---
title: "The Idiot · Идиот"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Eva Martin"
title_ru: "Идиот"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 22 of 50
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/22/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Eva Martin, The Idiot · Идиот, section 22. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/22/"
---

# The Idiot · Идиот

*Fyodor Dostoevsky, tr. Eva Martin*

Russian: Идиот, Фёдор Достоевский

Prince Myshkin, a truly good man, comes home to Petersburg: Dostoevsky’s novel in Russian, English and French.

## 22. Part Two · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/22/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/22/#p-N

[¶0] Lebedeff’s country-house was not large, but it was pretty and convenient, especially the part which was let to the prince. A row of orange and lemon trees and jasmines, planted in green tubs, stood on the fairly wide terrace. According to Lebedeff, these trees gave the house a most delightful aspect. Some were there when he bought it, and he was so charmed with the effect that he promptly added to their number. When the tubs containing these plants arrived at the villa and were set in their places, Lebedeff kept running into the street to enjoy the view of the house, and every time he did so the rent to be demanded from the future tenant went up with a bound. This country villa pleased the prince very much in his state of physical and mental exhaustion. On the day that they left for Pavlofsk, that is the day after his attack, he appeared almost well, though in reality he felt very far from it. The faces of those around him for the last three days had made a pleasant impression. He was pleased to see, not only Colia, who had become his inseparable companion, but Lebedeff himself and all the family, except the nephew, who had left the house. He was also glad to receive a visit from General Ivolgin, before leaving St. Petersburg. It was getting late when the party arrived at Pavlofsk, but several people called to see the prince, and assembled in the verandah. Gania was the first to arrive. He had grown so pale and thin that the prince could hardly recognize him. Then came Varia and Ptitsin, who were rusticating in the neighbourhood. As to General Ivolgin, he scarcely budged from Lebedeff’s house, and seemed to have moved to Pavlofsk with him. Lebedeff did his best to keep Ardalion Alexandrovitch by him, and to prevent him from invading the prince’s quarters. He chatted with him confidentially, so that they might have been taken for old friends. During those three days the prince had noticed that they frequently held long conversations; he often heard their voices raised in argument on deep and learned subjects, which evidently pleased Lebedeff. He seemed as if he could not do without the general. But it was not only Ardalion Alexandrovitch whom Lebedeff kept out of the prince’s way. Since they had come to the villa, he treated his own family the same. Upon the pretext that his tenant needed quiet, he kept him almost in isolation, and Muishkin protested in vain against this excess of zeal. Lebedeff stamped his feet at his daughters and drove them away if they attempted to join the prince on the terrace; not even Vera was excepted.

> Russian: Дача Лебедева была небольшая, но удобная и даже красивая. Часть ее, назначавшаяся внаем, была особенно изукрашена. На террасе, довольно поместительной, при входе с улицы в комнаты было наставлено несколько померанцевых, лимонных и жасминных деревьев в больших зеленых деревянных кадках, что и составляло, по расчету Лебедева, самый обольщающий вид. Несколько из этих деревьев он приобрел вместе с дачей и до того прельстился эффектом, который они производили на террасе, что решился, благодаря случаю, прикупить для комплекту таких же деревьев в кадках на аукционе. Когда все деревья были наконец свезены на дачу и расставлены, Лебедев несколько раз в тот день сбегал по ступенькам террасы на улицу и с улицы любовался на свое владение, каждый раз мысленно надбавляя сумму, которую предполагал запросить с будущего своего дачного жильца. Расслабленному, тоскующему и разбитому телом князю дача очень понравилась. Впрочем, в день переезда в Павловск, то есть на третий день после припадка, князь уже имел по наружности вид почти здорового человека, хотя внутренно чувствовал себя всё еще не оправившимся. Он был рад всем, кого видел кругом себя в эти три дня, рад Коле, почти от него не отходившему, рад всему семейству Лебедева (без племянника, куда-то исчезнувшего), рад самому Лебедеву; даже с удовольствием принял посетившего его еще в городе генерала Иволгина. В самый день переезда, состоявшегося уже к вечеру, вокруг него на террасе собралось довольно много гостей: сперва пришел Ганя, которого князь едва узнал, — так он за всё это время переменился и похудел. Затем явились Варя и Птицын, тоже павловские дачники. Генерал же Иволгин находился у Лебедева на квартире почти бессменно, даже, кажется, вместе с ним переехал. Лебедев старался не пускать его к князю и держать при себе; обращался он с ним по-приятельски; по-видимому, они уже давно были знакомы. Князь заметил, что все эти три дня они вступали иногда друг с другом в длинные разговоры, нередко кричали и спорили, даже, кажется, об ученых предметах, что, по-видимому, доставляло удовольствие Лебедеву. Подумать можно было, что он даже нуждался в генерале. Но те же самые предосторожности, как относительно князя, Лебедев стал соблюдать и относительно своего семейства с самого переезда на дачу: под предлогом, чтобы не беспокоить князя, он не пускал к нему никого, топал ногами, бросался и гонялся за своими дочерьми, не исключая и Веры с ребенком, при первом подозрении, что они идут на террасу, где находился князь, несмотря на все просьбы князя не отгонять никого.

[¶1] “They will lose all respect if they are allowed to be so free and easy; besides it is not proper for them,” he declared at last, in answer to a direct question from the prince.

> Russian: — Во-первых, никакой не будет почтительности, если их так распустить; а во-вторых, им даже и неприлично... — объяснил он наконец на прямой вопрос князя.

[¶2] “Why on earth not?” asked the latter. “Really, you know, you are making yourself a nuisance, by keeping guard over me like this. I get bored all by myself; I have told you so over and over again, and you get on my nerves more than ever by waving your hands and creeping in and out in the mysterious way you do.”

> Russian: — Да почему же? — усовещивал князь. — Право, вы меня всеми этими наблюдениями и сторожением только мучаете. Мне одному скучно, я вам несколько раз говорил, а сами вы вашим беспрерывным маханием рук и хождением на цыпочках еще больше тоску нагоняете.

[¶3] It was a fact that Lebedeff, though he was so anxious to keep everyone else from disturbing the patient, was continually in and out of the prince’s room himself. He invariably began by opening the door a crack and peering in to see if the prince was there, or if he had escaped; then he would creep softly up to the arm-chair, sometimes making Muishkin jump by his sudden appearance. He always asked if the patient wanted anything, and when the latter replied that he only wanted to be left in peace, he would turn away obediently and make for the door on tip-toe, with deprecatory gestures to imply that he had only just looked in, that he would not speak a word, and would go away and not intrude again; which did not prevent him from reappearing in ten minutes or a quarter of an hour. Colia had free access to the prince, at which Lebedeff was quite disgusted and indignant. He would listen at the door for half an hour at a time while the two were talking. Colia found this out, and naturally told the prince of his discovery.

> Russian: Князь намекал на то, что Лебедев хоть и разгонял всех домашних под видом спокойствия, необходимого больному, но сам входил к князю во все эти три дня чуть не поминутно, и каждый раз сначала растворял дверь, просовывал голову, оглядывал комнату, точно увериться хотел, тут ли? не убежал ли? и потом уже на цыпочках, медленно, крадущимися шагами подходил к креслу, так что иногда невзначай пугал своего жильца. Беспрерывно осведомлялся, не нужно ли ему чего, и когда князь стал ему наконец замечать, чтоб он оставил его в покое, послушно и безмолвно оборачивался, пробирался обратно на цыпочках к двери и всё время, пока шагал, махал руками, как бы давая знать, что он только так, что он не промолвит ни слова, и что вот он уж и вышел, и не придет, и, однако ж, чрез десять минут или по крайней мере чрез четверть часа являлся опять. Коля, имевший свободный вход к князю, возбуждал тем самым в Лебедеве глубочайшее огорчение и даже обидное негодование. Коля заметил, что Лебедев по получасу простаивает у двери и подслушивает, что они говорят с князем, о чем, разумеется, и известил князя.

[¶4] “Do you think yourself my master, that you try to keep me under lock and key like this?” said the prince to Lebedeff. “In the country, at least, I intend to be free, and you may make up your mind that I mean to see whom I like, and go where I please.”

> Russian: — Вы точно меня себе присвоили, что держите под замком, — протестовал князь, — по крайней мере на даче-то я хочу, чтобы было иначе, и будьте уверены, что буду принимать кого угодно и выходить куда угодно.

[¶5] “Why, of course,” replied the clerk, gesticulating with his hands.

> Russian: — Без самомалейшего сомнения, — замахал руками Лебедев.

[¶6] The prince looked him sternly up and down.

> Russian: Князь пристально оглядел его с головы до ног.

[¶7] “Well, Lukian Timofeyovitch, have you brought the little cupboard that you had at the head of your bed with you here?”

> Russian: — А что, Лукьян Тимофеевич, вы свой шкапчик, который у вас над кроватью в головах висел, перевезли сюда?

[¶8] “No, I left it where it was.”

> Russian: — Нет, не перевез.

[¶9] “Impossible!”

> Russian: — Неужели там оставили?

[¶10] “It cannot be moved; you would have to pull the wall down, it is so firmly fixed.”

> Russian: — Невозможно везти, выламывать из стены надо... Крепко, крепко.

[¶11] “Perhaps you have one like it here?”

> Russian: — Да, может, здесь точно такой же есть?

[¶12] “I have one that is even better, much better; that is really why I bought this house.”

> Russian: — Даже лучше, даже лучше, с тем и дачу купил.

[¶13] “Ah! What visitor did you turn away from my door, about an hour ago?”

> Russian: — А-а. Это кого вы давеча ко мне не пускали? Час назад.

[¶14] “The-the general. I would not let him in; there is no need for him to visit you, prince... I have the deepest esteem for him, he is a—a great man. You don’t believe it? Well, you will see, and yet, most excellent prince, you had much better not receive him.”

> Russian: — Это... это генерала-с. Действительно не пускал, и ему к вам не стать. Я, князь, человека этого глубоко уважаю; это... это великий человек-с; вы не верите? Ну, вот увидите, а все-таки... лучше бы, сиятельнейший князь, вам не принимать его у себя-с.

[¶15] “May I ask why? and also why you walk about on tiptoe and always seem as if you were going to whisper a secret in my ear whenever you come near me?” “I am vile, vile; I know it!” cried Lebedeff, beating his breast with a contrite air. “But will not the general be too hospitable for you?”

> Russian: — А почему бы так, позвольте вас спросить? И почему, Лебедев, вы стоите теперь на цыпочках, а подходите ко мне всегда, точно желаете секрет на ухо сообщить? — Низок, низок, чувствую, — неожиданно отвечал Лебедев, с чувством постукивая себя в грудь, — а генерал для вас не слишком ли будет гостеприимен-с?

[¶16] “Too hospitable?”

> Russian: — Слишком будет гостеприимен?

[¶17] “Yes. First, he proposes to come and live in my house. Well and good; but he sticks at nothing; he immediately makes himself one of the family. We have talked over our respective relations several times, and discovered that we are connected by marriage. It seems also that you are a sort of nephew on his mother’s side; he was explaining it to me again only yesterday. If you are his nephew, it follows that I must also be a relation of yours, most excellent prince. Never mind about that, it is only a foible; but just now he assured me that all his life, from the day he was made an ensign to the 11th of last June, he has entertained at least two hundred guests at his table every day. Finally, he went so far as to say that they never rose from the table; they dined, supped, and had tea, for fifteen hours at a stretch. This went on for thirty years without a break; there was barely time to change the table-cloth; directly one person left, another took his place. On feast-days he entertained as many as three hundred guests, and they numbered seven hundred on the thousandth anniversary of the foundation of the Russian Empire. It amounts to a passion with him; it makes one uneasy to hear of it. It is terrible to have to entertain people who do things on such a scale. That is why I wonder whether such a man is not too hospitable for you and me.”

> Russian: — Гостеприимен-с. Во-первых, он уж и жить у меня собирается; это бы пусть-с, да азартен, в родню тотчас лезет. Мы с ним родней уже несколько раз сосчитались, оказалось, что свояки. Вы тоже ему по матери племянником двоюродным оказываетесь, еще вчера мне разъяснял. Если вы племянник, стало быть, и мы с вами, сиятельнейший князь, родня. Это бы ничего-с, маленькая слабость, но сейчас уверял, что всю его жизнь, с самого прапорщичьего чина и до самого одиннадцатого июня прошлого года, у него каждый день меньше двухсот персон за стол не садилось. Дошел наконец до того, что и не вставало, так что и обедали, и ужинали, и чай пили часов до пятнадцати в сутки лет тридцать сряду без малейшего перерыва, едва время было скатерть переменить. Один встает, уходит, другой приходит, а в табельные и царские дни и до трехсот человек доходило. А в день тысячелетия России так семьсот человек начел. Это ведь страсть-с; этакие известия — признак очень дурной-с; этаких гостеприимцев и принимать даже у себя страшно, я и подумал: не слишком ли для нас с вами будет этакой гостеприимен?

[¶18] “But you seem to be on the best of terms with him?”

> Russian: — Но вы, кажется, с ним в весьма хороших отношениях?

[¶19] “Quite fraternal—I look upon it as a joke. Let us be brothers-in-law, it is all the same to me,—rather an honour than not. But in spite of the two hundred guests and the thousandth anniversary of the Russian Empire, I can see that he is a very remarkable man. I am quite sincere. You said just now that I always looked as if I was going to tell you a secret; you are right. I have a secret to tell you: a certain person has just let me know that she is very anxious for a secret interview with you.”

> Russian: — По-братски и принимаю за шутку; пусть мы свояки: мне что, — больше чести. Я в нем даже и сквозь двухсот персон и тысячелетие России замечательнейшего человека различаю. Искренно говорю-с. Вы, князь, сейчас о секретах заговорили-с, будто бы, то есть, я приближаюсь, точно секрет сообщить желаю, а секрет, как нарочно, и есть: известная особа сейчас дала знать, что желала бы очень с вами секретное свидание иметь.

[¶20] “Why should it be secret? Not at all; I will call on her myself tomorrow.”

> Russian: — Для чего же секретное? Отнюдь. Я у ней буду сам, хоть сегодня.

[¶21] “No, oh no!” cried Lebedeff, waving his arms; “if she is afraid, it is not for the reason you think. By the way, do you know that the monster comes every day to inquire after your health?”

> Russian: — Отнюдь, отнюдь нет, — замахал Лебедев, — и не того боится, чего бы вы думали. Кстати: изверг ровно каждый день приходит о здоровье вашем наведываться, известно ли вам?

[¶22] “You call him a monster so often that it makes me suspicious.”

> Russian: — Вы что-то очень часто извергом его называете, это мне очень подозрительно.

[¶23] “You must have no suspicions, none whatever,” said Lebedeff quickly. “I only want you to know that the person in question is not afraid of him, but of something quite, quite different.”

> Russian: — Никакого подозрения иметь не можете, никакого, — поскорее отклонил Лебедев, — я хотел только объяснить, что особа известная не его, а совершенно другого боится, совершенно другого.

[¶24] “What on earth is she afraid of, then? Tell me plainly, without any more beating about the bush,” said the prince, exasperated by the other’s mysterious grimaces.

> Russian: — Да чего же, говорите скорей, — допрашивал князь с нетерпением, смотря на таинственные кривляния Лебедева.

[¶25] “Ah that is the secret,” said Lebedeff, with a smile.

> Russian: — В том и секрет. И Лебедев усмехнулся.

[¶26] “Whose secret?”

> Russian: — Чей секрет?

[¶27] “Yours. You forbade me yourself to mention it before you, most excellent prince,” murmured Lebedeff. Then, satisfied that he had worked up Muishkin’s curiosity to the highest pitch, he added abruptly: “She is afraid of Aglaya Ivanovna.”

> Russian: — Ваш секрет. Сами вы запретили мне, сиятельнейший князь, при вас говорить... — пробормотал Лебедев и, насладившись тем, что довел любопытство своего слушателя до болезненного нетерпения, вдруг заключил: — Аглаи Ивановны боится.

[¶28] The prince frowned for a moment in silence, and then said suddenly:

> Russian: Князь поморщился и с минуту помолчал.

[¶29] “Really, Lebedeff, I must leave your house. Where are Gavrila Ardalionovitch and the Ptitsins? Are they here? Have you chased them away, too?”

> Russian: — Ей-богу, Лебедев, я брошу вашу дачу, — сказал он вдруг. — Где Гаврила Ардалионович и Птицыны? У вас? Вы их тоже к себе переманили.

[¶30] “They are coming, they are coming; and the general as well. I will open all the doors; I will call all my daughters, all of them, this very minute,” said Lebedeff in a low voice, thoroughly frightened, and waving his hands as he ran from door to door.

> Russian: — Идут-с, идут-с. И даже генерал вслед за ними. Все двери отворю и дочерей созову всех, всех, сейчас, сейчас, — испуганно шептал Лебедев, махая руками и кидаясь от одной двери к другой.

[¶31] At that moment Colia appeared on the terrace; he announced that Lizabetha Prokofievna and her three daughters were close behind him. Moved by this news, Lebedeff hurried up to the prince.

> Russian: В эту минуту Коля появился на террасе, войдя с улицы, и объявил, что вслед за ним идут гости, Лизавета Прокофьевна с тремя дочерьми.

[¶32] “Shall I call the Ptitsins, and Gavrila Ardalionovitch? Shall I let the general in?” he asked.

> Russian: — Пускать или не пускать Птицыных и Гаврилу Ардалионовича? Пускать или не пускать генерала? — подскочил Лебедев, пораженный известием.

[¶33] “Why not? Let in anyone who wants to see me. I assure you, Lebedeff, you have misunderstood my position from the very first; you have been wrong all along. I have not the slightest reason to hide myself from anyone,” replied the prince gaily.

> Russian: — Отчего же нет? Всех, кому угодно! Уверяю вас, Лебедев, что вы что-то не так поняли в моих отношениях в самом начале; у вас какая-то беспрерывная ошибка. Я не имею ни малейших причин от кого-нибудь таиться и прятаться, — засмеялся князь.

[¶34] Seeing him laugh, Lebedeff thought fit to laugh also, and though much agitated his satisfaction was quite visible. Colia was right; the Epanchin ladies were only a few steps behind him. As they approached the terrace other visitors appeared from Lebedeff’s side of the house—the Ptitsins, Gania, and Ardalion Alexandrovitch.

> Russian: Глядя на него, почел за долг засмеяться и Лебедев. Лебедев, несмотря на свое чрезвычайное волнение, был тоже, видимо, чрезвычайно доволен. Известие, сообщенное Колей, было справедливо; он опередил Епанчиных только несколькими шагами, чтоб их возвестить, так что гости явились вдруг с обеих сторон: с террасы — Епанчины, а из комнат — Птицыны, Ганя и генерал Иволгин.

[¶35] The Epanchins had only just heard of the prince’s illness and of his presence in Pavlofsk, from Colia; and up to this time had been in a state of considerable bewilderment about him. The general brought the prince’s card down from town, and Mrs. Epanchin had felt convinced that he himself would follow his card at once; she was much excited. In vain the girls assured her that a man who had not written for six months would not be in such a dreadful hurry, and that probably he had enough to do in town without needing to bustle down to Pavlofsk to see them. Their mother was quite angry at the very idea of such a thing, and announced her absolute conviction that he would turn up the next day at latest. So next day the prince was expected all the morning, and at dinner, tea, and supper; and when he did not appear in the evening, Mrs. Epanchin quarrelled with everyone in the house, finding plenty of pretexts without so much as mentioning the prince’s name. On the third day there was no talk of him at all, until Aglaya remarked at dinner: “Mamma is cross because the prince hasn’t turned up,” to which the general replied that it was not his fault. Mrs. Epanchin misunderstood the observation, and rising from her place she left the room in majestic wrath. In the evening, however, Colia came with the story of the prince’s adventures, so far as he knew them. Mrs. Epanchin was triumphant; although Colia had to listen to a long lecture. “He idles about here the whole day long, one can’t get rid of him; and then when he is wanted he does not come. He might have sent a line if he did not wish to inconvenience himself.” At the words “one can’t get rid of him,” Colia was very angry, and nearly flew into a rage; but he resolved to be quiet for the time and show his resentment later. If the words had been less offensive he might have forgiven them, so pleased was he to see Lizabetha Prokofievna worried and anxious about the prince’s illness. She would have insisted on sending to Petersburg at once, for a certain great medical celebrity; but her daughters dissuaded her, though they were not willing to stay behind when she at once prepared to go and visit the invalid. Aglaya, however, suggested that it was a little unceremonious to go _en masse_ to see him. “Very well then, stay at home,” said Mrs. Epanchin, “and a good thing too, for Evgenie Pavlovitch is coming down and there will be no one at home to receive him.”

> Russian: Епанчины узнали о болезни князя и о том, что он в Павловске, только сейчас, от Коли, до того же времени генеральша была в тяжелом недоумении. Еще третьего дня генерал сообщил своему семейству карточку князя; эта карточка возбудила в Лизавете Прокофьевне непременную уверенность, что и сам князь прибудет в Павловск для свидания с ними немедленно вслед за этою карточкой. Напрасно девицы уверяли, что человек, не писавший полгода, может быть, далеко не будет так тороплив и теперь и что, может быть, у него и без них много хлопот в Петербурге, — почем знать его дела? Генеральша решительно осердилась на эти замечания и готова была биться об заклад, что князь явится по крайней мере на другой же день, хотя «это уже будет и поздно». На другой день она прождала целое утро; ждали к обеду, к вечеру, и когда уже совершенно смерклось, Лизавета Прокофьевна рассердилась на всё и перессорилась со всеми, разумеется в мотивах ссоры ни слова не упоминая о князе. Ни слова о нем не было упомянуто и во весь третий день. Когда у Аглаи сорвалось невзначай за обедом, что maman сердится, потому что князь не едет, на что генерал тотчас же заметил, что «ведь он в этом не виноват», — Лизавета Прокофьевна встала и во гневе вышла из-за стола. Наконец к вечеру явился Коля со всеми известиями и с описанием всех приключений князя, какие он знал. В результате Лизавета Прокофьевна торжествовала, но во всяком случае Коле крепко досталось: «То по целым дням здесь вертится и не выживешь, а тут хоть бы знать-то дал, если уж сам не рассудил пожаловать». Коля тотчас же хотел было рассердиться за слово «не выживешь», но отложил до другого раза, и если бы только самое слово не было уж слишком обидно, то, пожалуй, и совсем извинил бы его: до того понравилось ему волнение и беспокойство Лизаветы Прокофьевны при известии о болезни князя. Она долго настаивала на необходимости немедленно отправить нарочного в Петербург, чтобы поднять какую-то медицинскую знаменитость первой величины и примчать ее с первым поездом. Но дочери отговорили; они, впрочем, не захотели отстать от мамаши, когда та мигом собралась, чтобы посетить больного. — Он на смертном одре, — говорила, суетясь, Лизавета Прокофьевна, — а мы тут будем еще церемонии наблюдать? Друг он нашего дома иль нет? — Да и соваться, не спросясь броду, не следует, — заметила было Аглая. — Ну, так и не ходи, и хорошо даже сделаешь: Евгений Павлыч приедет, некому будет принять.

[¶36] Of course, after this, Aglaya went with the rest. In fact, she had never had the slightest intention of doing otherwise. Prince S., who was in the house, was requested to escort the ladies. He had been much interested when he first heard of the prince from the Epanchins. It appeared that they had known one another before, and had spent some time together in a little provincial town three months ago. Prince S. had greatly taken to him, and was delighted with the opportunity of meeting him again. The general had not come down from town as yet, nor had Evgenie Pavlovitch arrived.

> Russian: После этих слов Аглая, разумеется, тотчас же отправилась вслед за всеми, что, впрочем, намерена была и без этого сделать. Князь Щ., сидевший с Аделаидой, по ее просьбе, немедленно согласился сопровождать дам. Он еще и прежде, в начале своего знакомства с Епанчиными, чрезвычайно заинтересовался, когда услышал от них о князе. Оказалось, что он с ним был знаком, что они познакомились где-то недавно и недели две жили вместе в каком-то городке. Это было назад тому месяца с три. Князь Щ. даже много о князе рассказывал и вообще отзывался о нем весьма симпатично, так что теперь с искренним удовольствием шел навестить старого знакомого. Генерала Ивана Федоровича на этот раз не было дома. Евгений Павлович тоже еще не приезжал.

[¶37] It was not more than two or three hundred yards from the Epanchins’ house to Lebedeff’s. The first disagreeable impression experienced by Mrs. Epanchin was to find the prince surrounded by a whole assembly of other guests—not to mention the fact that some of those present were particularly detestable in her eyes. The next annoying circumstance was when an apparently strong and healthy young fellow, well dressed, and smiling, came forward to meet her on the terrace, instead of the half-dying unfortunate whom she had expected to see. She was astonished and vexed, and her disappointment pleased Colia immensely. Of course he could have undeceived her before she started, but the mischievous boy had been careful not to do that, foreseeing the probably laughable disgust that she would experience when she found her dear friend, the prince, in good health. Colia was indelicate enough to voice the delight he felt at his success in managing to annoy Lizabetha Prokofievna, with whom, in spite of their really amicable relations, he was constantly sparring.

> Russian: До дачи Лебедева от Епанчиных было не более трехсот шагов. Первое неприятное впечатление Лизаветы Прокофьевны у князя — было застать кругом него целую компанию гостей, не говоря уже о том, что в этой компании были два-три лица ей решительно ненавистные; второе — удивление при виде совершенно на взгляд здорового, щеголевато одетого и смеющегося молодого человека, ступившего им навстречу, вместо умирающего на смертном одре, которого она ожидала найти. Она даже остановилась в недоумении, к чрезвычайному удовольствию Коли, который, конечно, мог бы отлично объяснить, еще когда она и не трогалась с своей дачи, что никто ровно не умирает и никакого смертного одра нет, но не объяснил, лукаво предчувствуя будущий комический гнев генеральши, когда она, по его расчетам, непременно рассердится за то, что застанет князя, своего искреннего друга, здоровым. Коля был даже так неделикатен, что вслух высказал свою догадку, чтоб окончательно раздразнить Лизавету Прокофьевну, с которою постоянно и иногда очень злобно пикировался, несмотря на связавшую их дружбу.

[¶38] “Just wait a while, my boy!” said she; “don’t be too certain of your triumph.” And she sat down heavily, in the arm-chair pushed forward by the prince. Lebedeff, Ptitsin, and General Ivolgin hastened to find chairs for the young ladies. Varia greeted them joyfully, and they exchanged confidences in ecstatic whispers.

> Russian: — Подожди, любезный, не торопись, не испорти свое торжество! — отвечала Лизавета Прокофьевна, усаживаясь в подставленные ей князем кресла. Лебедев, Птицын, генерал Иволгин бросились подавать стулья девицам. Аглае подал стул генерал. Лебедев подставил стул и князю Щ., причем даже в сгибе своей поясницы успел изобразить необыкновенную почтительность. Варя, по обыкновению, с восторгом и шепотом здоровалась с барышнями.

[¶39] “I must admit, prince, I was a little put out to see you up and about like this—I expected to find you in bed; but I give you my word, I was only annoyed for an instant, before I collected my thoughts properly. I am always wiser on second thoughts, and I dare say you are the same. I assure you I am as glad to see you well as though you were my own son,—yes, and more; and if you don’t believe me the more shame to you, and it’s not my fault. But that spiteful boy delights in playing all sorts of tricks. You are his patron, it seems. Well, I warn you that one fine morning I shall deprive myself of the pleasure of his further acquaintance.”

> Russian: — Это правда, что я думала, князь, тебя чуть не в постели застать, так со страху преувеличила, и, ни за что лгать не стану, досадно мне стало сейчас ужасно на твое счастливое лицо, но божусь тебе, это всего минута, пока еще не успела размыслить. Я, как размыслю, всегда умнее поступаю и говорю; и думаю, и ты тоже. А по-настоящему, выздоровлению родного сына, если б он был, была бы, может быть, меньше рада, чем твоему; и если ты мне в этом не поверишь, то срам тебе, а не мне. А этот злобный мальчишка позволяет со мной и не такие шутки шутить. Ты, кажется, его протежируешь; так я предупреждаю тебя, что в одно прекрасное утро, поверь мне, откажу себе в дальнейшем удовольствии пользоваться честью его знакомства.

[¶40] “What have I done wrong now?” cried Colia. “What was the good of telling you that the prince was nearly well again? You would not have believed me; it was so much more interesting to picture him on his death-bed.”

> Russian: — Да чем же я виноват? — кричал Коля. — Да сколько б я вас ни уверял, что князь почти уже здоров, вы бы не захотели поверить, потому что представить его на смертном одре было гораздо интереснее.

[¶41] “How long do you remain here, prince?” asked Madame Epanchin.

> Russian: — Надолго ли к нам? — обратилась к князю Лизавета Прокофьевна.

[¶42] “All the summer, and perhaps longer.”

> Russian: — На всё лето и, может быть, дольше.

[¶43] “You are alone, aren’t you,—not married?”

> Russian: — Ты ведь один? Не женат?

[¶44] “No, I’m not married!” replied the prince, smiling at the ingenuousness of this little feeler.

> Russian: — Нет, не женат, — улыбнулся князь наивности пущенной шпильки.

[¶45] “Oh, you needn’t laugh! These things do happen, you know! Now then—why didn’t you come to us? We have a wing quite empty. But just as you like, of course. Do you lease it from _him?_—this fellow, I mean,” she added, nodding towards Lebedeff. “And why does he always wriggle so?”

> Russian: — Улыбаться нечего; это бывает. Я про дачу: зачем не к нам переехал? У нас целый флигель пустой, впрочем, как хочешь. Это у него нанимаешь? У этого? — прибавила она вполголоса, кивнув на Лебедева. — Что он всё кривляется?

[¶46] At that moment Vera, carrying the baby in her arms as usual, came out of the house, on to the terrace. Lebedeff kept fidgeting among the chairs, and did not seem to know what to do with himself, though he had no intention of going away. He no sooner caught sight of his daughter, than he rushed in her direction, waving his arms to keep her away; he even forgot himself so far as to stamp his foot.

> Russian: В эту минуту из комнат вышла на террасу Вера, по-своему обыкновению, с ребенком на руках. Лебедев, извивавшийся около стульев и решительно не знавший, куда девать себя, но ужасно не хотевший уйти, вдруг набросился на Веру, замахал на нее руками, гоня прочь с террасы, и даже, забывшись, затопал ногами.

[¶47] “Is he mad?” asked Madame Epanchin suddenly.

> Russian: — Он сумасшедший? — прибавила вдруг генеральша.

[¶48] “No, he...”

> Russian: — Нет, он...

[¶49] “Perhaps he is drunk? Your company is rather peculiar,” she added, with a glance at the other guests.... “But what a pretty girl! Who is she?”

> Russian: — Пьян, может быть? Некрасива же твоя компания, — отрезала она, захватив в своем взгляде и остальных гостей, — а впрочем, какая милая девушка! Кто такая?

[¶50] “That is Lebedeff’s daughter—Vera Lukianovna.”

> Russian: — Это Вера Лукьяновна, дочь этого Лебедева.

[¶51] “Indeed? She looks very sweet. I should like to make her acquaintance.”

> Russian: — А!.. Очень милая. Я хочу с ней познакомиться.

[¶52] The words were hardly out of her mouth, when Lebedeff dragged Vera forward, in order to present her.

> Russian: Но Лебедев, расслышавший похвалы Лизаветы Прокофьевны, уже сам тащил дочь, чтобы представить ее.

[¶53] “Orphans, poor orphans!” he began in a pathetic voice. “The child she carries is an orphan, too. She is Vera’s sister, my daughter Luboff. The day this babe was born, six weeks ago, my wife died, by the will of God Almighty.... Yes... Vera takes her mother’s place, though she is but her sister... nothing more... nothing more...”

> Russian: — Сироты, сироты! — таял он, подходя. — И этот ребенок на руках ее — сирота, сестра ее, дочь Любовь, и рождена в наизаконнейшем браке от новопреставленной Елены, жены моей, умершей тому назад шесть недель, в родах, по соизволению господню... да-с... вместо матери, хотя только сестра и не более как сестра... не более, не более...

[¶54] “And you! You are nothing more than a fool, if you’ll excuse me! Well! well! you know that yourself, I expect,” said the lady indignantly.

> Russian: — А ты, батюшка, не более как дурак, извини меня. Ну, довольно, сам понимаешь, я думаю, — отрезала вдруг Лизавета Прокофьевна в чрезвычайном негодовании.

[¶55] Lebedeff bowed low. “It is the truth,” he replied, with extreme respect.

> Russian: — Истинная правда! — почтительнейше и глубоко поклонился Лебедев.

[¶56] “Oh, Mr. Lebedeff, I am told you lecture on the Apocalypse. Is it true?” asked Aglaya.

> Russian: — Послушайте, господин Лебедев, правду про вас говорят, что вы Апокалипсис толкуете? — спросила Аглая.

[¶57] “Yes, that is so... for the last fifteen years.”

> Russian: — Истинная правда... пятнадцатый год.

[¶58] “I have heard of you, and I think read of you in the newspapers.” “No, that was another commentator, whom the papers named. He is dead, however, and I have taken his place,” said the other, much delighted.

> Russian: — Я о вас слышала. О вас и в газетах печатали, кажется? — Нет, это о другом толкователе, о другом-с, и тот номер, а я за него остался, — вне себя от радости проговорил Лебедев.

[¶59] “We are neighbours, so will you be so kind as to come over one day and explain the Apocalypse to me?” said Aglaya. “I do not understand it in the least.”

> Russian: — Сделайте одолжение, растолкуйте мне когда-нибудь на днях, по соседству. Я ничего не понимаю в Апокалипсисе.

[¶60] “Allow me to warn you,” interposed General Ivolgin, “that he is the greatest charlatan on earth.” He had taken the chair next to the girl, and was impatient to begin talking. “No doubt there are pleasures and amusements peculiar to the country,” he continued, “and to listen to a pretended student holding forth on the book of the Revelations may be as good as any other. It may even be original. But... you seem to be looking at me with some surprise—may I introduce myself—General Ivolgin—I carried you in my arms as a baby—”

> Russian: — Не могу не предупредить вас, Аглая Ивановна, что всё это с его стороны одно шарлатанство, поверьте, — быстро ввернул вдруг генерал Иволгин, ждавший точно на иголочках и желавший изо всех сил как-нибудь начать разговор; он уселся рядом с Аглаей Ивановной, — конечно, дача имеет свои права, — продолжал он, — и свои удовольствия, и прием такого необычайного интруса для толкования Апокалипсиса есть затея, как и другая, и даже затея замечательная по уму, но я... Вы, кажется, смотрите на меня с удивлением? Генерал Иволгин, имею честь рекомендоваться. Я вас на руках носил, Аглая Ивановна.

[¶61] “Delighted, I’m sure,” said Aglaya; “I am acquainted with Varvara Ardalionovna and Nina Alexandrovna.” She was trying hard to restrain herself from laughing. Mrs. Epanchin flushed up; some accumulation of spleen in her suddenly needed an outlet. She could not bear this General Ivolgin whom she had once known, long ago—in society.

> Russian: — Очень рада. Мне знакомы Варвара Ардалионовна и Нина Александровна, — пробормотала Аглая, всеми силами крепясь, чтобы не расхохотаться. Лизавета Прокофьевна вспыхнула. Что-то давно накопившееся в ее душе вдруг потребовало исхода. Она терпеть не могла генерала Иволгина, с которым когда-то была знакома, только очень давно.

[¶62] “You are deviating from the truth, sir, as usual!” she remarked, boiling over with indignation; “you never carried her in your life!”

> Russian: — Лжешь, батюшка, по своему обыкновению, никогда ты ее на руках не носил, — отрезала она ему в негодовании.

[¶63] “You have forgotten, mother,” said Aglaya, suddenly. “He really did carry me about,—in Tver, you know. I was six years old, I remember. He made me a bow and arrow, and I shot a pigeon. Don’t you remember shooting a pigeon, you and I, one day?”

> Russian: — Вы забыли, maman, ей-богу, носил, в Твери, — вдруг подтвердила Аглая. — Мы тогда жили в Твери. Мне тогда лет шесть было, я помню. Он мне стрелку и лук сделал, и стрелять научил, и я одного голубя убила. Помните, мы с вами голубя вместе убили?

[¶64] “Yes, and he made me a cardboard helmet, and a little wooden sword—I remember!” said Adelaida.

> Russian: — А мне тогда каску из картона принес и шпагу деревянную, и я помню! — вскричала Аделаида.

[¶65] “Yes, I remember too!” said Alexandra. “You quarrelled about the wounded pigeon, and Adelaida was put in the corner, and stood there with her helmet and sword and all.”

> Russian: — И я это помню, — подтвердила Александра. — Вы еще тогда за раненого голубя перессорились, и вас по углам расставили; Аделаида так и стояла в каске и со шпагой.

[¶66] The poor general had merely made the remark about having carried Aglaya in his arms because he always did so begin a conversation with young people. But it happened that this time he had really hit upon the truth, though he had himself entirely forgotten the fact. But when Adelaida and Aglaya recalled the episode of the pigeon, his mind became filled with memories, and it is impossible to describe how this poor old man, usually half drunk, was moved by the recollection.

> Russian: Генерал, объявивший Аглае, что он ее на руках носил, сказал это _так,_ чтобы только начать разговор, и единственно потому, что он почти всегда так начинал разговор со всеми молодыми людьми, если находил нужным с ними познакомиться. Но на этот раз случилось, как нарочно, что он сказал правду и, как нарочно, правду эту он и сам забыл. Так что, когда Аглая вдруг подтвердила теперь, что она с ним вдвоем застрелила голубя, память его разом осветилась, и он вспомнил обо всем об этом сам до последней подробности, как нередко вспоминается в летах преклонных что-нибудь из далекого прошлого. Трудно передать, что в этом воспоминании так сильно могло подействовать на бедного и, по обыкновению, несколько хмельного генерала; но он был вдруг необыкновенно растроган.

[¶67] “I remember—I remember it all!” he cried. “I was captain then. You were such a lovely little thing—Nina Alexandrovna!—Gania, listen! I was received then by General Epanchin.”

> Russian: — Помню, всё помню! — вскричал он. — Я был тогда штабс-капитаном. Вы — такая крошка, хорошенькая. Нина Александровна... Ганя... Я был у вас... принят. Иван Федорович...

[¶68] “Yes, and look what you have come to now!” interrupted Mrs. Epanchin. “However, I see you have not quite drunk your better feelings away. But you’ve broken your wife’s heart, sir—and instead of looking after your children, you have spent your time in public-houses and debtors’ prisons! Go away, my friend, stand in some corner and weep, and bemoan your fallen dignity, and perhaps God will forgive you yet! Go, go! I’m serious! There’s nothing so favourable for repentance as to think of the past with feelings of remorse!”

> Russian: — И вот, видишь, до чего ты теперь дошел! — подхватила генеральша. — Значит, все-таки не пропил своих благородных чувств, когда так подействовало! А жену измучил. Чем бы детей руководить, а ты в долговом сидишь. Ступай, батюшка, отсюда, зайди куда-нибудь, стань за дверь в уголок и поплачь, вспомни свою прежнюю невинность, авось бог простит. Поди-ка, поди, я тебе серьезно говорю. Ничего нет лучше для исправления, как прежнее с раскаянием вспомнить.

[¶69] There was no need to repeat that she was serious. The general, like all drunkards, was extremely emotional and easily touched by recollections of his better days. He rose and walked quietly to the door, so meekly that Mrs. Epanchin was instantly sorry for him.

> Russian: Но повторять о том, что говорят серьезно, было нечего: генерал, как и все постоянно хмельные люди, был очень чувствителен и, как все слишком упавшие хмельные люди, нелегко переносил воспоминания из счастливого прошлого Он встал и смиренно направился к дверям, так что Лизавете Прокофьевне сейчас же и жалко стало его.

[¶70] “Ardalion Alexandrovitch,” she cried after him, “wait a moment, we are all sinners! When you feel that your conscience reproaches you a little less, come over to me and we’ll have a talk about the past! I dare say I am fifty times more of a sinner than you are! And now go, go, good-bye, you had better not stay here!” she added, in alarm, as he turned as though to come back.

> Russian: — Ардалион Александрович, батюшка! — крикнула она ему вслед, — остановись на минутку; все мы грешны; когда будешь чувствовать, что совесть тебя меньше укоряет, приходи ко мне, посидим, поболтаем о прошлом-то. Я ведь еще, может, сама тебя в пятьдесят раз грешнее; ну, а теперь прощай, ступай, нечего тебе тут... — испугалась она вдруг, что он воротится.

[¶71] “Don’t go after him just now, Colia, or he’ll be vexed, and the benefit of this moment will be lost!” said the prince, as the boy was hurrying out of the room.

> Russian: — Вы бы пока не ходили за ним, — остановил князь Колю, который побежал было вслед за отцом. — А то через минуту он подосадует, и вся минута испортится.

[¶72] “Quite true! Much better to go in half an hour or so,” said Mrs. Epanchin.

> Russian: — Это правда, не тронь его; через полчаса поди, — решила Лизавета Прокофьевна.

[¶73] “That’s what comes of telling the truth for once in one’s life!” said Lebedeff. “It reduced him to tears.”

> Russian: — Вот что значит хоть раз в жизни правду сказать, — до слез подействовало! — осмелился вклеить Лебедев.

[¶74] “Come, come! the less _you_ say about it the better—to judge from all I have heard about you!” replied Mrs. Epanchin.

> Russian: — Ну уж и ты-то, батюшка, должно быть, хорош, коли правда то, что я слышала, — осадила его сейчас же Лизавета Прокофьевна.

[¶75] The prince took the first opportunity of informing the Epanchin ladies that he had intended to pay them a visit that day, if they had not themselves come this afternoon, and Lizabetha Prokofievna replied that she hoped he would still do so. By this time some of the visitors had disappeared. Ptitsin had tactfully retreated to Lebedeff’s wing; and Gania soon followed him. The latter had behaved modestly, but with dignity, on this occasion of his first meeting with the Epanchins since the rupture. Twice Mrs. Epanchin had deliberately examined him from head to foot; but he had stood fire without flinching. He was certainly much changed, as anyone could see who had not met him for some time; and this fact seemed to afford Aglaya a good deal of satisfaction.

> Russian: Взаимное положение всех гостей, собравшихся у князя, мало-помалу определилось. Князь, разумеется, в состоянии был оценить и оценил всю степень участия к нему генеральши и ее дочерей и, конечно, сообщил им искренно, что и сам он сегодня же, еще до посещения их, намерен был непременно явиться к ним, несмотря ни на болезнь свою, ни на поздний час. Лизавета Прокофьевна, поглядывая на гостей его, ответила, что это и сейчас можно исполнить. Птицын, человек вежливый и чрезвычайно уживчивый, очень скоро встал и отретировался во флигель к Лебедеву, весьма желая увести с собой и самого Лебедева. Тот обещал прийти скоро; тем временем Варя разговорилась с девицами и осталась. Она и Ганя были весьма рады отбытию генерала; сам Ганя тоже скоро отправился вслед за Птицыным. В те же несколько минут, которые он пробыл на террасе при Епанчиных, он держал себя скромно, с достоинством и нисколько не потерялся от решительных взглядов Лизаветы Прокофьевны, два раза оглядевшей его с головы до ног. Действительно, можно было подумать знавшим его прежде, что он очень изменился. Это очень понравилось Аглае.

[¶76] “That was Gavrila Ardalionovitch, who just went out, wasn’t it?” she asked suddenly, interrupting somebody else’s conversation to make the remark.

> Russian: — Ведь это Гаврила Ардалионович вышел? — спросила она вдруг, как любила иногда делать, громко, резко, прерывая своим вопросом разговор других и ни к кому лично не обращаясь.

[¶77] “Yes, it was,” said the prince.

> Russian: — Он, — ответил князь.

[¶78] “I hardly knew him; he is much changed, and for the better!”

> Russian: — Едва узнала его. Он очень изменился и... гораздо к лучшему.

[¶79] “I am very glad,” said the prince.

> Russian: — Я очень рад за него, — сказал князь.

[¶80] “He has been very ill,” added Varia.

> Russian: — Он был очень болен, — прибавила Варя с радостным соболезнованием.

[¶81] “How has he changed for the better?” asked Mrs. Epanchin. “I don’t see any change for the better! What’s better in him? Where did you get _that_ idea from? _what_’s better?”

> Russian: — Чем это изменился к лучшему? — в гневливом недоумении и чуть не перепугавшись спросила Лизавета Прокофьевна. — Откуда взяла? Ничего нет лучшего. Что именно тебе кажется лучшего?

[¶82] “There’s nothing better than the ‘poor knight’!” said Colia, who was standing near the last speaker’s chair.

> Russian: — Лучше «рыцаря бедного» ничего нет лучшего! — провозгласил вдруг Коля, стоявший всё время у стула Лизаветы Прокофьевны.

[¶83] “I quite agree with you there!” said Prince S., laughing.

> Russian: — Это я сам тоже думаю, — сказал князь Щ. и засмеялся.

[¶84] “So do I,” said Adelaida, solemnly.

> Russian: — Я совершенно того же мнения, — торжественно провозгласила Аделаида.

[¶85] “_What_ poor knight?” asked Mrs. Epanchin, looking round at the face of each of the speakers in turn. Seeing, however, that Aglaya was blushing, she added, angrily: “What nonsense you are all talking! What do you mean by poor knight?”

> Russian: — Какого «рыцаря бедного»? — спрашивала генеральша, с недоумением и досадой оглядывая всех говоривших, но, увидев, что Аглая вспыхнула, с сердцем прибавила: — Вздор какой-нибудь! Какой такой «рыцарь бедный»?

[¶86] “It’s not the first time this urchin, your favourite, has shown his impudence by twisting other people’s words,” said Aglaya, haughtily.

> Russian: — Разве в первый раз мальчишке этому, фавориту вашему, чужие слова коверкать! — с надменным негодованием ответила Аглая.

[¶87] Every time that Aglaya showed temper (and this was very often), there was so much childish pouting, such “school-girlishness,” as it were, in her apparent wrath, that it was impossible to avoid smiling at her, to her own unutterable indignation. On these occasions she would say, “How can they, how _dare_ they laugh at me?” This time everyone laughed at her, her sisters, Prince S., Prince Muishkin (though he himself had flushed for some reason), and Colia. Aglaya was dreadfully indignant, and looked twice as pretty in her wrath.

> Russian: В каждой гневливой выходке Аглаи (а она гневалась очень часто) почти каждый раз, несмотря на всю видимую ее серьезность и неумолимость, проглядывало столько еще чего-то детского, нетерпеливо школьного и плохо припрятанного, что не было возможности иногда, глядя на нее, не засмеяться, к чрезвычайной, впрочем, досаде Аглаи, не понимавшей, чему смеются и «как могут, как смеют они смеяться». Засмеялись и теперь сестры, князь Щ., и даже улыбнулся сам князь Лев Николаевич, тоже почему-то покрасневший. Коля хохотал и торжествовал. Аглая рассердилась не на шутку и вдвое похорошела. К ней чрезвычайно шло ее смущение и тут же досада на самое себя за это смущение.

[¶88] “He’s always twisting round what one says,” she cried.

> Russian: — Мало он ваших-то слов перековеркал, — прибавила она.

[¶89] “I am only repeating your own exclamation!” said Colia. “A month ago you were turning over the pages of your Don Quixote, and suddenly called out ‘there is nothing better than the poor knight.’ I don’t know whom you were referring to, of course, whether to Don Quixote, or Evgenie Pavlovitch, or someone else, but you certainly said these words, and afterwards there was a long conversation...”

> Russian: — Я на собственном вашем восклицании основываюсь! — прокричал Коля. — Месяц назад вы «Дон-Кихота» перебирали и воскликнули эти слова, что нет лучше «рыцаря бедного». Не знаю, про кого вы тогда говорили: про Дон-Кихота, или про Евгения Павлыча, или еще про одно лицо, но только про кого-то говорили, и разговор шел длинный...

[¶90] “You are inclined to go a little too far, my good boy, with your guesses,” said Mrs. Epanchin, with some show of annoyance.

> Russian: — Ты, я вижу, уж слишком много позволяешь себе, мой милый, с своими догадками, — с досадой остановила его Лизавета Прокофьевна.

[¶91] “But it’s not I alone,” cried Colia. “They all talked about it, and they do still. Why, just now Prince S. and Adelaida Ivanovna declared that they upheld ‘the poor knight’; so evidently there does exist a ‘poor knight’; and if it were not for Adelaida Ivanovna, we should have known long ago who the ‘poor knight’ was.”

> Russian: — Да разве я один? — не умолкал Коля. — Все тогда говорили, да и теперь говорят; вот сейчас князь Щ., и Аделаида Ивановна, и все объявили, что стоят за «рыцаря бедного», стало быть, «рыцарь-то бедный» существует и непременно есть, а по-моему, если бы только не Аделаида Ивановна, так все бы мы давно уж знали, кто такой «рыцарь бедный».

[¶92] “Why, how am I to blame?” asked Adelaida, smiling.

> Russian: — Я-то чем виновата, — смеялась Аделаида.

[¶93] “You wouldn’t draw his portrait for us, that’s why you are to blame! Aglaya Ivanovna asked you to draw his portrait, and gave you the whole subject of the picture. She invented it herself; and you wouldn’t.”

> Russian: — Портрет не хотели нарисовать — вот чем виноваты! Аглая Ивановна просила вас тогда нарисовать портрет «рыцаря бедного» и рассказала даже весь сюжет картины, который сама и сочинила, помните сюжет-то? Вы не хотели...

[¶94] “What was I to draw? According to the lines she quoted: “‘From his face he never lifted That eternal mask of steel.’” “What sort of a face was I to draw? I couldn’t draw a mask.”

> Russian: — Да как же бы я нарисовала, кого? По сюжету выходит, что этот «рыцарь бедный» Какое же тут лицо могло выйти? Что нарисовать: решетку? Аноним?

[¶95] “I don’t know what you are driving at; what mask do you mean?” said Mrs. Epanchin, irritably. She began to see pretty clearly though what it meant, and whom they referred to by the generally accepted title of “poor knight.” But what specially annoyed her was that the prince was looking so uncomfortable, and blushing like a ten-year-old child. “Well, have you finished your silly joke?” she added, “and am I to be told what this ‘poor knight’ means, or is it a solemn secret which cannot be approached lightly?”

> Russian: — Ничего не понимаю, какая там решетка! — раздражалась генеральша, начинавшая очень хорошо понимать про себя, кто такой подразумевался под названием (и, вероятно, давно уже условленным) «рыцаря бедного». Но особенно взорвало ее, что князь Лев Николаевич тоже смутился и наконец совсем сконфузился, как десятилетний мальчик. — Да что, кончится или нет эта глупость? Растолкуют мне или нет этого «рыцаря бедного»? Секрет, что ли, какой-нибудь такой ужасный, что и подступиться нельзя?

[¶96] But they all laughed on.

> Russian: Но все только продолжали смеяться.

[¶97] “It’s simply that there is a Russian poem,” began Prince S., evidently anxious to change the conversation, “a strange thing, without beginning or end, and all about a ‘poor knight.’ A month or so ago, we were all talking and laughing, and looking up a subject for one of Adelaida’s pictures—you know it is the principal business of this family to find subjects for Adelaida’s pictures. Well, we happened upon this ‘poor knight.’ I don’t remember who thought of it first—”

> Russian: — Просто-запросто есть одно странное русское стихотворение, — вступился наконец князь Щ., очевидно желая поскорее замять и переменить разговор, — про «рыцаря бедного», отрывок без начала и конца. С месяц назад как-то раз смеялись все вместе после обеда и искали, по обыкновению, сюжета для будущей картины Аделаиды Ивановны. Вы знаете, что общая семейная задача давно уже в том, чтобы сыскать сюжет для картины Аделаиды Ивановны. Тут и напали на «рыцаря бедного», кто первый, не помню...

[¶98] “Oh! Aglaya Ivanovna did,” said Colia.

> Russian: — Аглая Ивановна! — вскричал Коля.

[¶99] “Very likely—I don’t recollect,” continued Prince S. “Some of us laughed at the subject; some liked it; but she declared that, in order to make a picture of the gentleman, she must first see his face. We then began to think over all our friends’ faces to see if any of them would do, and none suited us, and so the matter stood; that’s all. I don’t know why Nicolai Ardalionovitch has brought up the joke now. What was appropriate and funny then, has quite lost all interest by this time.”

> Russian: — Может быть, согласен, только я не помню, — продолжал князь Щ. — Одни над этим сюжетом смеялись, другие провозглашали, что ничего не может быть и выше, но чтоб изобразить «рыцаря бедного», во всяком случае надо было лицо; стали перебирать лица всех знакомых, ни одно не пригодилось, на этом дело и стало; вот и всё; не понимаю, почему Николаю Ардалионовичу вздумалось всё это припомнить и вывести? Что смешно было прежде и кстати, то совсем неинтересно теперь.

[¶100] “Probably there’s some new silliness about it,” said Mrs. Epanchin, sarcastically. “There is no silliness about it at all—only the profoundest respect,” said Aglaya, very seriously. She had quite recovered her temper; in fact, from certain signs, it was fair to conclude that she was delighted to see this joke going so far; and a careful observer might have remarked that her satisfaction dated from the moment when the fact of the prince’s confusion became apparent to all.

> Russian: — Потому что новая глупость какая-нибудь подразумевается, язвительная и обидная, — отрезала Лизавета Прокофьевна. — Никакой нет глупости, кроме глубочайшего уважения, — совершенно неожиданно важным и серьезным голосом вдруг произнесла Аглая, успевшая совершенно поправиться и подавить свое прежнее смущение. Мало того, по некоторым признакам можно было подумать, глядя на нее, что она сама теперь радуется, что шутка заходит всё дальше и дальше, и весь этот переворот произошел в ней именно в то мгновение, когда слишком явно заметно стало возраставшее всё более и более и достигшее чрезвычайной степени смущение князя.

[¶101] “‘Profoundest respect!’ What nonsense! First, insane giggling, and then, all of a sudden, a display of ‘profoundest respect.’ Why respect? Tell me at once, why have you suddenly developed this ‘profound respect,’ eh?”

> Russian: — То хохочут как угорелые, а тут вдруг глубочайшее уважение явилось! Бешеные! Почему уважение? Говори сейчас, почему у тебя, ни с того ни с сего, так вдруг глубочайшее уважение явилось?

[¶102] “Because,” replied Aglaya gravely, “in the poem the knight is described as a man capable of living up to an ideal all his life. That sort of thing is not to be found every day among the men of our times. In the poem it is not stated exactly what the ideal was, but it was evidently some vision, some revelation of pure Beauty, and the knight wore round his neck, instead of a scarf, a rosary. A device—A. N. B.—the meaning of which is not explained, was inscribed on his shield—”

> Russian: — Потому глубочайшее уважение, — продолжала так же серьезно и важно Аглая в ответ почти на злобный вопрос матери, — потому, что в стихах этих прямо изображен человек, способный иметь идеал, во-вторых, раз поставив себе идеал, поверить ему, а поверив, слепо отдать ему всю свою жизнь. Это не всегда в нашем веке случается. Там, в стихах этих, не сказано, в чем, собственно, состоял идеал «рыцаря бедного», но видно, что это был какой-то светлый образ, «образ чистой красоты», и влюбленный рыцарь вместо шарфа даже четки себе повязал на шею. Правда, есть еще там какой-то темный, недоговоренный девиз, буквы А. Н. Б., которые он начертал на щите своем...

[¶103] “No, A. N. D.,” corrected Colia.

> Russian: — А. Н. Д., — поправил Коля.

[¶104] “I say A. N. B., and so it shall be!” cried Aglaya, irritably. “Anyway, the ‘poor knight’ did not care what his lady was, or what she did. He had chosen his ideal, and he was bound to serve her, and break lances for her, and acknowledge her as the ideal of pure Beauty, whatever she might say or do afterwards. If she had taken to stealing, he would have championed her just the same. I think the poet desired to embody in this one picture the whole spirit of medieval chivalry and the platonic love of a pure and high-souled knight. Of course it’s all an ideal, and in the ‘poor knight’ that spirit reached the utmost limit of asceticism. He is a Don Quixote, only serious and not comical. I used not to understand him, and laughed at him, but now I love the ‘poor knight,’ and respect his actions.”

> Russian: — А я говорю А. Н. Б., и так хочу говорить, — с досадой перебила Аглая, — как бы то ни было, а ясное дело, что этому «бедному рыцарю» уже всё равно стало: кто бы ни была и что бы ни сделала его дама. Довольно того, что он ее выбрал и поверил ее «чистой красоте», а затем уже преклонился пред нею навеки; в том-то и заслуга, что если б она потом хоть воровкой была, то он все-таки должен был ей верить и за ее чистую красоту копья ломать. Поэту хотелось, кажется, совокупить в один чрезвычайный образ всё огромное понятие средневековой рыцарской платонической любви какого-нибудь чистого и высокого рыцаря; разумеется, всё это идеал. В «рыцаре же бедном» это чувство дошло уже до последней степени, до аскетизма; надо признаться, что способность к такому чувству много обозначает и что такие чувства оставляют по себе черту глубокую и весьма, с одной стороны, похвальную, не говоря уже о Дон-Кихоте. «Рыцарь бедный» — тот же Дон-Кихот, но только серьезный, а не комический. Я сначала не понимала и смеялась, а теперь люблю «рыцаря бедного», а главное, уважаю его подвиги.

[¶105] So ended Aglaya; and, to look at her, it was difficult, indeed, to judge whether she was joking or in earnest.

> Russian: Так кончила Аглая, и, глядя на нее, даже трудно было поверить, серьезно она говорит или смеется.

[¶106] “Pooh! he was a fool, and his actions were the actions of a fool,” said Mrs. Epanchin; “and as for you, young woman, you ought to know better. At all events, you are not to talk like that again. What poem is it? Recite it! I want to hear this poem! I have hated poetry all my life. Prince, you must excuse this nonsense. We neither of us like this sort of thing! Be patient!” They certainly were put out, both of them.

> Russian: — Ну, дурак какой-нибудь и он, и его подвиги! — решила генеральша. — Да и ты, матушка, завралась, целая лекция; даже не годится, по-моему, с твоей стороны. Во всяком случае непозволительно. Какие стихи? Прочти, верно, знаешь! Я непременно хочу знать эти стихи. Всю жизнь терпеть не могла стихов, точно предчувствовала. Ради бога, князь, потерпи, нам с тобой, видно, вместе терпеть приходится, — обратилась она к князю Льву Николаевичу. Она была очень раздосадована.

[¶107] The prince tried to say something, but he was too confused, and could not get his words out. Aglaya, who had taken such liberties in her little speech, was the only person present, perhaps, who was not in the least embarrassed. She seemed, in fact, quite pleased. She now rose solemnly from her seat, walked to the centre of the terrace, and stood in front of the prince’s chair. All looked on with some surprise, and Prince S. and her sisters with feelings of decided alarm, to see what new frolic she was up to; it had gone quite far enough already, they thought. But Aglaya evidently thoroughly enjoyed the affectation and ceremony with which she was introducing her recitation of the poem. Mrs. Epanchin was just wondering whether she would not forbid the performance after all, when, at the very moment that Aglaya commenced her declamation, two new guests, both talking loudly, entered from the street. The new arrivals were General Epanchin and a young man. Their entrance caused some slight commotion.

> Russian: Князь Лев Николаевич хотел было что-то сказать, но ничего не мог выговорить от продолжавшегося смущения. Одна только Аглая, так много позволившая себе в своей «лекции», не сконфузилась нимало, даже как будто рада была. Она тотчас же встала, всё по-прежнему серьезно и важно, с таким видом, как будто заранее к тому готовилась и только ждала приглашения, вышла на средину террасы и стала напротив князя, продолжавшего сидеть в своих креслах. Все с некоторым удивлением смотрели на нее, и почти все, князь Щ., сестры, мать, с неприятным чувством смотрели на эту новую приготовлявшуюся шалость, во всяком случае несколько далеко зашедшую. Но видно было, что Аглае нравилась именно вся эта аффектация, с которою она начинала церемонию чтения стихов. Лизавета Прокофьевна чуть было не прогнала ее на место, но в ту самую минуту, как только было Аглая начала декламировать известную балладу, два новые гостя, громко говоря, вступили с улицы на террасу. Это были генерал Иван Федорович Епанчин и вслед за ним один молодой человек. Произошло маленькое волнение.