It was late now, nearly half-past two, and the prince did not find General Epanchin at home. He left a card, and determined to look up Colia, who had a room at a small hotel near. Colia was not in, but he was informed that he might be back shortly, and had left word that if he were not in by half-past three it was to be understood that he had gone to Pavlofsk to General Epanchin’s, and would dine there. The prince decided to wait till half-past three, and ordered some dinner. At half-past three there was no sign of Colia. The prince waited until four o’clock, and then strolled off mechanically wherever his feet should carry him. In early summer there are often magnificent days in St. Petersburg—bright, hot and still. This happened to be such a day. For some time the prince wandered about without aim or object. He did not know the town well. He stopped to look about him on bridges, at street corners. He entered a confectioner’s shop to rest, once. He was in a state of nervous excitement and perturbation; he noticed nothing and no one; and he felt a craving for solitude, to be alone with his thoughts and his emotions, and to give himself up to them passively. He loathed the idea of trying to answer the questions that would rise up in his heart and mind. “I am not to blame for all this,” he thought to himself, half unconsciously.
Было уже поздно, почти половина третьего, и Епанчина князь не застал дома. Оставив карточку, он решился сходить в гостиницу «Весы» и спросить там Колю; если же там нет его — оставить ему записку. В «Весах» сказали ему, что Николай Ардалионович «вышли еще поутру-с, но, уходя, предуведомили, что если на случай придут кто их спрашивать, то чтоб известить, что они-с к трем часам, может быть, и придут-с. Если же до половины четвертого их здесь не окажется — значит, в Павловск с поездом отправились, на дачу к генеральше Епанчиной-с, и уж там, значит, и откушают-с». Князь сел дожидаться и кстати спросил себе обедать. К половине четвертого и даже к четырем часам Коля не явился. Князь вышел и направился машинально куда глаза глядят. В начале лета в Петербурге случаются иногда прелестные дни — светлые, жаркие, тихие. Как нарочно, этот день был одним из таких редких дней. Несколько времени князь бродил без цели. Город ему был мало знаком. Он останавливался иногда на перекрестках улиц пред иными домами, на площадях, на мостах; однажды зашел отдохнуть в одну кондитерскую. Иногда с большим любопытством начинал всматриваться в прохожих; но чаще всего не замечал ни прохожих, ни где именно он идет. Он был в мучительном напряжении и беспокойстве и в то же самое время чувствовал необыкновенную потребность уединения. Ему хотелось быть одному и отдаться всему этому страдательному напряжению совершенно пассивно, не ища ни малейшего выхода. Он с отвращением не хотел разрешать нахлынувших в его душу и сердце вопросов. «Что же, разве я виноват во всем этом?» — бормотал он про себя, почти не сознавая своих слов.
Towards six o’clock he found himself at the station of the Tsarsko-Selski railway. He was tired of solitude now; a new rush of feeling took hold of him, and a flood of light chased away the gloom, for a moment, from his soul. He took a ticket to Pavlofsk, and determined to get there as fast as he could, but something stopped him; a reality, and not a fantasy, as he was inclined to think it. He was about to take his place in a carriage, when he suddenly threw away his ticket and came out again, disturbed and thoughtful. A few moments later, in the street, he recalled something that had bothered him all the afternoon. He caught himself engaged in a strange occupation which he now recollected he had taken up at odd moments for the last few hours—it was looking about all around him for something, he did not know what. He had forgotten it for a while, half an hour or so, and now, suddenly, the uneasy search had recommenced.
К шести часам он очутился на дебаркадере Царскосельской железной дороги. Уединение скоро стало ему невыносимо; новый порыв горячо охватил его сердце, и на мгновение ярким светом озарился мрак, в котором тосковала душа его. Он взял билет в Павловск и с нетерпением спешил уехать; но, уж конечно, его что-то преследовало, и это была действительность, а не фантазия, как, может быть, он наклонен был думать. Почти уже садясь к вагон, он вдруг бросил только что взятый билет на пол и вышел обратно из воксала, смущенный и задумчивый. Несколько времени спустя, на улице, он вдруг как бы что-то припомнил, как бы что-то внезапно сообразил, очень странное, что-то уж долго его беспокоившее. Ему вдруг пришлось сознательно поймать себя на одном занятии, уже давно продолжавшемся, но которого он всё не замечал до самой этой минуты: вот уже несколько часов, еще даже в «Весах», кажется даже и до «Весов», он нет-нет и вдруг начинал как бы искать чего-то кругом себя. И забудет, даже надолго, на полчаса, и вдруг опять оглянется с беспокойством и ищет кругом.
But he had hardly become conscious of this curious phenomenon, when another recollection suddenly swam through his brain, interesting him for the moment, exceedingly. He remembered that the last time he had been engaged in looking around him for the unknown something, he was standing before a cutler’s shop, in the window of which were exposed certain goods for sale. He was extremely anxious now to discover whether this shop and these goods really existed, or whether the whole thing had been a hallucination. He felt in a very curious condition today, a condition similar to that which had preceded his fits in bygone years. He remembered that at such times he had been particularly absentminded, and could not discriminate between objects and persons unless he concentrated special attention upon them. He remembered seeing something in the window marked at sixty copecks. Therefore, if the shop existed and if this object were really in the window, it would prove that he had been able to concentrate his attention on this article at a moment when, as a general rule, his absence of mind would have been too great to admit of any such concentration; in fact, very shortly after he had left the railway station in such a state of agitation. So he walked back looking about him for the shop, and his heart beat with intolerable impatience. Ah! here was the very shop, and there was the article marked “60 cop.” Of course, it’s sixty copecks, he thought, and certainly worth no more. This idea amused him and he laughed. But it was a hysterical laugh; he was feeling terribly oppressed. He remembered clearly that just here, standing before this window, he had suddenly turned round, just as earlier in the day he had turned and found the dreadful eyes of Rogojin fixed upon him. Convinced, therefore, that in this respect at all events he had been under no delusion, he left the shop and went on. This must be thought out; it was clear that there had been no hallucination at the station then, either; something had actually happened to him, on both occasions; there was no doubt of it. But again a loathing for all mental exertion overmastered him; he would not think it out now, he would put it off and think of something else. He remembered that during his epileptic fits, or rather immediately preceding them, he had always experienced a moment or two when his whole heart, and mind, and body seemed to wake up to vigour and light; when he became filled with joy and hope, and all his anxieties seemed to be swept away for ever; these moments were but presentiments, as it were, of the one final second (it was never more than a second) in which the fit came upon him. That second, of course, was inexpressible. When his attack was over, and the prince reflected on his symptoms, he used to say to himself: “These moments, short as they are, when I feel such extreme consciousness of myself, and consequently more of life than at other times, are due only to the disease—to the sudden rupture of normal conditions. Therefore they are not really a higher kind of life, but a lower.” This reasoning, however, seemed to end in a paradox, and lead to the further consideration:—“What matter though it be only disease, an abnormal tension of the brain, if when I recall and analyze the moment, it seems to have been one of harmony and beauty in the highest degree—an instant of deepest sensation, overflowing with unbounded joy and rapture, ecstatic devotion, and completest life?” Vague though this sounds, it was perfectly comprehensible to Muishkin, though he knew that it was but a feeble expression of his sensations. That there was, indeed, beauty and harmony in those abnormal moments, that they really contained the highest synthesis of life, he could not doubt, nor even admit the possibility of doubt. He felt that they were not analogous to the fantastic and unreal dreams due to intoxication by hashish, opium or wine. Of that he could judge, when the attack was over. These instants were characterized—to define it in a word—by an intense quickening of the sense of personality. Since, in the last conscious moment preceding the attack, he could say to himself, with full understanding of his words: “I would give my whole life for this one instant,” then doubtless to him it really was worth a lifetime. For the rest, he thought the dialectical part of his argument of little worth; he saw only too clearly that the result of these ecstatic moments was stupefaction, mental darkness, idiocy. No argument was possible on that point. His conclusion, his estimate of the “moment,” doubtless contained some error, yet the reality of the sensation troubled him. What’s more unanswerable than a fact? And this fact had occurred. The prince had confessed unreservedly to himself that the feeling of intense beatitude in that crowded moment made the moment worth a lifetime. “I feel then,” he said one day to Rogojin in Moscow, “I feel then as if I understood those amazing words—‘There shall be no more time.’” And he added with a smile: “No doubt the epileptic Mahomet refers to that same moment when he says that he visited all the dwellings of Allah, in less time than was needed to empty his pitcher of water.” Yes, he had often met Rogojin in Moscow, and many were the subjects they discussed. “He told me I had been a brother to him,” thought the prince. “He said so today, for the first time.”
Но только что он заметил в себе это болезненное и до сих пор совершенно бессознательное движение, так давно уже овладевшее им, как вдруг мелькнуло перед ним и другое воспоминание, чрезвычайно заинтересовавшее его: ему вспомнилось, что в ту минуту, когда он заметил, что всё ищет чего-то кругом себя, он стоял на тротуаре у окна одной лавки и с большим любопытством разглядывал товар, выставленный в окне. Ему захотелось теперь непременно проверить: действительно ли он стоял сейчас, может быть, всего пять минут назад, пред окном этой лавки, не померещилось ли ему, не смешал ли он чего? Существует ли в самом деле эта лавка и этот товар? Ведь он и в самом деле чувствует себя сегодня в особенно болезненном настроении, почти в том же, какое бывало с ним прежде при начале припадков его прежней болезни. Он знал, что в такое предприпадочное время он бывает необыкновенно рассеян и часто даже смешивает предметы и лица, если глядит на них без особого, напряженного внимания. Но была и особенная причина, почему ему уж так очень захотелось проверить, стоял ли он тогда перед лавкой: в числе вещей, разложенных напоказ в окне лавки, была одна вещь, на которую он смотрел и которую даже оценил в шестьдесят копеек серебром, он помнил это, несмотря на всю свою рассеянность и тревогу. Следовательно, если эта лавка существует и вещь эта действительно выставлена в числе товаров, то, стало быть, собственно для этой вещи и останавливался. Значит, эта вещь заключала в себе такой сильный для него интерес, что привлекла его внимание даже в то самое время, когда он был в таком тяжелом смущении, только что выйдя из воксала железной дороги. Он шел, почти в тоске смотря направо, и сердце его билось от беспокойного нетерпения. Но вот эта лавка, он нашел ее наконец! Он уже был в пятистах шагах от нее, когда вздумал воротиться. Вот и этот предмет в шестьдесят копеек; «конечно, в шестьдесят копеек, не стоит больше!» — подтвердил он теперь и засмеялся. Но он засмеялся истерически; ему стало очень тяжело. Он ясно вспомнил теперь, что именно тут, стоя пред этим окном, он вдруг обернулся, точно давеча, когда поймал на себе глаза Рогожина. Уверившись, что он не ошибся (в чем, впрочем, он и до поверки был совершенно уверен), он бросил лавку и поскорее пошел от нее. Всё это надо скорее обдумать, непременно; теперь ясно было, что ему не померещилось и в воксале, что с ним случилось непременно что-то действительное и непременно связанное со всем этим прежним его беспокойством. Но какое-то внутреннее непобедимое отвращение опять пересилило: он не захотел ничего обдумывать, он не стал обдумывать; он задумался совсем о другом. Он задумался, между прочим, о том, что в эпилептическом состоянии его была одна степень почти пред самым припадком (если только припадок приходил наяву), когда вдруг, среди грусти, душевного мрака, давления, мгновениями как бы воспламенялся его мозг и с необыкновенным порывом напрягались разом все жизненные силы его. Ощущение жизни, самосознания почти удесятерялось в эти мгновения, продолжавшиеся как молния. Ум, сердце озарялись необыкновенным светом; все волнения, все сомнения его, все беспокойства как бы умиротворялись разом, разрешались в какое-то высшее спокойствие, полное ясной, гармоничной радости и надежды, полное разума и окончательной причины. Но эти моменты, эти проблески были еще только предчувствием той окончательной секунды (никогда не более секунды), с которой начинался самый припадок. Эта секунда была, конечно, невыносима. Раздумывая об этом мгновении впоследствии, уже в здоровом состоянии, он часто говорил сам себе: что ведь все эти молнии и проблески высшего самоощущения и самосознания, а стало быть и «высшего бытия», не что иное, как болезнь, как нарушение нормального состояния, а если так, то это вовсе не высшее бытие, а, напротив, должно быть причислено к самому низшему. И, однако же, он все-таки дошел наконец до чрезвычайно парадоксального вывода: «Что же в том, что это болезнь? — решил он наконец. — Какое до того дело, что это напряжение ненормальное, если самый результат, если минута ощущения, припоминаемая и рассматриваемая уже в здоровом состоянии, оказывается в высшей степени гармонией, красотой, дает неслыханное и негаданное дотоле чувство полноты, меры, примирения и восторженного молитвенного слития с самым высшим синтезом жизни?». Эти туманные выражения казались ему самому очень понятными, хотя еще слишком слабыми. В том же, что это действительно «красота и молитва», что это действительно «высший синтез жизни», в этом он сомневаться не мог, да и сомнений не мог допустить. Ведь не видения же какие-нибудь снились ему в этот момент, как от хашиша, опиума или вина, унижающие рассудок и искажающие душу, ненормальные и несуществующие? Об этом он здраво мог судить по окончании болезненного состояния. Мгновения эти были именно одним только необыкновенным усилением самосознания, — если бы надо было выразить это состояние одним словом, — самосознания и в то же время самоощущения в высшей степени непосредственного. Если в ту секунду, то есть в самый последний сознательный момент пред припадком, ему случалось успевать ясно и сознательно сказать себе: «Да, за этот момент можно отдать всю жизнь!», — то, конечно, этот момент сам по себе и стоил всей жизни. Впрочем, за диалектическую часть своего вывода он не стоял: отупение, душевный мрак, идиотизм стояли пред ним ярким последствием этих «высочайших минут». Серьезно, разумеется, он не стал бы спорить. В выводе, то есть в его оценке этой минуты, без сомнения, заключалась ошибка, но действительность ощущения все-таки несколько смущала его. Что же в самом деле делать с действительностью? Ведь это самое бывало же, ведь он сам же успевал сказать себе в ту самую секунду, что эта секунда, по беспредельному счастию, им вполне ощущаемому, пожалуй, и могла бы стоить всей жизни. «В этот момент, — как говорил он однажды Рогожину, в Москве, во время их тамошних сходок, — в этот момент мне как-то становится понятно необычайное слово о том, что времени больше не будет. Вероятно, — прибавил он, улыбаясь, — это та же самая секунда, в которую не успел пролиться опрокинувшийся кувшин с водой эпилептикa Магомета, успевшего, однако, в ту самую секунду обозреть все жилища Аллаховы». Да, в Москве они часто сходились с Рогожиным и говорили не об одном этом. «Рогожин давеча сказал, что я был тогда ему братом; он это в первый раз сегодня сказал», — подумал князь про себя.
He was sitting in the Summer Garden on a seat under a tree, and his mind dwelt on the matter. It was about seven o’clock, and the place was empty. The stifling atmosphere foretold a storm, and the prince felt a certain charm in the contemplative mood which possessed him. He found pleasure, too, in gazing at the exterior objects around him. All the time he was trying to forget some thing, to escape from some idea that haunted him; but melancholy thoughts came back, though he would so willingly have escaped from them. He remembered suddenly how he had been talking to the waiter, while he dined, about a recently committed murder which the whole town was discussing, and as he thought of it something strange came over him. He was seized all at once by a violent desire, almost a temptation, against which he strove in vain. He jumped up and walked off as fast as he could towards the “Petersburg Side.” [One of the quarters of St. Petersburg.] He had asked someone, a little while before, to show him which was the Petersburg Side, on the banks of the Neva. He had not gone there, however; and he knew very well that it was of no use to go now, for he would certainly not find Lebedeff’s relation at home. He had the address, but she must certainly have gone to Pavlofsk, or Colia would have let him know. If he were to go now, it would merely be out of curiosity, but a sudden, new idea had come into his head. However, it was something to move on and know where he was going. A minute later he was still moving on, but without knowing anything. He could no longer think out his new idea. He tried to take an interest in all he saw; in the sky, in the Neva. He spoke to some children he met. He felt his epileptic condition becoming more and more developed. The evening was very close; thunder was heard some way off. The prince was haunted all that day by the face of Lebedeff’s nephew whom he had seen for the first time that morning, just as one is haunted at times by some persistent musical refrain. By a curious association of ideas, the young man always appeared as the murderer of whom Lebedeff had spoken when introducing him to Muishkin. Yes, he had read something about the murder, and that quite recently. Since he came to Russia, he had heard many stories of this kind, and was interested in them. His conversation with the waiter, an hour ago, chanced to be on the subject of this murder of the Zemarins, and the latter had agreed with him about it. He thought of the waiter again, and decided that he was no fool, but a steady, intelligent man: though, said he to himself, “God knows what he may really be; in a country with which one is unfamiliar it is difficult to understand the people one meets.” He was beginning to have a passionate faith in the Russian soul, however, and what discoveries he had made in the last six months, what unexpected discoveries! But every soul is a mystery, and depths of mystery lie in the soul of a Russian. He had been intimate with Rogojin, for example, and a brotherly friendship had sprung up between them—yet did he really know him? What chaos and ugliness fills the world at times! What a self-satisfied rascal is that nephew of Lebedeff’s! “But what am I thinking,” continued the prince to himself. “Can he really have committed that crime? Did he kill those six persons? I seem to be confusing things... how strange it all is.... My head goes round... And Lebedeff’s daughter—how sympathetic and charming her face was as she held the child in her arms! What an innocent look and child-like laugh she had! It is curious that I had forgotten her until now. I expect Lebedeff adores her—and I really believe, when I think of it, that as sure as two and two make four, he is fond of that nephew, too!”
Он подумал об этом, сидя на скамье, под деревом, в Летнем саду. Было около семи часов. Сад был пуст; что-то мрачное заволокло на мгновение заходящее солнце. Было душно; похоже было на отдаленное предвещание грозы. В. теперешнем его созерцательном состоянии была для него какая-то приманка. Он прилеплялся воспоминаниями и умом к каждому внешнему предмету, и ему это нравилось: ему всё хотелось что-то забыть, настоящее, насущное, но при первом взгляде кругом себя он тотчас же опять узнавал свою мрачную мысль, мысль, от которой ему так хотелось отвязаться. Он было вспомнил, что давеча говорил с половым в трактире за обедом об одном недавнем чрезвычайно странном убийстве, наделавшем шуму и разговоров. Но только что он вспомнил об этом, с ним вдруг опить случилось что-то особенное. Чрезвычайное, неотразимое желание, почти соблазн, вдруг оцепенили всю его волю. Он встал со скамьи и пошел из сада прямо на Петербургскую сторону. Давеча, на набережной Невы, он попросил какого-то прохожего, чтобы показал ему через Неву Петербургскую сторону. Ему показали, но тогда он не пошел туда. Да и во всяком случае нечего было сегодня ходить; он знал это. Адрес он давно имел; он легко мог отыскать дом родственницы Лебедева; но он знал почти наверно, что не застанет ее дома. «Непременно уехала в Павловск, иначе бы Коля оставил что-нибудь в „Весах“, по условию». Итак, если он шел теперь, то, уж конечно, не за тем, чтоб ее видеть. Другое, мрачное, мучительное любопытство соблазняло его. Одна новая, внезапная идея пришла ему в голову... Но для него уж слишком было довольно того, что он пошел и знал куда идет: минуту спустя он опять уже шел, почти не замечая своей дороги. Обдумывать дальше «внезапную свою идею» ему тотчас же стало ужасно противно и почти невозможно. Он с мучительно напрягаемым вниманием всматривался во всё, что попадалось ему на глаза, смотрел на небо, на Неву. Он заговорил было со встретившимся маленьким ребенком. Может быть, и эпилептическое состояние его всё более и более усиливалось. Гроза, кажется, действительно надвигалась, хотя и медленно. Начинался уже отдаленный гром. Становилось очень душно... Почему-то ему всё припоминался теперь, как припоминается иногда неотвязный и до глупости надоевший музыкальный мотив, племянник Лебедева, которого он давеча видел. Странно то, что он всё припоминался ему в виде того убийцы, о котором давеча упомянул сам Лебедев, рекомендуя ему племянника. Да, об этом убийце он читал еще очень недавно. Много читал и слышал о таких вещах с тех пор, как въехал в Россию; он упорно следил за всем этим. А давеча так даже слишком заинтересовался в разговоре с половым именно об этом же убийстве Жемариных. Половой с ним согласился, он вспомнил это. Припомнил и полового; это был неглупый парень, солидный и осторожный, а «впрочем, ведь бог его знает какой. Трудно в новой земле новых людей разгадывать». В русскую душу, впрочем, он начинал страстно верить. О, много, много вынес он совсем для него нового в эти шесть месяцев, и негаданного, и неслыханного, и неожиданного! Но чужая душа потемки, и русская душа потемки; для многих потемки. Вот он долго сходился с Рогожиным, близко сходились, «братски» сходились, — а знает ли он Рогожина? А впрочем, какой иногда тут, во всем этом, хаос, какой сумбур, какое безобразие! И какой же, однако, гадкий и вседовольный прыщик этот давешний племянник Лебедева! А впрочем, что же я? (продолжалось мечтаться князю) разве он убил эти существа, этих шесть человек? Я как будто смешиваю... как это странно! У меня голова что-то кружится... А какое симпатичное, какое милое лицо у старшей дочери Лебедева, вот у той, которая стояла с ребенком, какое невинное, какое почти детское выражение и какой почти детский смех! Странно, что он почти забыл это лицо и теперь только о нем вспомнил. Лебедев, топающий на них ногами, вероятно, их всех обожает. Но что всего вернее, как дважды два, это то, что Лебедев обожает и своего племянника!
Well, why should he judge them so hastily! Could he really say what they were, after one short visit? Even Lebedeff seemed an enigma today. Did he expect to find him so? He had never seen him like that before. Lebedeff and the Comtesse du Barry! Good Heavens! If Rogojin should really kill someone, it would not, at any rate, be such a senseless, chaotic affair. A knife made to a special pattern, and six people killed in a kind of delirium. But Rogojin also had a knife made to a special pattern. Can it be that Rogojin wishes to murder anyone? The prince began to tremble violently. “It is a crime on my part to imagine anything so base, with such cynical frankness.” His face reddened with shame at the thought; and then there came across him as in a flash the memory of the incidents at the Pavlofsk station, and at the other station in the morning; and the question asked him by Rogojin about the eyes and Rogojin’s cross, that he was even now wearing; and the benediction of Rogojin’s mother; and his embrace on the darkened staircase—that last supreme renunciation—and now, to find himself full of this new “idea,” staring into shop-windows, and looking round for things—how base he was! Despair overmastered his soul; he would not go on, he would go back to his hotel; he even turned and went the other way; but a moment after he changed his mind again and went on in the old direction.
А впрочем, что же он взялся их так окончательно судить, он, сегодня явившийся, что же это он произносит такие приговоры? Да вот Лебедев же задал ему сегодня задачу: ну ожидал ли он такого Лебедева? Разве он знал такого Лебедева прежде? Лебедев и Дюбарри, — господи! Впрочем, если Рогожин убьет, то по крайней мере не так беспорядочно убьет. Хаоса этого не будет. По рисунку заказанный инструмент и шесть человек, положенных совершенно в бреду! Разве у Рогожина по рисунку заказанный инструмент... у него... но... разве решено, что Рогожин убьет?! вздрогнул вдруг князь. «Не преступление ли, не низость ли с моей стороны так цинически-откровенно сделать такое предположение!» — вскричал он, и краска стыда залила разом лицо его. Он был изумлен, он стоял как вкопанный на дороге. Он разом вспомнил и давешний Павловский воксал, и давешний Николаевский воксал, и вопрос Рогожину прямо в лицо о глазах, и крест Рогожина, который теперь на нем, и благословение его матери, к которой он же его сам привел, и последнее судорожное объятие, последнее отречение Рогожина, давеча, на лестнице, — и после этого всего поймать себя на беспрерывном искании чего-то кругом себя, и эта лавка, и этот предмет... что за низость! И после всего этого он идет теперь с «особенною целью», с особою «внезапною идеей»! Отчаяние и страдание захватили всю его душу. Князь немедленно хотел поворотить назад к себе, в гостиницу; даже повернулся и потел; но чрез минуту остановился, обдумал и воротился опять по прежней дороге.
Why, here he was on the Petersburg Side already, quite close to the house! Where was his “idea”? He was marching along without it now. Yes, his malady was coming back, it was clear enough; all this gloom and heaviness, all these “ideas,” were nothing more nor less than a fit coming on; perhaps he would have a fit this very day. But just now all the gloom and darkness had fled, his heart felt full of joy and hope, there was no such thing as doubt. And yes, he hadn’t seen her for so long; he really must see her. He wished he could meet Rogojin; he would take his hand, and they would go to her together. His heart was pure, he was no rival of Parfen’s. Tomorrow, he would go and tell him that he had seen her. Why, he had only come for the sole purpose of seeing her, all the way from Moscow! Perhaps she might be here still, who knows? She might not have gone away to Pavlofsk yet.
Да он уже и был на Петербургской, он был близко от дома; ведь не с прежнею же целью теперь он идет туда, ведь не с «особенною же идеей!». И как оно могло быть! Да, болезнь его возвращается, это несомненно; может быть, припадок с ним будет непременно сегодня. Чрез припадок и весь этот мрак, чрез припадок и «идея»! Теперь мрак рассеян, демон прогнан, сомнений не существует, в его сердце радость! И — он так давно не видал ее, ему надо ее увидеть, и... да, он желал бы теперь встретить Рогожина, он бы взял его за руку, и они бы пошли вместе... Сердце его чисто; разве он соперник Рогожину? Завтра он сам пойдет и скажет Рогожину, что он ее видел; ведь летел же он сюда, как сказал давеча Рогожин, чтобы только ее увидать! Может быть, он и застанет ее, ведь не наверно же она в Павловске!
Yes, all this must be put straight and above-board, there must be no more passionate renouncements, such as Rogojin’s. It must all be clear as day. Cannot Rogojin’s soul bear the light? He said he did not love her with sympathy and pity; true, he added that “your pity is greater than my love,” but he was not quite fair on himself there. Kin! Rogojin reading a book—wasn’t that sympathy beginning? Did it not show that he comprehended his relations with her? And his story of waiting day and night for her forgiveness? That didn’t look quite like passion alone. And as to her face, could it inspire nothing but passion? Could her face inspire passion at all now? Oh, it inspired suffering, grief, overwhelming grief of the soul! A poignant, agonizing memory swept over the prince’s heart.
Да, надо, чтобы теперь всё было ясно поставлено, чтобы все ясно читали друг в друге, чтобы не было этих мрачных и страстных отречений, как давеча отрекался Рогожин, и пусть всё это совершится свободно и... светло. Разве не способен к свету Рогожин? Он говорит, что любит ее не так, что в нем нет состраданья, нет «никакой такой жалости». Правда, он прибавил потом, что «твоя жалость, может быть, еще пуще моей любви», — но он на себя клевещет. Гм, Рогожин за книгой, — разве уж это не «жалость», не начало «жалости»? Разве уж одно присутствие этой книги не доказывает, что он вполне сознает свои отношения к ней? A рассказ его давеча? Нет, это поглубже одной только страстности. И разве одну только страстность внушает ее лицо? Да и может ли даже это лицо внушать теперь страсть? Оно внушает страдание, оно захватывает всю душу, оно... и жгучее, мучительное воспоминание прошло вдруг по сердцу князя.
Yes, agonizing. He remembered how he had suffered that first day when he thought he observed in her the symptoms of madness. He had almost fallen into despair. How could he have lost his hold upon her when she ran away from him to Rogojin? He ought to have run after her himself, rather than wait for news as he had done. Can Rogojin have failed to observe, up to now, that she is mad? Rogojin attributes her strangeness to other causes, to passion! What insane jealousy! What was it he had hinted at in that suggestion of his? The prince suddenly blushed, and shuddered to his very heart.
Да, мучительное. Он вспомнил, как еще недавно он мучился, когда в первый раз он стал замечать в ней признаки безумия. Тогда он испытал почти отчаяние. И как он мог оставить ее, когда она бежала тогда от него к Рогожину? Ему самому следовало бы бежать за ней, а не ждать известий. Но... неужели Рогожин до сих пор не заметил в ней безумия? Гм... Рогожин видит во всем другие причины, страстные причины! И какая безумная ревность! Что он хотел сказать давешним предположением своим? (Князь вдруг покраснел, и что-то как будто дрогнуло в его сердце).
But why recall all this? There was insanity on both sides. For him, the prince, to love this woman with passion, was unthinkable. It would be cruel and inhuman. Yes. Rogojin is not fair to himself; he has a large heart; he has aptitude for sympathy. When he learns the truth, and finds what a pitiable being is this injured, broken, half-insane creature, he will forgive her all the torment she has caused him. He will become her slave, her brother, her friend. Compassion will teach even Rogojin, it will show him how to reason. Compassion is the chief law of human existence. Oh, how guilty he felt towards Rogojin! And, for a few warm, hasty words spoken in Moscow, Parfen had called him “brother,” while he—but no, this was delirium! It would all come right! That gloomy Parfen had implied that his faith was waning; he must suffer dreadfully. He said he liked to look at that picture; it was not that he liked it, but he felt the need of looking at it. Rogojin was not merely a passionate soul; he was a fighter. He was fighting for the restoration of his dying faith. He must have something to hold on to and believe, and someone to believe in. What a strange picture that of Holbein’s is! Why, this is the street, and here’s the house, No. 16. The prince rang the bell, and asked for Nastasia Philipovna. The lady of the house came out, and stated that Nastasia had gone to stay with Daria Alexeyevna at Pavlofsk, and might be there some days. Madame Filisoff was a little woman of forty, with a cunning face, and crafty, piercing eyes. When, with an air of mystery, she asked her visitor’s name, he refused at first to answer, but in a moment he changed his mind, and left strict instructions that it should be given to Nastasia Philipovna. The urgency of his request seemed to impress Madame Filisoff, and she put on a knowing expression, as if to say, “You need not be afraid, I quite understand.” The prince’s name evidently was a great surprise to her. He stood and looked absently at her for a moment, then turned, and took the road back to his hotel. But he went away not as he came. A great change had suddenly come over him. He went blindly forward; his knees shook under him; he was tormented by “ideas”; his lips were blue, and trembled with a feeble, meaningless smile. His demon was upon him once more. What had happened to him? Why was his brow clammy with drops of moisture, his knees shaking beneath him, and his soul oppressed with a cold gloom? Was it because he had just seen these dreadful eyes again? Why, he had left the Summer Garden on purpose to see them; that had been his “idea.” He had wished to assure himself that he would see them once more at that house. Then why was he so overwhelmed now, having seen them as he expected? just as though he had not expected to see them! Yes, they were the very same eyes; and no doubt about it. The same that he had seen in the crowd that morning at the station, the same that he had surprised in Rogojin’s rooms some hours later, when the latter had replied to his inquiry with a sneering laugh, “Well, whose eyes were they?” Then for the third time they had appeared just as he was getting into the train on his way to see Aglaya. He had had a strong impulse to rush up to Rogojin, and repeat his words of the morning “Whose eyes are they?” Instead he had fled from the station, and knew nothing more, until he found himself gazing into the window of a cutler’s shop, and wondering if a knife with a staghorn handle would cost more than sixty copecks. And as the prince sat dreaming in the Summer Garden under a lime-tree, a wicked demon had come and whispered in his car: “Rogojin has been spying upon you and watching you all the morning in a frenzy of desperation. When he finds you have not gone to Pavlofsk—a terrible discovery for him—he will surely go at once to that house in Petersburg Side, and watch for you there, although only this morning you gave your word of honour not to see her, and swore that you had not come to Petersburg for that purpose.” And thereupon the prince had hastened off to that house, and what was there in the fact that he had met Rogojin there? He had only seen a wretched, suffering creature, whose state of mind was gloomy and miserable, but most comprehensible. In the morning Rogojin had seemed to be trying to keep out of the way; but at the station this afternoon he had stood out, he had concealed himself, indeed, less than the prince himself; at the house, now, he had stood fifty yards off on the other side of the road, with folded hands, watching, plainly in view and apparently desirous of being seen. He had stood there like an accuser, like a judge, not like a—a what? And why had not the prince approached him and spoken to him, instead of turning away and pretending he had seen nothing, although their eyes met? (Yes, their eyes had met, and they had looked at each other.) Why, he had himself wished to take Rogojin by the hand and go in together, he had himself determined to go to him on the morrow and tell him that he had seen her, he had repudiated the demon as he walked to the house, and his heart had been full of joy. Was there something in the whole aspect of the man, today, sufficient to justify the prince’s terror, and the awful suspicions of his demon? Something seen, but indescribable, which filled him with dreadful presentiments? Yes, he was convinced of it—convinced of what? (Oh, how mean and hideous of him to feel this conviction, this presentiment! How he blamed himself for it!) “Speak if you dare, and tell me, what is the presentiment?” he repeated to himself, over and over again. “Put it into words, speak out clearly and distinctly. Oh, miserable coward that I am!” The prince flushed with shame for his own baseness. “How shall I ever look this man in the face again? My God, what a day! And what a nightmare, what a nightmare!”
К чему, впрочем, и вспоминать про это? Тут безумство с обеих сторон. А ему, князю, любить страстно эту женщину — почти немыслимо, почти было бы жестокостью, бесчеловечностью. Да, да! Нет, Рогожин на себя клевещет; у него огромное сердце, которое может и страдать и сострадать. Когда он узнает всю истину и когда убедится, какое жалкое существо эта поврежденная, полоумная, — разве не простит он ей тогда вcё прежнее, все мучения свои? Разве не станет ее слугой, братом, другом, провидением? Сострадание осмыслит и научит самого Рогожина. Сострадание есть главнейший и, может быть, единственный закон бытия всего человечества. О, как он непростительно и бесчестно виноват пред Рогожиным! Нет, не «русская душа потемки», а у него самого на душе потемки, если он мог вообразить такой ужас. За несколько горячих и сердечных слов в Москве Рогожин уже называет его своим братом, а он... Но это болезнь и бред! Это всё разрешится!.. Как мрачно сказал давеча Рогожин, что у него «пропадает вера»! Этот человек должен сильно страдать. Он говорит, что «любит смотреть на эту картину»; не любит, а, значит, ощущает потребность. Рогожин не одна только страстная душа; это все-таки боец: он хочет силой воротить свою потерянную веру. Ему она до мучения теперь нужна... Да! во что-нибудь верить! в кого-нибудь верить! А какая, однако же, странная эта картина Гольбейна... А, вот эта улица! Вот, должно быть, и дом, так и есть, № 16, «дом коллежской секретарши Филисовой». Здесь! Князь позвонил и спросил Настасью Филипповну. Сама хозяйка дома ответила ему, что Настасья Филипповна еще с утра уехала в Павловск к Дарье Алексеевне «и даже может произойти-с, что останутся там и несколько дней». Филисова была маленькая, востроглазая и востролицая женщина, лет сорока, и глядела лукаво и пристально. На вопрос ее об имени,_—_вопрос, которому она как бы с намерением придала оттенок таинственности, — князь сначала было не хотел ответить; но тотчас же воротился и настойчиво попросил передать его имя Настасье Филипповне. Филисова приняла эту настойчивость с усиленным вниманием и с необыкновенно секретным видом, которым, видимо, желала заявить, что: «не беспокойтесь, я поняла-с». Имя князя, очевидно, произвело на нее сильнейшее впечатление. Князь рассеянно поглядел на нее, повернулся и потел назад в свою гостиницу. Но он вышел не с тем уже видом, с каким звонил к Филисовой. С ним произошла опять, и как бы в одно мгновение, необыкновенная перемена: он опить шел бледный, слабый, страдающий, взволнованный; колена его дрожали, и смутная, потерянная улыбка бродила на посинелых губах его: «внезапная идея» его вдруг подтвердилась и оправдалась, и — он опять верил своему демону! Но подтвердилась ли? Но оправдалась ли? Почему с ним опять эта дрожь, этот пот холодный, этот мрак и холод душевный? Потому ли, что опять он увидел сейчас эти глаза? Но ведь он и пошел же из Летнего сада единственно с тем, чтоб их увидать! В этом ведь и состояла его «внезапная идея». Он настойчиво захотел увидать эти «давешние глаза», чтоб окончательно убедиться, что он непременно встретит их там, у этого дома. Это было судорожное желание его, и отчего же он так раздавлен и поражен теперь тем, что их в самом деле сейчас увидел? Точно не ожидал! Да, это были те самые глаза (и в том, что те самые, нет уже никакого теперь сомнения!), которые сверкнули на него утром, в толпе, когда он выходил из вагона Николаевской железной дороги; те самые (совершенно те самые!), взгляд которых он поймал потом давеча, у себя за плечами, садясь на стул у Рогожина. Рогожин давеча отрекся: он спросил с искривленною, леденящею улыбкой: «Чьи же были глаза-то?». И князю ужасно захотелось, еще недавно, в воксале Царскосельской дороги, — когда он садился в вагон, чтобы ехать к Аглае, и вдруг опять увидел эти глаза, уже в третий раз в этот день, — подойти к Рогожину и сказать _ему,_«чьи это были глаза»! Но он выбежал из воксала и очнулся только пред лавкой ножовщика в ту минуту, как стоял и оценивал в шестьдесят копеек один предмет, с оленьим черенком. Странный и ужасный демон привязался к нему окончательно и уже не хотел оставлять его более. Этот демон шепнул ему в Летнем саду, когда он сидел, забывшись, под липой, что если Рогожину так надо было следить за ним с самого утра и ловить его на каждом шагу, то, узнав, что он не поедет в Павловск (что уже, конечно, было роковым для Рогожина сведением), Рогожин непременно пойдет туда, к тому дому, на Петербургской, и будет непременно сторожить там его, князя, давшего ему еще утром честное слово, что «не увидит ее» и что «не затем он в Петербург приехал». И вот князь судорожно устремляется к тому дому, и что же в том, что действительно он там встречает Рогожина? Он увидел только несчастного человека, душевное настроение которого мрачно, но очень понятно. Этот несчастный человек даже и не скрывался теперь. Да, Рогожин давеча почему-то заперся и солгал, но в воксале он стоял почти не скрываясь. Скорей даже он, князь, скрывался, а не Рогожин. А теперь, у дома, он стоял по другой стороне улицы, в шагах в пятидесяти наискось, на противоположном тротуаре, скрестив руки, и ждал. Тут уже он был совсем на виду и, кажется, нарочно хотел быть на виду. Он стоял как обличитель и как судья, а не как... А не как кто? А почему же он, князь, не подошел теперь к нему сам и повернул от него, как бы ничего не заметив, хотя глаза их и встретились. (Да, глаза их встретились! и они посмотрели друг на друга). Ведь он же сам хотел давеча взять его за руку и пойти туда вместе с ним? Ведь он сам же хотел завтра идти к нему и сказать, что он был у нее? Ведь отрекся же он сам от своего демона, еще идя туда, на половине дороги, когда радость вдруг наполнила его душу? Или в самом деле было что-то такое в Рогожине, то есть в целом сегодняшнем образе этого человека, во всей совокупности его слон, движений, поступков, взглядов, что могло оправдывать ужасные предчувствия князя и возмущающие нашептывания его демона? Нечто такое, что видится само собой, но что трудно анализировать и рассказать, невозможно оправдать достаточными причинами, но что, однако же, производит, несмотря на всю эту трудность и невозможность, совершенно цельное и неотразимое впечатление, невольно переходящее в полнейшее убеждение?.. Убеждение — в чем? (О, как мучила князя чудовищность, «унизительность» этого убеждения, «этого низкого предчувствия», и как обвинял он себя самого!). «Скажи же, если смеешь, в чем? — говорил он беспрерывно себе с упреком и с вызовом, — формулируй, осмелься выразить всю свою мысль, ясно, точно, без колебания! О, я бесчестен! — повторял он с негодованием и с краской в лице. — Какими же глазами буду я смотреть теперь всю жизнь на этого человека! О, что за день! О боже, какой кошмар!».
There was a moment, during this long, wretched walk back from the Petersburg Side, when the prince felt an irresistible desire to go straight to Rogojin’s, wait for him, embrace him with tears of shame and contrition, and tell him of his distrust, and finish with it—once for all. But here he was back at his hotel. How often during the day he had thought of this hotel with loathing—its corridor, its rooms, its stairs. How he had dreaded coming back to it, for some reason. “What a regular old woman I am today,” he had said to himself each time, with annoyance. “I believe in every foolish presentiment that comes into my head.” He stopped for a moment at the door; a great flush of shame came over him. “I am a coward, a wretched coward,” he said, and moved forward again; but once more he paused. Among all the incidents of the day, one recurred to his mind to the exclusion of the rest; although now that his self-control was regained, and he was no longer under the influence of a nightmare, he was able to think of it calmly. It concerned the knife on Rogojin’s table. “Why should not Rogojin have as many knives on his table as he chooses?” thought the prince, wondering at his suspicions, as he had done when he found himself looking into the cutler’s window. “What could it have to do with me?” he said to himself again, and stopped as if rooted to the ground by a kind of paralysis of limb such as attacks people under the stress of some humiliating recollection. The doorway was dark and gloomy at any time; but just at this moment it was rendered doubly so by the fact that the thunder-storm had just broken, and the rain was coming down in torrents. And in the semi-darkness the prince distinguished a man standing close to the stairs, apparently waiting. There was nothing particularly significant in the fact that a man was standing back in the doorway, waiting to come out or go upstairs; but the prince felt an irresistible conviction that he knew this man, and that it was Rogojin. The man moved on up the stairs; a moment later the prince passed up them, too. His heart froze within him. “In a minute or two I shall know all,” he thought.
Была минута, в конце этого длинного и мучительного пути с Петербургской стороны, когда вдруг неотразимое желание захватило князя — пойти сейчас к Рогожину, дождаться его, обнять его со стыдом, со слезами, сказать ему всё и кончить всё разом. Но он стоял уже у своей гостиницы... Как не понравились ему давеча эта гостиница, эти коридоры, весь этот дом, его номер, не понравились с первого взгляду; он несколько раз в этот день с каким-то особенным отвращением припоминал, что надо будет сюда воротиться... «Да что это я, как больная женщина, верю сегодня во всякое предчувствие!» — подумал он с раздражительною насмешкой, останавливаясь в воротах. Новый, нестерпимый прилив стыда, почти отчаяния, приковал его на месте, при самом входе в ворота. Он остановился на минуту. Так иногда бывает с людьми: нестерпимые внезапные воспоминания, особенно сопряженные со стыдом, обыкновенно останавливают, на одну минуту, на месте. «Да, я человек без сердца и трус!» — повторил он мрачно и порывисто двинулся идти, но... опять остановился. В этих воротах, и без того темных, в эту минуту было очень темно: надвинувшаяся грозовая туча поглотила вечерний свет, и в то самое время, как князь подходил к дому, туч» вдруг разверзлась и пролилась. В то же время, когда он порывисто двинулся с места после мгновенной остановки, он находился в самом начале ворот, у самого входа под ворота с улицы. И вдруг он увидел в глубине ворот, в полутемноте, у самого входа на лестницу, одного человека. Человек этот как будто чего-то выжидал, но быстро промелькнул и исчез. Человека этого князь не мог разглядеть ясно и, конечно, никак бы не мог сказать наверно: кто он таков? К тому же тут так много могло проходить людей; тут была гостиница, и беспрерывно проходили и пробегали в коридоры и обратно. Но он вдруг почувствовал самое полное и неотразимое убеждение, что он этого человека узнал и что этот человек непременно Рогожин. Мгновение спустя князь бросился вслед за ним на лестницу. Сердце его замерло. «Сейчас всё разрешится!» — с странным убеждением проговорил он про себя.
The staircase led to the first and second corridors of the hotel, along which lay the guests’ bedrooms. As is often the case in Petersburg houses, it was narrow and very dark, and turned around a massive stone column. On the first landing, which was as small as the necessary turn of the stairs allowed, there was a niche in the column, about half a yard wide, and in this niche the prince felt convinced that a man stood concealed. He thought he could distinguish a figure standing there. He would pass by quickly and not look. He took a step forward, but could bear the uncertainty no longer and turned his head.
Лестница, на которую князь взбежал из-под ворот, вела в коридоры первого и второго этажей, по которым и были расположены номера гостиницы. Эта лестница, как во всех давно строенных домах, была каменная, темная, узкая и вилась около толстого каменного столба. На первой забежной площадке в этом столбе оказалось углубление, вроде ниши, не более одного шага ширины и в полшага глубины. Человек, однако же, мог бы тут поместиться. Как ни было темно, но, взбежав на площадку, князь тотчас же различил, что тут, в этой нише, прячется зачем-то человек. Князю вдруг захотелось пройти мимо и не глядеть направо. Он ступил уже один шаг, но не выдержал и обернулся.
The eyes—the same two eyes—met his! The man concealed in the niche had also taken a step forward. For one second they stood face to face. Suddenly the prince caught the man by the shoulder and twisted him round towards the light, so that he might see his face more clearly.
Два давешние глаза, те же самые, вдруг встретились с его взглядом. Человек, таившийся в нише, тоже успел уже ступить из нее один шаг. Одну секунду оба стояли друг перед другом почти вплоть. Вдруг князь схватил его за плечи и повернул назад, к лестнице, ближе к свету: он яснее хотел видеть лицо.
Rogojin’s eyes flashed, and a smile of insanity distorted his countenance. His right hand was raised, and something glittered in it. The prince did not think of trying to stop it. All he could remember afterwards was that he seemed to have called out:
Глаза Рогожина засверкали, и бешеная улыбка исказила его лицо. Правая рука его поднялась, и что-то блеснуло в ней; князь не думал ее останавливать. Он помнил только, что, кажется, крикнул:
“Parfen! I won’t believe it.”
— Парфен, не верю!..
Next moment something appeared to burst open before him: a wonderful inner light illuminated his soul. This lasted perhaps half a second, yet he distinctly remembered hearing the beginning of the wail, the strange, dreadful wail, which burst from his lips of its own accord, and which no effort of will on his part could suppress. Next moment he was absolutely unconscious; black darkness blotted out everything.
Затем вдруг как бы что-то разверзлось пред ним: необычайный внутренний свет озарил его душу. Это мгновение продолжалось, может быть, полсекунды; но он, однако же, ясно и сознательно помнил начало, самый первый звук своего страшного вопля, который вырвался из груди его сам собой и который никакою силой он не мог бы остановить. Затем сознание его угасло мгновенно, и наступил полный мрак.
He had fallen in an epileptic fit. As is well known, these fits occur instantaneously. The face, especially the eyes, become terribly disfigured, convulsions seize the limbs, a terrible cry breaks from the sufferer, a wail from which everything human seems to be blotted out, so that it is impossible to believe that the man who has just fallen is the same who emitted the dreadful cry. It seems more as though some other being, inside the stricken one, had cried. Many people have borne witness to this impression; and many cannot behold an epileptic fit without a feeling of mysterious terror and dread. Such a feeling, we must suppose, overtook Rogojin at this moment, and saved the prince’s life. Not knowing that it was a fit, and seeing his victim disappear head foremost into the darkness, hearing his head strike the stone steps below with a crash, Rogojin rushed downstairs, skirting the body, and flung himself headlong out of the hotel, like a raving madman.
С ним случился припадок эпилепсии, уже очень давно оставившей его. Известно, что припадки эпилепсии, собственно самая падучая, приходят мгновенно. В это мгновение вдруг чрезвычайно искажается лицо, особенно взгляд. Конвульсии и судороги овладевают всем телом и всеми чертами лица. Страшный, невообразимый и ни на что не похожий вопль вырывается из груди; в этом вопле вдруг исчезает как бы всё человеческое, и никак невозможно, по крайней мере очень трудно, наблюдателю вообразить и допустить, что это кричит этот же самый человек. Представляется даже, что кричит как бы кто-то другой, находящийся внутри этого человека. Многие, по крайней мере, изъясняли так свое впечатление, на многих же вид человека в падучей производит решительный и невыносимый ужас, имеющий в себе даже нечто мистическое. Надо предположить, что такое впечатление внезапного ужаса, сопряженного со всеми другими страшными впечатлениями той минуты, — вдруг оцепенили Рогожина на месте и тем спасли князя от неизбежного удара ножом, на него уже падавшего. Затем, еще не успев догадаться о припадке и увидев, что князь отшатнулся от него и вдруг упал навзничь, прямо вниз по лестнице, с размаху ударившись затылком о каменную ступень, Рогожин стремглав бросился вниз, обежал лежавшего и почти без памяти выбежал из гостиницы.
The prince’s body slipped convulsively down the steps till it rested at the bottom. Very soon, in five minutes or so, he was discovered, and a crowd collected around him. A pool of blood on the steps near his head gave rise to grave fears. Was it a case of accident, or had there been a crime? It was, however, soon recognized as a case of epilepsy, and identification and proper measures for restoration followed one another, owing to a fortunate circumstance. Colia Ivolgin had come back to his hotel about seven o’clock, owing to a sudden impulse which made him refuse to dine at the Epanchins’, and, finding a note from the prince awaiting him, had sped away to the latter’s address. Arrived there, he ordered a cup of tea and sat sipping it in the coffee-room. While there he heard excited whispers of someone just found at the bottom of the stairs in a fit; upon which he had hurried to the spot, with a presentiment of evil, and at once recognized the prince. The sufferer was immediately taken to his room, and though he partially regained consciousness, he lay long in a semi-dazed condition. The doctor stated that there was no danger to be apprehended from the wound on the head, and as soon as the prince could understand what was going on around him, Colia hired a carriage and took him away to Lebedeff’s. There he was received with much cordiality, and the departure to the country was hastened on his account. Three days later they were all at Pavlofsk.
От конвульсий, биения и судорог тело больного спустилось по ступенькам, которых было не более пятнадцати, до самого конца лестницы. Очень скоро, не более как минут через пять, заметили лежавшего, и собралась толпа. Целая лужица крови около головы вселяла недоумение: сам ли человек расшибся, или «был какой грех». Скоро, однако же, некоторые различили падучую; один из номерных признал в князе давешнего постояльца. Смятение разрешилось наконец весьма счастливо по одному счастливому обстоятельству. Коля Иволгин, обещавшийся быть к четырем часам в «Весах» и поехавший вместо того в Павловск, по одному внезапному соображению отказался «откушать» у генеральши Епанчиной, а приехал обратно в Петербург и поспешил в «Весы», куда и явился около семи часов вечера. Узнав, по оставленной ему записке, что князь в городе, он устремился к нему по сообщенному в записке адресу. Известившись в гостинице, что князь вышел, он спустился вниз, в буфетные комнаты, и стал дожидаться, кушая чай и слушая орган. Случайно услышав разговор о приключившемся с кем-то припадке, он бросился на место, по верному предчувствию, и узнал князя. Тотчас же были приняты надлежащие меры. Князя перенесли в его номер; он хоть и очнулся, но в полное сознание довольно долго не приходил. Доктор, приглашенный для осмотра разбитой головы, дал примочку и объявил, что опасности от ушибов нет ни малейшей. Когда же, уже чрез час, князь довольно хорошо стал понимать окружающее, Коля перевез его в карете из гостиницы к Лебедеву. Лебедев принял больного с необыкновенным жаром и с поклонами. Для него же ускорил и переезд на дачу; на третий день все уже были в Павловске.