лучше возьмешь; натура!». Князь заметил тоже из угла сверкающий взгляд Гани, которым тот как бы хотел испепелить его.

[¶28] “That’s a kind-hearted man, if you like,” said Daria Alexeyevna, whose wrath was quickly evaporating.

> Russian: — Вот так добрый человек! — провозгласила умилившаяся Дарья Алексеевна.

[¶29] “A refined man, but—lost,” murmured the general.

> Russian: — Человек образованный, но погибший! — вполголоса прошептал генерал.

[¶30] Totski took his hat and rose to go. He and the general exchanged glances, making a private arrangement, thereby, to leave the house together.

> Russian: Тоцкий взял шляпу и приготовился встать, чтобы тихонько скрыться. Он и генерал переглянулись, чтобы выйти вместе.

[¶31] “Thank you, prince; no one has ever spoken to me like that before,” began Nastasia Philipovna. “Men have always bargained for me, before this; and not a single respectable man has ever proposed to marry me. Do you hear, Afanasy Ivanovitch? What do _you_ think of what the prince has just been saying? It was almost immodest, wasn’t it? You, Rogojin, wait a moment, don’t go yet! I see you don’t intend to move however. Perhaps I may go with you yet. Where did you mean to take me to?”

> Russian: — Спасибо, князь, со мной так никто не говорил до сих пор, — проговорила Настасья Филипповна, — меня всё торговали, а замуж никто еще не сватал из порядочных людей. Слышали, Афанасий Иваныч? Как вам покажется всё, что князь говорил? Ведь почти что неприлично... Рогожин! Ты погоди уходить-то. Да ты и не уйдешь, я вижу. Может, я еще с тобой отправлюсь. Ты куда везти-то хотел?

[¶32] “To Ekaterinhof,” replied Lebedeff. Rogojin simply stood staring, with trembling lips, not daring to believe his ears. He was stunned, as though from a blow on the head.

> Russian: — В Екатерингоф, — отрапортовал из угла Лебедев, а Рогожин только вздрогнул и смотрел во все глаза, как бы не веря себе. Он совсем отупел, точно от ужасного удара по голове.

[¶33] “What are you thinking of, my dear Nastasia?” said Daria Alexeyevna in alarm. “What are you saying?” “You are not going mad, are you?”

> Russian: — Да что ты, что ты, матушка! Подлинно припадки находят; с ума, что ли, сошла? — вскинулась испуганная Дарья Алексеевна.

[¶34] Nastasia Philipovna burst out laughing and jumped up from the sofa. “You thought I should accept this good child’s invitation to ruin him, did you?” she cried. “That’s Totski’s way, not mine. He’s fond of children. Come along, Rogojin, get your money ready! We won’t talk about marrying just at this moment, but let’s see the money at all events. Come! I may not marry you, either. I don’t know. I suppose you thought you’d keep the money, if I did! Ha, ha, ha! nonsense! I have no sense of shame left. I tell you I have been Totski’s concubine. Prince, you must marry Aglaya Ivanovna, not Nastasia Philipovna, or this fellow Ferdishenko will always be pointing the finger of scorn at you. You aren’t afraid, I know; but I should always be afraid that I had ruined you, and that you would reproach me for it. As for what you say about my doing you honour by marrying you—well, Totski can tell you all about that. You had your eye on Aglaya, Gania, you know you had; and you might have married her if you had not come bargaining. You are all like this. You should choose, once for all, between disreputable women, and respectable ones, or you are sure to get mixed. Look at the general, how he’s staring at me!”

> Russian: — А ты и впрямь думала? — хохоча вскочила с дивана Настасья Филипповна. — Этакого-то младенца сгубить? Да это Афанасию Иванычу в ту ж пору: это он младенцев любит! Едем, Рогожин! Готовь свою пачку! Ничего, что жениться хочешь, а деньги-то все-таки давай. Я за тебя-то еще и не пойду, может быть. Ты думал, как сам жениться хотел, так пачка у тебя и останется? Врешь! Я сама бесстыдница! Я Тоцкого наложницей была... Князь! тебе теперь надо Аглаю Епанчину, а не Настасью Филипповну, а то что — Фердыщенко-то пальцами будет указывать! Ты не боишься, да я буду бояться, что тебя загубила да что потом попрекнешь! А что ты объявляешь, что я честь тебе сделаю, так про то Тоцкий знает. А Аглаю-то Епанчину ты, Ганечка, просмотрел: знал ли ты это? Не торговался бы ты с ней, она непременно бы за тебя вышла! Вот так-то вы все: или с бесчестными, или с честными женщинами знаться — один выбор! А то непременно спутаешься... Ишь, генерал-то смотрит, рот раскрыл...

[¶35] “This is too horrible,” said the general, starting to his feet. All were standing up now. Nastasia was absolutely beside herself.

> Russian: — Это содом, содом! — повторял генерал, вскидывая плечами. Он тоже встал с дивана; все опять были на ногах. Настасья Филипповна была как бы в исступлении,

[¶36] “I am very proud, in spite of what I am,” she continued. “You called me ‘perfection’ just now, prince. A nice sort of perfection to throw up a prince and a million and a half of roubles in order to be able to boast of the fact afterwards! What sort of a wife should I make for you, after all I have said? Afanasy Ivanovitch, do you observe I have really and truly thrown away a million of roubles? And you thought that I should consider your wretched seventy-five thousand, with Gania thrown in for a husband, a paradise of bliss! Take your seventy-five thousand back, sir; you did not reach the hundred thousand. Rogojin cut a better dash than you did. I’ll console Gania myself; I have an idea about that. But now I must be off! I’ve been in prison for ten years. I’m free at last! Well, Rogojin, what are you waiting for? Let’s get ready and go.”

> Russian: — Неужели! — простонал князь, ломая руки. — А ты думал, нет? Я, может быть, и сама гордая, нужды нет, что бесстыдница! Ты меня совершенством давеча называл; хорошо совершенство, что из одной похвальбы, что миллион и княжество растоптала, в трущобу идет! Ну, какая я тебе жена после этого? Афанасий Иваныч, а ведь миллион-то я и в самом деле в окно выбросила! Как же вы думали, что я за Ганечку да за ваши семьдесят пять тысяч за счастье выйти сочту? Семьдесят пять тысяч ты возьми себе, Афанасий Иваныч (и до ста-то не дошел, Рогожин перещеголял!); а Ганечку я утешу сама, мне мысль пришла. А теперь я гулять хочу, я ведь уличная! Я десять лет в тюрьме просидела, теперь мое счастье! Что же ты, Рогожин? Собирайся, едем!

[¶37] “Come along!” shouted Rogojin, beside himself with joy. “Hey! all of you fellows! Wine! Round with it! Fill the glasses!” “Get away!” he shouted frantically, observing that Daria Alexeyevna was approaching to protest against Nastasia’s conduct. “Get away, she’s mine, everything’s mine! She’s a queen, get away!” He was panting with ecstasy. He walked round and round Nastasia Philipovna and told everybody to “keep their distance.” All the Rogojin company were now collected in the drawing-room; some were drinking, some laughed and talked: all were in the highest and wildest spirits. Ferdishenko was doing his best to unite himself to them; the general and Totski again made an attempt to go. Gania, too stood hat in hand ready to go; but seemed to be unable to tear his eyes away from the scene before him.

> Russian: — Едем! — заревел Рогожин, чуть не в исступлении от радости. — Ей вы... кругом... вина! Ух!.. — Припасай вина, я пить буду. А музыка будет? — Будет, будет! Не подходи! — завопил Рогожин в исступлении, увидя, что Дарья Алексеевна подходит к Настасье Филипповне. — Моя! Всё мое! Королева! Конец! Он от радости задыхался; он ходил вокруг Настасьи Филипповны и кричал на всех: «Не подходи!». Вся компания уже набилась в гостиную. Одни пили, другие кричали и хохотали, все были в самом возбужденном и непринужденном состоянии духа. Фердыщенко начинал пробовать к ним пристроиться. Генерал и Тоцкий сделали опять движение поскорее скрыться. Ганя тоже был со шляпой в руке, но он стоял молча и всё еще как бы оторваться не мог от развивавшейся пред ним картины.

[¶38] “Get out, keep your distance!” shouted Rogojin.

> Russian: — Не подходи! — кричал Рогожин.

[¶39] “What are you shouting about there!” cried Nastasia “I’m not yours yet. I may kick you out for all you know I haven’t taken your money yet; there it all is on the table. Here, give me over that packet! Is there a hundred thousand roubles in that one packet? Pfu! what abominable stuff it looks! Oh! nonsense, Daria Alexeyevna; you surely did not expect me to ruin _him?_” (indicating the prince). “Fancy him nursing me! Why, he needs a nurse himself! The general, there, will be his nurse now, you’ll see. Here, prince, look here! Your bride is accepting money. What a disreputable woman she must be! And you wished to marry her! What are you crying about? Is it a bitter dose? Never mind, you shall laugh yet. Trust to time.” (In spite of these words there were two large tears rolling down Nastasia’s own cheeks.) “It’s far better to think twice of it now than afterwards. Oh! you mustn’t cry like that! There’s Katia crying, too. What is it, Katia, dear? I shall leave you and Pasha a lot of things, I’ve laid them out for you already; but good-bye, now. I made an honest girl like you serve a low woman like myself. It’s better so, prince, it is indeed. You’d begin to despise me afterwards—we should never be happy. Oh! you needn’t swear, prince, I shan’t believe you, you know. How foolish it would be, too! No, no; we’d better say good-bye and part friends. I am a bit of a dreamer myself, and I used to dream of you once. Very often during those five years down at his estate I used to dream and think, and I always imagined just such a good, honest, foolish fellow as you, one who should come and say to me: ‘You are an innocent woman, Nastasia Philipovna, and I adore you.’ I dreamt of you often. I used to think so much down there that I nearly went mad; and then this fellow here would come down. He would stay a couple of months out of the twelve, and disgrace and insult and deprave me, and then go; so that I longed to drown myself in the pond a thousand times over; but I did not dare do it. I hadn’t the heart, and now—well, are you ready, Rogojin?”

> Russian: — Да что ты орешь-то! — хохотала на него Настасья Филипповна. — Я еще у себя хозяйка; захочу, еще тебя в толчки выгоню. Я не взяла еще с тебя денег-то, вон они лежат; давай их сюда, всю пачку! Это в этой-то пачке сто тысяч? Фу, какая мерзость! Что ты, Дарья Алексеевна? Да неужто же мне его загубить было? (Она показала на князя). Где ему жениться, ему самому еще няньку надо: вон генерал и будет у него в няньках, — ишь за ним увивается! Смотри, князь, твоя невеста деньги взяла, потому что она распутная, а ты ее брать хотел! Да что ты плачешь-то? Горько, что ли? А ты смейся, по-моему, — продолжала Настасья Филипповна, у которой у самой засверкали две крупные слезы на щеках. — Времени верь — всё пройдет! Лучше теперь одуматься, чем потом... Да что вы всё плачете — вот и Катя плачет! Чего ты, Катя, милая? Я вам с Пашей много оставляю, уже распорядилась, а теперь прощайте! Я тебя, честную девушку, за собой, за распутной, ухаживать заставляла... Этак-то лучше, князь, право лучше, потом презирать меня стал бы, и не было бы нам счастья! Не клянись, не верю! Да и как глупо-то было бы!.. Нет, лучше простимся по-доброму, а то ведь я и сама мечтательница, проку бы не было! Разве я сама о тебе не мечтала? Это ты прав, давно мечтала, еще в деревне у него, пять лет прожила одна-одинехонька; думаешь-думаешь, бывало-то, мечтаешь-мечтаешь, — и вот всё такого, как ты, воображала, доброго, честного, хорошего и такого же глупенького, что вдруг придет да и скажет: «Вы не виноваты, Настасья Филипповна, а я вас обожаю!». Да так, бывало, размечтаешься, что с ума сойдёшь... А тут приедет вот этот: месяца по два гостил в году, опозорит, разобидит, распалит, развратит, уедет, — так тысячу раз в пруд хотела кинуться, да подла была, души не хватало, ну, а теперь... Рогожин, готов?

[¶40] “Ready—keep your distance, all of you!”

> Russian: — Готово! Не подходи!

[¶41] “We’re all ready,” said several of his friends. “The troikas [Sledges drawn by three horses abreast.] are at the door, bells and all.”

> Russian: — Готово! — раздалось несколько голосов. — Тройки ждут с колокольчиками!

[¶42] Nastasia Philipovna seized the packet of bank-notes.

> Russian: Настасья Филипповна схватила в руки пачку.

[¶43] “Gania, I have an idea. I wish to recompense you—why should you lose all? Rogojin, would he crawl for three roubles as far as the Vassiliostrof?”

> Russian: — Ганька, ко мне мысль пришла: я тебя вознаградить хочу, потому за что же тебе всё-то терять? Рогожин, доползет он на Васильевский за три целковых?

[¶44] “Oh, wouldn’t he just!”

> Russian: — Доползет!

[¶45] “Well, look here, Gania. I wish to look into your heart once more, for the last time. You’ve worried me for the last three months—now it’s my turn. Do you see this packet? It contains a hundred thousand roubles. Now, I’m going to throw it into the fire, here—before all these witnesses. As soon as the fire catches hold of it, you put your hands into the fire and pick it out—without gloves, you know. You must have bare hands, and you must turn your sleeves up. Pull it out, I say, and it’s all yours. You may burn your fingers a little, of course; but then it’s a hundred thousand roubles, remember—it won’t take you long to lay hold of it and snatch it out. I shall so much admire you if you put your hands into the fire for my money. All here present may be witnesses that the whole packet of money is yours if you get it out. If you don’t get it out, it shall burn. I will let no one else come; away—get away, all of you—it’s my money! Rogojin has bought me with it. Is it my money, Rogojin?”

> Russian: — Ну, так слушай же, Ганя, я хочу на твою душу в последний раз посмотреть; ты меня сам целых три месяца мучил; теперь мой черед. Видишь ты эту пачку, в ней сто тысяч! Вот я ее сейчас брошу в камин, в огонь, вот при всех, все свидетели! Как только огонь обхватит ее всю — полезай в камин, но только без перчаток, с голыми руками, и рукава отверни, и тащи пачку из огня! Вытащишь — твоя, все сто тысяч твои! Капельку только пальчики обожжешь, — да ведь сто тысяч, подумай! Долго ли выхватить! А я на душу твою полюбуюсь, как ты за моими деньгами в огонь полезешь. Все свидетели, что пачка будет твоя! А не полезешь, так и сгорит; никого не пущу. Прочь! Все прочь! Мои деньги! Я их за мочь у Рогожина взяла. Мои ли деньги, Рогожин?

[¶46] “Yes, my queen; it’s your own money, my joy.”

> Russian: — Твои, радость! Твои, королева!

[¶47] “Get away then, all of you. I shall do as I like with my own—don’t meddle! Ferdishenko, make up the fire, quick!”

> Russian: — Ну, так все прочь, что хочу, то и делаю! Не мешать! Фердыщенко, поправьте огонь!

[¶48] “Nastasia Philipovna, I can’t; my hands won’t obey me,” said Ferdishenko, astounded and helpless with bewilderment.

> Russian: — Настасья Филипповна, руки не подымаются! — отвечал ошеломленный Фердыщенко.

[¶49] “Nonsense,” cried Nastasia Philipovna, seizing the poker and raking a couple of logs together. No sooner did a tongue of flame burst out than she threw the packet of notes upon it.

> Russian: — Э-эх! — крикнула Настасья Филипповна, схватила каминные щипцы, разгребла два тлевшие полена и, чуть только вспыхнул огонь, бросила на него пачку.

[¶50] Everyone gasped; some even crossed themselves.

> Russian: Крик раздался кругом; многие даже перекрестились.

[¶51] “She’s mad—she’s mad!” was the cry.

> Russian: — С ума сошла, с ума сошла! — кричали кругом.

[¶52] “Oughtn’t-oughtn’t we to secure her?” asked the general of Ptitsin, in a whisper; “or shall we send for the authorities? Why, she’s mad, isn’t she—isn’t she, eh?” “N-no, I hardly think she is actually mad,” whispered Ptitsin, who was as white as his handkerchief, and trembling like a leaf. He could not take his eyes off the smouldering packet. “She’s mad surely, isn’t she?” the general appealed to Totski.

> Russian: — Не... не... связать ли нам ее? — шепнул генерал Птицыну, — или не послать ли... С ума ведь сошла, ведь сошла? Сошла? — Н-нет, это, может быть, не совсем сумасшествие, — прошептал бледный как платок и дрожащий Птицын, не в силах отвести глаз своих от затлевшейся пачки. — Сумасшедшая? Ведь сумасшедшая? — приставал генерал к Тоцкому.

[¶53] “I told you she wasn’t an ordinary woman,” replied the latter, who was as pale as anyone.

> Russian: — Я вам говорил, что _колоритная_ женщина, — пробормотал тоже отчасти побледневший Афанасий Иванович.

[¶54] “Oh, but, positively, you know—a hundred thousand roubles!”

> Russian: — Но ведь, однако ж, сто тысяч!...

[¶55] “Goodness gracious! good heavens!” came from all quarters of the room. All now crowded round the fire and thronged to see what was going on; everyone lamented and gave vent to exclamations of horror and woe. Some jumped up on chairs in order to get a better view. Daria Alexeyevna ran into the next room and whispered excitedly to Katia and Pasha. The beautiful German disappeared altogether.

> Russian: — Господи, господи! — раздавалось кругом. Все затеснились вокруг камина, все лезли смотреть, все восклицали... Иные даже вскочили на стулья, чтобы смотреть через головы. Дарья Алексеевна выскочила в другую комнату и в страхе шепталась о чем-то с Катей и с Пашей. Красавица немка убежала.

[¶56] “My lady! my sovereign!” lamented Lebedeff, falling on his knees before Nastasia Philipovna, and stretching out his hands towards the fire; “it’s a hundred thousand roubles, it is indeed, I packed it up myself, I saw the money! My queen, let me get into the fire after it—say the word—I’ll put my whole grey head into the fire for it! I have a poor lame wife and thirteen children. My father died of starvation last week. Nastasia Philipovna, Nastasia Philipovna!” The wretched little man wept, and groaned, and crawled towards the fire.

> Russian: — Матушка! Королевна! Всемогущая! — вопил Лебедев, ползая на коленках перед Настасьей Филипповной и простирая руки к камину. — Сто тысяч! Сто тысяч! Сам видел, при мне упаковывали! Матушка! Милостивая! Повели мне в камин: весь влезу, всю голову свою седую в огонь вложу!.. Больная жена без ног, тринадцать человек детей — всё сироты, отца схоронил на прошлой неделе, голодный сидит, Настасья Филипповна!! — и, провопив, он пополз было в камин.

[¶57] “Away, out of the way!” cried Nastasia. “Make room, all of you! Gania, what are you standing there for? Don’t stand on ceremony. Put in your hand! There’s your whole happiness smouldering away, look! Quick!”

> Russian: — Прочь! — закричала Настасья Филипповна, отталкивая его. — Расступитесь все! Ганя, чего же ты стоишь? Не стыдись! Полезай! Твое счастье!

[¶58] But Gania had borne too much that day, and especially this evening, and he was not prepared for this last, quite unexpected trial. The crowd parted on each side of him and he was left face to face with Nastasia Philipovna, three paces from her. She stood by the fire and waited, with her intent gaze fixed upon him. Gania stood before her, in his evening clothes, holding his white gloves and hat in his hand, speechless and motionless, with arms folded and eyes fixed on the fire. A silly, meaningless smile played on his white, death-like lips. He could not take his eyes off the smouldering packet; but it appeared that something new had come to birth in his soul—as though he were vowing to himself that he would bear this trial. He did not move from his place. In a few seconds it became evident to all that he did not intend to rescue the money.

> Russian: Но Ганя уже слишком много вынес в этот день и в этот вечер и к этому последнему неожиданному испытанию был не приготовлен. Толпа расступилась пред ними на две половины, и он остался глаз на глаз с Настасьей Филипповной, в трех шагах от нее расстояния. Она стояла у самого камина и ждала, не спуская с него огненного, пристального взгляда. Ганя, во фраке, со шляпой в руке и с перчатками, стоял пред нею молча и безответно, скрестив руки и смотря на огонь. Безумная улыбка бродила на его бледном как платок лице. Правда, он не мог отвести глаз от огня, от затлевшейся пачки; но, казалось, что-то новое взошло ему в душу; как будто он поклялся выдержать пытку; он не двигался с места; через несколько мгновений всем стало ясно, что он не пойдет за пачкой, не хочет идти.

[¶59] “Hey! look at it, it’ll burn in another minute or two!” cried Nastasia Philipovna. “You’ll hang yourself afterwards, you know, if it does! I’m not joking.”

> Russian: — Эй, сгорят, тебя же застыдят, — кричала ему Настасья Филипповна, — ведь после повесишься, я не шучу!

[¶60] The fire, choked between a couple of smouldering pieces of wood, had died down for the first few moments after the packet was thrown upon it. But a little tongue of fire now began to lick the paper from below, and soon, gathering courage, mounted the sides of the parcel, and crept around it. In another moment, the whole of it burst into flames, and the exclamations of woe and horror were redoubled.

> Russian: Огонь, вспыхнувший вначале между двумя дотлевавшими головнями, сперва было потух, когда упала на него и придавила его пачка. Но маленькое синее пламя еще цеплялось снизу за один угол нижней головешки. Наконец тонкий, длинный язычок огня лизнул и пачку, огонь прицепился и побежал вверх по бумаге по углам, и вдруг вся пачка вспыхнула в камине, и яркое пламя рванулось вверх. Все ахнули.

[¶61] “Nastasia Philipovna!” lamented Lebedeff again, straining towards the fireplace; but Rogojin dragged him away, and pushed him to the rear once more.

> Russian: — Матушка! — всё еще вопил Лебедев, опять порываясь вперед, но Рогожин оттащил и оттолкнул его снова.

[¶62] The whole of Rogojin’s being was concentrated in one rapturous gaze of ecstasy. He could not take his eyes off Nastasia. He stood drinking her in, as it were. He was in the seventh heaven of delight.

> Russian: Сам Рогожин весь обратился в один неподвижный взгляд. Он оторваться не мог от Настасьи Филипповны, он упивался, он был на седьмом небе.

[¶63] “Oh, what a queen she is!” he ejaculated, every other minute, throwing out the remark for anyone who liked to catch it. “That’s the sort of woman for me! Which of you would think of doing a thing like that, you blackguards, eh?” he yelled. He was hopelessly and wildly beside himself with ecstasy.

> Russian: — Вот это так королева! — повторял он поминутно, обращаясь кругом к кому ни попало. — Вот это так по-нашему! — вскрикивал он, не помня себя. — Ну, кто из вас, мазурики, такую штуку сделает, а?

[¶64] The prince watched the whole scene, silent and dejected.

> Russian: Князь наблюдал грустно и молча.

[¶65] “I’ll pull it out with my teeth for one thousand,” said Ferdishenko.

> Russian: — Я зубами выхвачу за одну только тысячу! — предложил было Фердыщенко.

[¶66] “So would I,” said another, from behind, “with pleasure. Devil take the thing!” he added, in a tempest of despair, “it will all be burnt up in a minute—It’s burning, it’s burning!”

> Russian: — Зубами-то и я бы сумел! — проскрежетал кулачный господин сзади всех в припадке решительного отчаяния. — Ч-черрт возьми! Горит, всё сгорит! — вскричал он, увидев пламя.

[¶67] “It’s burning, it’s burning!” cried all, thronging nearer and nearer to the fire in their excitement.

> Russian: — Горит, горит! — кричали все в один голос, почти все тоже порываясь к камину.

[¶68] “Gania, don’t be a fool! I tell you for the last time.”

> Russian: — Ганя, не ломайся, в последний раз говорю!

[¶69] “Get on, quick!” shrieked Ferdishenko, rushing wildly up to Gania, and trying to drag him to the fire by the sleeve of his coat. “Get it, you dummy, it’s burning away fast! Oh—_damn_ the thing!”

> Russian: — Полезай! — заревел Фердыщенко, бросаясь к Гане в решительном исступлении и дергая его за рукав, — полезай, фанфаронишка! Сгорит! О, пр-р-роклятый!

[¶70] Gania hurled Ferdishenko from him; then he turned sharp round and made for the door. But he had not gone a couple of steps when he tottered and fell to the ground.

> Russian: Ганя с силой оттолкнул Фердыщенка, повернулся и пошел к дверям; но, не сделав и двух шагов, зашатался и грохнулся об пол.

[¶71] “He’s fainted!” the cry went round.

> Russian: — Обморок! — закричали кругом.

[¶72] “And the money’s burning still,” Lebedeff lamented.

> Russian: — Матушка, сгорят! — вопил Лебедев.

[¶73] “Burning for nothing,” shouted others.

> Russian: — Даром сгорят! — ревели со всех сторон.

[¶74] “Katia-Pasha! Bring him some water!” cried Nastasia Philipovna. Then she took the tongs and fished out the packet.

> Russian: — Катя, Паша, воды ему, спирту! — крикнула Настасья Филипповна, схватила каминные щипцы и выхватила пачку.

[¶75] Nearly the whole of the outer covering was burned away, but it was soon evident that the contents were hardly touched. The packet had been wrapped in a threefold covering of newspaper, and the notes were safe. All breathed more freely.

> Russian: Вся почти наружная бумага обгорела и тлела, но тотчас же было видно, что внутренность была не тронута. Пачка была обернута в тройной газетный лист, и деньги были целы. Все вздохнули свободнее.

[¶76] “Some dirty little thousand or so may be touched,” said Lebedeff, immensely relieved, “but there’s very little harm done, after all.”

> Russian: — Разве только тысчоночка какая-нибудь поиспортилась, а остальные все целы, — с умилением выговорил Лебедев.

[¶77] “It’s all his—the whole packet is for him, do you hear—all of you?” cried Nastasia Philipovna, placing the packet by the side of Gania. “He restrained himself, and didn’t go after it; so his self-respect is greater than his thirst for money. All right—he’ll come to directly—he must have the packet or he’ll cut his throat afterwards. There! He’s coming to himself. General, Totski, all of you, did you hear me? The money is all Gania’s. I give it to him, fully conscious of my action, as recompense for—well, for anything he thinks best. Tell him so. Let it lie here beside him. Off we go, Rogojin! Goodbye, prince. I have seen a man for the first time in my life. Goodbye, Afanasy Ivanovitch—and thanks!”

> Russian: — Все его! Вся пачка его! Слышите господа! — провозгласила Настасья Филипповна, кладя пачку возле Гани. — А не пошел-таки, выдержал! Значит, самолюбия еще больше, чем жажды денег. Ничего, очнется! А то бы зарезал, пожалуй... Вон уж и приходит в себя. Генерал, Иван Петрович, Дарья Алексеевна, Катя, Паша, Рогожин, слышали? Пачка его, Ганина. Я отдаю ему в полную собственность, в вознаграждение... ну, там, чего бы то ни было! Скажите ему. Пусть тут подле него и лежит... Рогожин, марш! Прощай, князь, в первый раз человека видела! Прощайте, Афанасий Иванович, merci!

[¶78] The Rogojin gang followed their leader and Nastasia Philipovna to the entrance-hall, laughing and shouting and whistling. In the hall the servants were waiting, and handed her her fur cloak. Martha, the cook, ran in from the kitchen. Nastasia kissed them all round.

> Russian: Вся рогожинская ватага с шумом, с громом, с криками пронеслась по комнатам к выходу вслед за Рогожиным и Настасьей Филипповной. В зале девушки подали ей шубу; кухарка Марфа прибежала из кухни. Настасья Филипповна всех их перецеловала.

[¶79] “Are you really throwing us all over, little mother? Where, where are you going to? And on your birthday, too!” cried the four girls, crying over her and kissing her hands.

> Russian: — Да неужто, матушка, вы нас совсем покидаете? Да куда же вы пойдете? И еще в день рождения, в такой день! — спрашивали расплакавшиеся девушки, целуя у ней руки.

[¶80] “I am going out into the world, Katia; perhaps I shall be a laundress. I don’t know. No more of Afanasy Ivanovitch, anyhow. Give him my respects. Don’t think badly of me, girls.”

> Russian: — На улицу пойду, Катя, ты слышала, там мне и место, а не то в прачки! Довольно с Афанасием Ивановичем! Кланяйтесь ему от меня, а меня не поминайте лихом...

[¶81] The prince hurried down to the front gate where the party were settling into the troikas, all the bells tinkling a merry accompaniment the while. The general caught him up on the stairs:

> Russian: Князь стремглав бросился к подъезду, где все рассаживались на четырех тройках с колокольчиками. Генерал успел догнать его еще на лестнице.

[¶82] “Prince, prince!” he cried, seizing hold of his arm, “recollect yourself! Drop her, prince! You see what sort of a woman she is. I am speaking to you like a father.”

> Russian: — Помилуй, князь, опомнись! — говорил он, хватая его за руку, — брось! Видишь, какая она! Как отец говорю...

[¶83] The prince glanced at him, but said nothing. He shook himself free, and rushed on downstairs.

> Russian: Князь поглядел на него, но, не сказав ни слова, вырвался и побежал вниз.

[¶84] The general was just in time to see the prince take the first sledge he could get, and, giving the order to Ekaterinhof, start off in pursuit of the troikas. Then the general’s fine grey horse dragged that worthy home, with some new thoughts, and some new hopes and calculations developing in his brain, and with the pearls in his pocket, for he had not forgotten to bring them along with him, being a man of business. Amid his new thoughts and ideas there came, once or twice, the image of Nastasia Philipovna. The general sighed. “I’m sorry, really sorry,” he muttered. “She’s a ruined woman. Mad! mad! However, the prince is not for Nastasia Philipovna now,—perhaps it’s as well.”

> Russian: У подъезда, от которого только что откатили тройки, генерал разглядел, что князь схватил первого извозчика и крикнул ему в Екатерингоф, вслед за тройками. Затем подкатил генеральский серенький рысачок и увлек генерала домой, с новыми надеждами и расчетами и с давешним жемчугом, который генерал все-таки не забыл взять с собой. Между расчетами мелькнул ему раза два и соблазнительный образ Настасьи Филипповны; генерал вздохнул: — Жаль! Искренно жаль! Погибшая женщина! Женщина сумасшедшая!.. Ну-с, а князю теперь не Настасью Филипповну надо...

[¶85] Two more of Nastasia’s guests, who walked a short distance together, indulged in high moral sentiments of a similar nature.

> Russian: В этом же роде несколько нравоучительных и напутственных слов произнесено было и другими двумя собеседниками из гостей Настасьи Филипповны, рассудившими пройти несколько пешком.

[¶86] “Do you know, Totski, this is all very like what they say goes on among the Japanese?” said Ptitsin. “The offended party there, they say, marches off to his insulter and says to him, ‘You insulted me, so I have come to rip myself open before your eyes;’ and with these words he does actually rip his stomach open before his enemy, and considers, doubtless, that he is having all possible and necessary satisfaction and revenge. There are strange characters in the world, sir!”

> Russian: — Знаете, Афанасий Иванович, это, как говорят, у японцев в этом роде бывает, — говорил Иван Петрович Птицын, — обиженный там будто бы идет к обидчику и говорит ему: «Ты меня обидел, за это я пришел распороть в твоих глазах свой живот», и с этими словами действительно распарывает в глазах обидчика свой живот и чувствует, должно быть, чрезвычайное удовлетворение, точно и в самом деле отметил. Странные бывают на свете характеры, Афанасий Иванович!

[¶87] “H’m! and you think there was something of this sort here, do you? Dear me—a very remarkable comparison, you know! But you must have observed, my dear Ptitsin, that I did all I possibly could. I could do no more than I did. And you must admit that there are some rare qualities in this woman. I felt I could not speak in that Bedlam, or I should have been tempted to cry out, when she reproached me, that she herself was my best justification. Such a woman could make anyone forget all reason—everything! Even that moujik, Rogojin, you saw, brought her a hundred thousand roubles! Of course, all that happened tonight was ephemeral, fantastic, unseemly—yet it lacked neither colour nor originality. My God! What might not have been made of such a character combined with such beauty! Yet in spite of all efforts—in spite of all education, even—all those gifts are wasted! She is an uncut diamond.... I have often said so.”

> Russian: — А вы думаете, что и тут в этом роде было, — ответил с улыбкой Афанасий Иванович, — гм! Вы, однако ж, остроумно... и прекрасное сравнение привели. Но вы видели, однако же, сами, милейший Иван Петрович, что я сделал всё, что мог, не могу же я сверх возможного, согласитесь сами? Но согласитесь, однако ж, и с тем, что в этой женщине присутствовали капитальные достоинства... блестящие черты. Я давеча ей крикнуть даже хотел, если бы мог только себе это позволить при этом содоме, что она сама есть самое лучшее мое оправдание на все ее обвинения. Ну кто не пленился бы иногда этою женщиной до забвения рассудка и... всего? Смотрите, этот мужик, Рогожин, сто тысяч ей приволок! Положим, это всё, что случилось там теперь, — эфемерно, романтично, неприлично, но зато колоритно, зато оригинально, согласитесь сами. Боже, что бы могло быть из такого характера и при такой красоте! Но, несмотря на все усилия, на образование даже, — всё погибло! Нешлифованный алмаз — я несколько раз говорил это...

[¶88] And Afanasy Ivanovitch heaved a deep sigh.

> Russian: И Афанасий Иванович глубоко вздохнул.