---
title: "The Idiot · Идиот"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Eva Martin"
title_ru: "Идиот"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 3 of 50
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/3/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Eva Martin, The Idiot · Идиот, section 3. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/3/"
---

# The Idiot · Идиот

*Fyodor Dostoevsky, tr. Eva Martin*

Russian: Идиот, Фёдор Достоевский

Prince Myshkin, a truly good man, comes home to Petersburg: Dostoevsky’s novel in Russian, English and French.

## 3. Part One · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/3/#p-N

[¶0] General Ivan Fedorovitch Epanchin was standing in the middle of the room, and gazed with great curiosity at the prince as he entered. He even advanced a couple of steps to meet him. The prince came forward and introduced himself.

> Russian: Генерал, Иван Федорович Епанчин, стоял посреди своего кабинета и с чрезвычайным любопытством смотрел на входящего князя, даже шагнул к нему два шага. Князь подошел и отрекомендовался.

[¶1] “Quite so,” replied the general, “and what can I do for you?”

> Russian: — Так-с, — отвечал генерал, — чем же могу служить?

[¶2] “Oh, I have no special business; my principal object was to make your acquaintance. I should not like to disturb you. I do not know your times and arrangements here, you see, but I have only just arrived. I came straight from the station. I am come direct from Switzerland.”

> Russian: — Дела неотлагательного я никакого не имею; цель моя была просто познакомиться с вами. Не желал бы беспокоить, так как я не знаю ни вашего дня, ни ваших распоряжений... Но я только что сам из вагона... приехал из Швейцарии...

[¶3] The general very nearly smiled, but thought better of it and kept his smile back. Then he reflected, blinked his eyes, stared at his guest once more from head to foot; then abruptly motioned him to a chair, sat down himself, and waited with some impatience for the prince to speak. Gania stood at his table in the far corner of the room, turning over papers.

> Russian: Генерал чуть-чуть было усмехнулся, но подумал и приостановился; потом еще подумал, прищурился, оглядел еще раз своего гостя с ног до головы, затем быстро указал ему стул, сам сел несколько наискось и в нетерпеливом ожидании повернулся к князю. Ганя стоял в углу кабинета, у бюро, и разбирал бумаги.

[¶4] “I have not much time for making acquaintances, as a rule,” said the general, “but as, of course, you have your object in coming, I—”

> Russian: — Для знакомств вообще я мало времени имею, — сказал генерал, — но так как вы, конечно, имеете свою цель, то...

[¶5] “I felt sure you would think I had some object in view when I resolved to pay you this visit,” the prince interrupted; “but I give you my word, beyond the pleasure of making your acquaintance I had no personal object whatever.”

> Russian: — Я так и предчувствовал, — перебил князь, — что вы непременно увидите в посещении моем какую-нибудь особенную цель. Но, ей-богу, кроме удовольствия познакомиться, у меня нет никакой частной цели.

[¶6] “The pleasure is, of course, mutual; but life is not all pleasure, as you are aware. There is such a thing as business, and I really do not see what possible reason there can be, or what we have in common to—” “Oh, there is no reason, of course, and I suppose there is nothing in common between us, or very little; for if I am Prince Muishkin, and your wife happens to be a member of my house, that can hardly be called a ‘reason.’ I quite understand that. And yet that was my whole motive for coming. You see I have not been in Russia for four years, and knew very little about anything when I left. I had been very ill for a long time, and I feel now the need of a few good friends. In fact, I have a certain question upon which I much need advice, and do not know whom to go to for it. I thought of your family when I was passing through Berlin. ‘They are almost relations,’ I said to myself, ‘so I’ll begin with them; perhaps we may get on with each other, I with them and they with me, if they are kind people;’ and I have heard that you are very kind people!” “Oh, thank you, thank you, I’m sure,” replied the general, considerably taken aback. “May I ask where you have taken up your quarters?”

> Russian: — Удовольствие, конечно, и для меня чрезвычайное, но не всё же забавы, иногда, знаете, случаются и дела... Притом же я никак не могу до сих пор разглядеть между нами общего... так сказать, причины... — Причины нет, бесспорно, и общего, конечно, мало. Потому что если я князь Мышкин и ваша супруга из нашего рода, то это, разумеется, не причина. Я это очень понимаю. Но, однако ж, весь-то мой повод в этом только и заключается. Я года четыре в России не был, с лишком; да и что я выехал: почти не в своем уме! И тогда ничего не знал, а теперь еще пуще. В людях хороших нуждаюсь; даже вот и дело одно имею и не знаю, куда сунуться. Еще в Берлине подумал: «Это почти родственники, начну с них; может быть, мы друг другу и пригодимся, они мне, я им, — если они люди хорошие». А я слышал, что вы люди хорошие. — Очень благодарен-с, — удивлялся генерал, — позвольте узнать, где остановились?

[¶7] “Nowhere, as yet.”

> Russian: — Я еще нигде не остановился.

[¶8] “What, straight from the station to my house? And how about your luggage?”

> Russian: — Значит, прямо из вагона ко мне? И... с поклажей?

[¶9] “I only had a small bundle, containing linen, with me, nothing more. I can carry it in my hand, easily. There will be plenty of time to take a room in some hotel by the evening.”

> Russian: — Да со мной поклажи всего один маленький узелок с бельем, и больше ничего; я его в руке обыкновенно несу. Я номер успею и вечером занять.

[¶10] “Oh, then you _do_ intend to take a room?”

> Russian: — Так вы всё еще имеете намерение номер занять?

[¶11] “Of course.”

> Russian: — О да, конечно.

[¶12] “To judge from your words, you came straight to my house with the intention of staying there.”

> Russian: — Судя по вашим словам, я было подумал, что вы уж так прямо ко мне.

[¶13] “That could only have been on your invitation. I confess, however, that I should not have stayed here even if you had invited me, not for any particular reason, but because it is—well, contrary to my practice and nature, somehow.” “Oh, indeed! Then it is perhaps as well that I neither _did_ invite you, nor _do_ invite you now. Excuse me, prince, but we had better make this matter clear, once for all. We have just agreed that with regard to our relationship there is not much to be said, though, of course, it would have been very delightful to us to feel that such relationship did actually exist; therefore, perhaps—”

> Russian: — Это могло быть, но не иначе как по вашему приглашению. Я же, признаюсь, не остался бы и по приглашению, не почему-либо, а так... по характеру. — Ну, стало быть, и кстати, что я вас не пригласил и не приглашаю. Позвольте еще, князь, чтоб уж разом всё разъяснить: так как вот мы сейчас договорились, что насчет родственности между нами и слова не может быть, — хотя мне, разумеется, весьма было бы лестно, — то, стало быть...

[¶14] “Therefore, perhaps I had better get up and go away?” said the prince, laughing merrily as he rose from his place; just as merrily as though the circumstances were by no means strained or difficult. “And I give you my word, general, that though I know nothing whatever of manners and customs of society, and how people live and all that, yet I felt quite sure that this visit of mine would end exactly as it has ended now. Oh, well, I suppose it’s all right; especially as my letter was not answered. Well, good-bye, and forgive me for having disturbed you!”

> Russian: — То, стало быть, вставать и уходить? — приподнялся князь, как-то даже весело рассмеявшись, несмотря на всю видимую затруднительность своих обстоятельств. — И вот, ей-богу же, генерал, хоть я ровно ничего не знаю практически ни в здешних обычаях, ни вообще как здесь люди живут, но так я и думал, что у нас непременно именно это и выйдет, как теперь вышло. Что ж, может быть, оно так и надо... Да и тогда мне тоже на письмо не ответили... Ну, прощайте и извините, что обеспокоил.

[¶15] The prince’s expression was so good-natured at this moment, and so entirely free from even a suspicion of unpleasant feeling was the smile with which he looked at the general as he spoke, that the latter suddenly paused, and appeared to gaze at his guest from quite a new point of view, all in an instant.

> Russian: Взгляд князя был до того ласков в эту минуту, а улыбка его до того без всякого оттенка хотя бы какого-нибудь затаенного неприязненного ощущения, что генерал вдруг остановился и как-то вдруг другим образом посмотрел на своего гостя; вся перемена взгляда совершилась в одно мгновение.

[¶16] “Do you know, prince,” he said, in quite a different tone, “I do not know you at all, yet, and after all, Elizabetha Prokofievna would very likely be pleased to have a peep at a man of her own name. Wait a little, if you don’t mind, and if you have time to spare?”

> Russian: — А знаете, князь, — сказал он совсем почти другим голосом, — ведь я вас все-таки не знаю, да и Елизавета Прокофьевна, может быть, захочет посмотреть на однофамильца... Подождите, если у вас время терпит.

[¶17] “Oh, I assure you I’ve lots of time, my time is entirely my own!” And the prince immediately replaced his soft, round hat on the table. “I confess, I thought Elizabetha Prokofievna would very likely remember that I had written her a letter. Just now your servant—outside there—was dreadfully suspicious that I had come to beg of you. I noticed that! Probably he has very strict instructions on that score; but I assure you I did not come to beg. I came to make some friends. But I am rather bothered at having disturbed you; that’s all I care about.—”

> Russian: — О, у меня время терпит; у меня время совершенно мое (и князь тотчас же поставил свою мягкую, кругло-полую шляпу на стол). Я, признаюсь, так и рассчитывал, что, может быть, Елизавета Прокофьевна вспомнит, что я ей писал. Давеча ваш слуга, когда я у вас там дожидался, подозревал, что я на бедность пришел к вам просить; я это заметил, а у вас, должно быть, на этот счет строгие инструкции; но я, право, не за этим, а, право, для того только, чтобы с людьми сойтись. Вот только думаю немного, что я вам помешал, и это меня беспокоит.

[¶18] “Look here, prince,” said the general, with a cordial smile, “if you really are the sort of man you appear to be, it may be a source of great pleasure to us to make your better acquaintance; but, you see, I am a very busy man, and have to be perpetually sitting here and signing papers, or off to see his excellency, or to my department, or somewhere; so that though I should be glad to see more of people, nice people—you see, I—however, I am sure you are so well brought up that you will see at once, and—but how old are you, prince?”

> Russian: — Вот что, князь, — сказал генерал с веселою улыбкой, — если вы в самом деле такой, каким кажетесь, то с вами, пожалуй, и приятно будет познакомиться; только видите, я человек занятой, и вот тотчас же опять сяду кой-что просмотреть и подписать, а потом отправлюсь к его сиятельству, а потом на службу, так и выходит, что я хоть и рад людям... хорошим то есть... но... Впрочем, я так убежден, что вы превосходно воспитаны, что... А сколько вам лет, князь?

[¶19] “Twenty-six.”

> Russian: — Двадцать шесть.

[¶20] “No? I thought you very much younger.”

> Russian: — Ух! А я думал, гораздо меньше.

[¶21] “Yes, they say I have a ‘young’ face. As to disturbing you I shall soon learn to avoid doing that, for I hate disturbing people. Besides, you and I are so differently constituted, I should think, that there must be very little in common between us. Not that I will ever believe there is _nothing_ in common between any two people, as some declare is the case. I am sure people make a great mistake in sorting each other into groups, by appearances; but I am boring you, I see, you—”

> Russian: — Да, говорят, у меня лицо моложавое. А не мешать вам я научусь и скоро пойму, потому что сам очень не люблю мешать... И, наконец, мне кажется, мы такие розные люди на вид... по многим обстоятельствам, что у нас, пожалуй, и не может быть много точек общих, но, знаете, я в эту последнюю идею сам не верю, потому очень часто только так кажется, что нет точек общих, а они очень есть... это от лености людской происходит, что люди так промеж собой на глаз сортируются и ничего не могут найти... А впрочем, я, может быть, скучно начал? Вы, как будто...

[¶22] “Just two words: have you any means at all? Or perhaps you may be intending to undertake some sort of employment? Excuse my questioning you, but—”

> Russian: — Два слова-с: имеете вы хотя бы некоторое состояние? Или, может быть, какие-нибудь занятия намерены предпринять? Извините, что я так...

[¶23] “Oh, my dear sir, I esteem and understand your kindness in putting the question. No; at present I have no means whatever, and no employment either, but I hope to find some. I was living on other people abroad. Schneider, the professor who treated me and taught me, too, in Switzerland, gave me just enough money for my journey, so that now I have but a few copecks left. There certainly is one question upon which I am anxious to have advice, but—”

> Russian: — Помилуйте, я ваш вопрос очень ценю и понимаю. Никакого состояния покамест я не имею и никаких занятий, тоже покамест, а надо бы-с. А деньги теперь у меня были чужие, мне дал Шнейдер, мой профессор, у которого я лечился и учился в Швейцарии, на дорогу, и дал ровно вплоть, так что теперь, например, у меня всего денег несколько копеек осталось. Дело у меня, правда, есть одно, и я нуждаюсь в совете, но...

[¶24] “Tell me, how do you intend to live now, and what are your plans?” interrupted the general.

> Russian: — Скажите, чем же вы намереваетесь покамест прожить и какие были ваши намерения? — перебил генерал.

[¶25] “I wish to work, somehow or other.”

> Russian: — Трудиться как-нибудь хотел.

[¶26] “Oh yes, but then, you see, you are a philosopher. Have you any talents, or ability in any direction—that is, any that would bring in money and bread? Excuse me again—”

> Russian: — О, да вы философ; а впрочем... знаете за собой таланты, способности, хотя бы некоторые, то есть из тех, которые насущный хлеб дают? Извините опять...

[¶27] “Oh, don’t apologize. No, I don’t think I have either talents or special abilities of any kind; on the contrary. I have always been an invalid and unable to learn much. As for bread, I should think—”

> Russian: — О, не извиняйтесь. Нет-с, я думаю, что не имею ни талантов, ни особых способностей; даже напротив, потому что я больной человек и правильно не учился. Что же касается до хлеба, то мне кажется...

[¶28] The general interrupted once more with questions; while the prince again replied with the narrative we have heard before. It appeared that the general had known Pavlicheff; but why the latter had taken an interest in the prince, that young gentleman could not explain; probably by virtue of the old friendship with his father, he thought. The prince had been left an orphan when quite a little child, and Pavlicheff had entrusted him to an old lady, a relative of his own, living in the country, the child needing the fresh air and exercise of country life. He was educated, first by a governess, and afterwards by a tutor, but could not remember much about this time of his life. His fits were so frequent then, that they made almost an idiot of him (the prince used the expression “idiot” himself). Pavlicheff had met Professor Schneider in Berlin, and the latter had persuaded him to send the boy to Switzerland, to Schneider’s establishment there, for the cure of his epilepsy, and, five years before this time, the prince was sent off. But Pavlicheff had died two or three years since, and Schneider had himself supported the young fellow, from that day to this, at his own expense. Although he had not quite cured him, he had greatly improved his condition; and now, at last, at the prince’s own desire, and because of a certain matter which came to the ears of the latter, Schneider had despatched the young man to Russia.

> Russian: Генерал опять перебил и опять стал расспрашивать. Князь снова рассказал всё, что было уже рассказано. Оказалось, что генерал слышал о покойном Павлищеве и даже знавал лично. Почему Павлищев интересовался его воспитанием, князь и сам не мог объяснить, — впрочем, просто, может быть, по старой дружбе с покойным отцом его. Остался князь после родителей еще малым ребенком, всю жизнь проживал и рос по деревням, так как и здоровье его требовало сельского воздуха. Павлищев доверил его каким-то старым помещицам, своим родственницам; для него нанималась сначала гувернантка, потом гувернер; он объявил, впрочем, что хотя и всё помнит, но мало может удовлетворительно объяснить, потому что во многом не давал себе отчета. Частые припадки его болезни сделали из него совсем почти идиота (князь так и сказал «идиота»). Он рассказал, наконец, что Павлищев встретился однажды в Берлине с профессором Шнейдером, швейцарцем, который занимается именно этими болезнями, имеет заведение в Швейцарии, в кантоне Валлийском, лечит по своей методе холодною водой, гимнастикой, лечит и от идиотизма и от сумасшествия, при этом обучает и берется вообще за духовное развитие; что Павлищев отправил его к нему в Швейцарию лет назад около пяти, а сам два года тому назад умер, внезапно, не сделав распоряжений; что Шнейдер держал и долечивал его еще года два; что он его не вылечил, но очень много помог, и что, наконец, по его собственному желанию и по одному встретившемуся обстоятельству, отправил его теперь в Россию.

[¶29] The general was much astonished.

> Russian: Генерал очень удивился.

[¶30] “Then you have no one, absolutely _no_ one in Russia?” he asked.

> Russian: — И у вас в России никого, решительно никого? — спросил он.

[¶31] “No one, at present; but I hope to make friends; and then I have a letter from—”

> Russian: — Теперь никого, но я надеюсь... притом я получил письмо...

[¶32] “At all events,” put in the general, not listening to the news about the letter, “at all events, you must have learned _something_, and your malady would not prevent your undertaking some easy work, in one of the departments, for instance?”

> Russian: — По крайней мере, — перебил генерал, не расслышав о письме, — вы чему-нибудь обучались, и ваша болезнь не помешает вам занять какое-нибудь, например, нетрудное место, в какой-нибудь службе?

[¶33] “Oh dear no, oh no! As for a situation, I should much like to find one for I am anxious to discover what I really am fit for. I have learned a good deal in the last four years, and, besides, I read a great many Russian books.”

> Russian: — О, наверно не помешает. И насчет места я бы очень даже желал, потому что самому хочется посмотреть, к чему я способен. Учился же я все четыре года постоянно, хотя и не совсем правильно, а так, по особой его системе, и при этом очень много русских книг удалось прочесть.

[¶34] “Russian books, indeed? Then, of course, you can read and write quite correctly?”

> Russian: — Русских книг? Стало быть, грамоту знаете и писать без ошибок можете?

[¶35] “Oh dear, yes!”

> Russian: — О, очень могу.

[¶36] “Capital! And your handwriting?” “Ah, there I am _really_ talented! I may say I am a real caligraphist. Let me write you something, just to show you,” said the prince, with some excitement.

> Russian: — Прекрасно-с; а почерк? — А почерк превосходный. Вот в этом у меня, пожалуй, и талант; в этом я просто каллиграф. Дайте мне, я вам сейчас напишу что-нибудь для пробы, — с жаром сказал князь.

[¶37] “With pleasure! In fact, it is very necessary. I like your readiness, prince; in fact, I must say—I—I—like you very well, altogether,” said the general.

> Russian: — Сделайте одолжение. И это даже надо... И люблю я эту вашу готовность, князь, вы очень, право, милы.

[¶38] “What delightful writing materials you have here, such a lot of pencils and things, and what beautiful paper! It’s a charming room altogether. I know that picture, it’s a Swiss view. I’m sure the artist painted it from nature, and that I have seen the very place—”

> Russian: — У вас же такие славные письменные принадлежности, и сколько у вас карандашей, сколько перьев, какая плотная, славная бумага... И какой славный у вас кабинет! Вот этот пейзаж я знаю; это вид швейцарский. Я уверен, что живописец с натуры писал, и я уверен, что это место я видел: это в кантоне Ури...

[¶39] “Quite likely, though I bought it here. Gania, give the prince some paper. Here are pens and paper; now then, take this table. What’s this?” the general continued to Gania, who had that moment taken a large photograph out of his portfolio, and shown it to his senior. “Halloa! Nastasia Philipovna! Did she send it you herself? Herself?” he inquired, with much curiosity and great animation.

> Russian: — Очень может быть, хотя это и здесь куплено. Ганя, дайте князю бумагу; вот перья и бумага, вот на этот столик пожалуйте. Что это? — обратился генерал к Гане, который тем временем вынул из своего портфеля и подал ему фотографический портрет большого формата, — ба! Настасья Филипповна! Это сама, сама тебе прислала, сама? — оживленно и с большим любопытством спрашивал он Ганю.

[¶40] “She gave it me just now, when I called in to congratulate her. I asked her for it long ago. I don’t know whether she meant it for a hint that I had come empty-handed, without a present for her birthday, or what,” added Gania, with an unpleasant smile.

> Russian: — Сейчас, когда я был с поздравлением, дала. Я давно уже просил. Не знаю, уж не намек ли это с ее стороны, что я сам приехал с пустыми руками, без подарка, в такой день, — прибавил Ганя, неприятно улыбаясь.

[¶41] “Oh, nonsense, nonsense,” said the general, with decision. “What extraordinary ideas you have, Gania! As if she would hint; that’s not her way at all. Besides, what could _you_ give her, without having thousands at your disposal? You might have given her your portrait, however. Has she ever asked you for it?”

> Russian: — Ну нет, — с убеждением перебил генерал, — и какой, право, у тебя склад мыслей! Станет она намекать... да и не интересантка совсем. И притом, чем ты станешь дарить: ведь тут надо тысячи! Разве портретом? А что, кстати, не просила еще она у тебя портрета?

[¶42] “No, not yet. Very likely she never will. I suppose you haven’t forgotten about tonight, have you, Ivan Fedorovitch? You were one of those specially invited, you know.”

> Russian: — Нет, еще не просила; да, может быть, и никогда не попросит. Вы, Иван Федорович, помните, конечно, про сегодняшний вечер? Вы ведь из нарочито приглашенных.

[¶43] “Oh no, I remember all right, and I shall go, of course. I should think so! She’s twenty-five years old today! And, you know, Gania, you must be ready for great things; she has promised both myself and Afanasy Ivanovitch that she will give a decided answer tonight, yes or no. So be prepared!”

> Russian: — Помню, помню, конечно, и буду. Еще бы, день рождения, двадцать пять лет! Гм... А знаешь, Ганя, я уж, так и быть, тебе открою, приготовься. Афанасию Ивановичу и мне она обещала, что сегодня у себя вечером скажет последнее слово: быть или не быть! Так смотри же, знай.

[¶44] Gania suddenly became so ill at ease that his face grew paler than ever.

> Russian: Ганя вдруг смутился, до того, что даже побледнел немного.

[¶45] “Are you sure she said that?” he asked, and his voice seemed to quiver as he spoke.

> Russian: — Она это наверно сказала? — спросил он, и голос его как бы дрогнул.

[¶46] “Yes, she promised. We both worried her so that she gave in; but she wished us to tell you nothing about it until the day.”

> Russian: — Третьего дня слово дала. Мы так приставали оба, что вынудили. Только тебе просила до времени не передавать.

[¶47] The general watched Gania’s confusion intently, and clearly did not like it.

> Russian: Генерал пристально рассматривал Ганю; смущение Гани ему видимо не нравилось.

[¶48] “Remember, Ivan Fedorovitch,” said Gania, in great agitation, “that I was to be free too, until her decision; and that even then I was to have my ‘yes or no’ free.”

> Russian: — Вспомните, Иван Федорович, — сказал тревожливо и колеблясь Ганя, — что ведь она дала мне полную свободу решенья до тех самых пор, пока не решит сама дела, да и тогда всё еще мое слово за мной...

[¶49] “Why, don’t you, aren’t you—” began the general, in alarm.

> Russian: — Так разве ты... так разве ты... — испугался вдруг генерал.

[¶50] “Oh, don’t misunderstand—”

> Russian: — Я ничего.

[¶51] “But, my dear fellow, what are you doing, what do you mean?”

> Russian: — Помилуй, что же ты с нами-то хочешь делать?

[¶52] “Oh, I’m not rejecting her. I may have expressed myself badly, but I didn’t mean that.”

> Russian: — Я ведь не отказываюсь. Я, может быть, не так выразился...

[¶53] “Reject her! I should think not!” said the general with annoyance, and apparently not in the least anxious to conceal it. “Why, my dear fellow, it’s not a question of your rejecting her, it is whether you are prepared to receive her consent joyfully, and with proper satisfaction. How are things going on at home?”

> Russian: — Еще бы ты-то отказывался! — с досадой проговорил генерал, не желая даже и сдерживать досады. — Тут, брат, дело уж не в том, что ты _не_ отказываешься, а дело в твоей готовности, в удовольствии, в радости, с которою примешь ее слова... Что у тебя дома делается?

[¶54] “At home? Oh, I can do as I like there, of course; only my father will make a fool of himself, as usual. He is rapidly becoming a general nuisance. I don’t ever talk to him now, but I hold him in check, safe enough. I swear if it had not been for my mother, I should have shown him the way out, long ago. My mother is always crying, of course, and my sister sulks. I had to tell them at last that I intended to be master of my own destiny, and that I expect to be obeyed at home. At least, I gave my sister to understand as much, and my mother was present.”

> Russian: — Да что дома? Дома всё состоит в моей воле, только отец, по обыкновению, дурачится, но ведь это совершенный безобразник сделался; я с ним уж и не говорю, но, однако ж, в тисках держу, и, право, если бы не мать, так указал бы дверь. Мать всё, конечно, плачет; сестра злится, а я им прямо сказал наконец, что я господин своей судьбы и в доме желаю, чтобы меня... слушались. Сестре по крайней мере всё это отчеканил, при матери.

[¶55] “Well, I must say, I cannot understand it!” said the general, shrugging his shoulders and dropping his hands. “You remember your mother, Nina Alexandrovna, that day she came and sat here and groaned—and when I asked her what was the matter, she says, ‘Oh, it’s such a _dishonour_ to us!’ dishonour! Stuff and nonsense! I should like to know who can reproach Nastasia Philipovna, or who can say a word of any kind against her. Did she mean because Nastasia had been living with Totski? What nonsense it is! You would not let her come near your daughters, says Nina Alexandrovna. What next, I wonder? I don’t see how she can fail to—to understand—”

> Russian: — А я, брат, продолжаю не постигать, — задумчиво заметил генерал, несколько вскинув плечами и немного расставив руки. — Нина Александровна тоже намедни, вот когда приходила-то, помнишь? стонет и охает; «чего вы?» — спрашиваю. Выходит, что им будто бы тут _бесчестье._ Какое же тут бесчестье, позвольте спросить? Кто в чем может Настасью Филипповну укорить или что-нибудь про нее указать? Неужели то, что она с Тоцким была? Но ведь это такой уже вздор, при известных обстоятельствах особенно! «Вы, говорит, не пустите ее к вашим дочерям?» Ну! Эвона! Ай да Нина Александровна! То есть как это не понимать, как это не понимать...

[¶56] “Her own position?” prompted Gania. “She does understand. Don’t be annoyed with her. I have warned her not to meddle in other people’s affairs. However, although there’s comparative peace at home at present, the storm will break if anything is finally settled tonight.”

> Russian: — Своего положения? — подсказал Ганя затруднившемуся генералу. — Она понимает; вы на нее не сердитесь. Я, впрочем, тогда же намылил голову, чтобы в чужие дела не совались. И однако, до сих пор всё тем только у нас в доме и держится, что последнего слова еще не сказано, а гроза грянет. Если сегодня скажется последнее слово, стало быть, и всё скажется.

[¶57] The prince heard the whole of the foregoing conversation, as he sat at the table, writing. He finished at last, and brought the result of his labour to the general’s desk.

> Russian: Князь слышал весь этот разговор, сидя в уголке за своею каллиграфскою пробой. Он кончил, подошел к столу и подал свой листок.

[¶58] “So this is Nastasia Philipovna,” he said, looking attentively and curiously at the portrait. “How wonderfully beautiful!” he immediately added, with warmth. The picture was certainly that of an unusually lovely woman. She was photographed in a black silk dress of simple design, her hair was evidently dark and plainly arranged, her eyes were deep and thoughtful, the expression of her face passionate, but proud. She was rather thin, perhaps, and a little pale. Both Gania and the general gazed at the prince in amazement.

> Russian: — Так это Настасья Филипповна? — промолвил он, внимательно и любопытно поглядев на портрет. — Удивительно хороша! — прибавил он тотчас же с жаром. На портрете была изображена действительно необыкновенной красоты женщина. Она была сфотографирована в черном шелковом платье, чрезвычайно простого и изящного фасона; волосы, по-видимому темно-русые, были убраны просто, по-домашнему; глаза темные, глубокие, лоб задумчивый; выражение лица страстное и как бы высокомерное. Она была несколько худа лицом, может быть, и бледна... Ганя и генерал с изумлением посмотрели на князя...

[¶59] “How do you know it’s Nastasia Philipovna?” asked the general; “you surely don’t know her already, do you?” “Yes, I do! I have only been one day in Russia, but I have heard of the great beauty!” And the prince proceeded to narrate his meeting with Rogojin in the train and the whole of the latter’s story.

> Russian: — Как, Настасья Филипповна! Разве вы уж знаете и Настасью Филипповну? — спросил генерал. — Да; всего только сутки в России, а уж такую раскрасавицу знаю, — ответил князь и тут же рассказал про свою встречу с Рогожиным и передал весь рассказ его.

[¶60] “There’s news!” said the general in some excitement, after listening to the story with engrossed attention. “Oh, of course it’s nothing but humbug!” cried Gania, a little disturbed, however. “It’s all humbug; the young merchant was pleased to indulge in a little innocent recreation! I have heard something of Rogojin!”

> Russian: — Вот еще новости! — опять затревожился генерал, чрезвычайно внимательно выслушавший рассказ, и пытливо поглядел на Ганю. — Вероятно, одно только безобразие, — пробормотал тоже несколько замешавшийся Ганя, — купеческий сынок гуляет: Я про него что-то уже слышал.

[¶61] “Yes, so have I!” replied the general. “Nastasia Philipovna told us all about the earrings that very day. But now it is quite a different matter. You see the fellow really has a million of roubles, and he is passionately in love. The whole story smells of passion, and we all know what this class of gentry is capable of when infatuated. I am much afraid of some disagreeable scandal, I am indeed!”

> Russian: — Да и я, брат, слышал, — подхватил генерал. — Тогда же, после серег, Настасья Филипповна весь анекдот пересказывала. Да ведь дело-то теперь уже другое. Тут, может быть, действительно миллион сидит и... страсть, безобразная страсть, положим, но все-таки страстью пахнет, а ведь известно, на что эти господа способны, во всем хмелю!.. Гм!.. Не вышло бы анекдота какого-нибудь! — заключил генерал задумчиво.

[¶62] “You are afraid of the million, I suppose,” said Gania, grinning and showing his teeth.

> Russian: — Вы миллиона опасаетесь? — осклабился Ганя.

[¶63] “And you are _not_, I presume, eh?”

> Russian: — А ты нет, конечно?

[¶64] “How did he strike you, prince?” asked Gania, suddenly. “Did he seem to be a serious sort of a man, or just a common rowdy fellow? What was your own opinion about the matter?”

> Russian: — Как вам показалось, князь, — обратился вдруг к нему Ганя, — что это, серьезный какой-нибудь человек или только так, безобразник? Собственно ваше мнение?

[¶65] While Gania put this question, a new idea suddenly flashed into his brain, and blazed out, impatiently, in his eyes. The general, who was really agitated and disturbed, looked at the prince too, but did not seem to expect much from his reply.

> Russian: В Гане что-то происходило особенное, когда он задавал этот вопрос. Точно новая и особенная какая-то идея загорелась у него в мозгу и нетерпеливо засверкала в глазах его. Генерал же, который искренно и простосердечно беспокоился, тоже покосился на князя, но как бы не ожидая много от его ответа.

[¶66] “I really don’t quite know how to tell you,” replied the prince, “but it certainly did seem to me that the man was full of passion, and not, perhaps, quite healthy passion. He seemed to be still far from well. Very likely he will be in bed again in a day or two, especially if he lives fast.”

> Russian: — Не знаю, как вам сказать, — ответил князь, — только мне показалось, что в нем много страсти, и даже какой-то больной страсти. Да он и сам еще совсем как будто больной. Очень может быть, что с первых же дней в Петербурге и опять сляжет, особенно если закутит.

[¶67] “No! do you think so?” said the general, catching at the idea.

> Russian: — Так? Вам так показалось? — уцепился генерал за эту идею.

[¶68] “Yes, I do think so!”

> Russian: — Да, показалось.

[¶69] “Yes, but the sort of scandal I referred to may happen at any moment. It may be this very evening,” remarked Gania to the general, with a smile. “Of course; quite so. In that case it all depends upon what is going on in her brain at this moment.”

> Russian: — И, однако ж, этого рода анекдоты могут происходить и не в несколько дней, а еще до вечера, сегодня же, может, что-нибудь обернется, — усмехнулся генералу Ганя. — Гм!.. Конечно... Пожалуй, а уж тогда всё дело в том, как у ней в голове мелькнет, — сказал генерал.

[¶70] “You know the kind of person she is at times.” “How? What kind of person is she?” cried the general, arrived at the limits of his patience. “Look here, Gania, don’t you go annoying her tonight. What you are to do is to be as agreeable towards her as ever you can. Well, what are you smiling at? You must understand, Gania, that I have no interest whatever in speaking like this. Whichever way the question is settled, it will be to my advantage. Nothing will move Totski from his resolution, so I run no risk. If there is anything I desire, you must know that it is your benefit only. Can’t you trust me? You are a sensible fellow, and I have been counting on you; for, in this matter, that, that—”

> Russian: — А ведь вы знаете, какова она иногда? — То есть какова же? — вскинулся опять генерал, достигший чрезвычайного расстройства. — Послушай, Ганя, ты, пожалуйста, сегодня ей много не противоречь и постарайся этак, знаешь, быть... одним словом, быть по душе... Гм!.. Что ты так рот-то кривишь? Слушай, Гаврила Ардалионыч, кстати, очень даже кстати будет теперь сказать: из-за чего мы хлопочем? Понимаешь, что я относительно моей собственной выгоды, которая тут сидит, уже давно обеспечен; я так или иначе, а в свою пользу дело решу. Тоцкий решение свое принял непоколебимо, стало быть, и я совершенно уверен. И потому если я теперь желаю чего, так это единственно твоей пользы. Сам посуди; не доверяешь ты, что ли, мне? Притом же ты человек... человек... одним словом, человек умный, и я на тебя понадеялся... а это в настоящем случае, это... это...

[¶71] “Yes, that’s the chief thing,” said Gania, helping the general out of his difficulties again, and curling his lips in an envenomed smile, which he did not attempt to conceal. He gazed with his fevered eyes straight into those of the general, as though he were anxious that the latter might read his thoughts. The general grew purple with anger.

> Russian: — Это главное, — договорил Ганя, опять помогая затруднившемуся генералу и скорчив свои губы в ядовитейшую улыбку, которую уже не хотел скрывать. Он глядел своим воспаленным взглядом прямо в глаза генералу, как бы даже желая, чтобы тот прочел в его взгляде всю его мысль. Генерал побагровел и вспылил.

[¶72] “Yes, of course it is the chief thing!” he cried, looking sharply at Gania. “What a very curious man you are, Gania! You actually seem to be _glad_ to hear of this millionaire fellow’s arrival—just as though you wished for an excuse to get out of the whole thing. This is an affair in which you ought to act honestly with both sides, and give due warning, to avoid compromising others. But, even now, there is still time. Do you understand me? I wish to know whether you desire this arrangement or whether you do not? If not, say so,—and—and welcome! No one is trying to force you into the snare, Gavrila Ardalionovitch, if you see a snare in the matter, at least.”

> Russian: — Ну да, ум главное! — поддакнул он, резко смотря на Ганю. — И смешной же ты человек, Гаврила Ардалионыч! Ты ведь точно рад, я замечаю, этому купчику, как выходу для себя. Да тут именно чрез ум надо бы с самого начала дойти; тут именно надо понять и... и поступить с обеих сторон честно и прямо, не то... предуведомить заранее, чтобы не компрометировать других, тем паче что и времени к тому было довольно, и даже еще и теперь его остается довольно (генерал значительно поднял брови), несмотря на то что остается всего только несколько часов... Ты понял? Понял? Хочешь ты или не хочешь, в самом деле? Если не хочешь, скажи, и — милости просим. Никто вас, Гаврила Ардалионыч, не удерживает, никто насильно в капкан не тащит, если вы только видите тут капкан.

[¶73] “I do desire it,” murmured Gania, softly but firmly, lowering his eyes; and he relapsed into gloomy silence.

> Russian: — Я хочу, — вполголоса, но твердо промолвил Ганя, потупил глаза и мрачно замолк.

[¶74] The general was satisfied. He had excited himself, and was evidently now regretting that he had gone so far. He turned to the prince, and suddenly the disagreeable thought of the latter’s presence struck him, and the certainty that he must have heard every word of the conversation. But he felt at ease in another moment; it only needed one glance at the prince to see that in that quarter there was nothing to fear.

> Russian: Генерал был удовлетворен. Генерал погорячился, но уж видимо раскаивался, что далеко зашел. Он вдруг оборотился к князю, и, казалось, по лицу его вдруг прошла беспокойная мысль, что ведь князь был тут и всё-таки слышал. Но он мгновенно успокоился: при одном взгляде на князя можно было вполне успокоиться.

[¶75] “Oh!” cried the general, catching sight of the prince’s specimen of caligraphy, which the latter had now handed him for inspection. “Why, this is simply beautiful; look at that, Gania, there’s real talent there!”

> Russian: — Ого! — вскричал генерал, смотря на образчик каллиграфии, представленный князем, — да ведь это пропись! Да и пропись-то редкая! Посмотри-ка, Ганя, каков талант!

[¶76] On a sheet of thick writing-paper the prince had written in medieval characters the legend:

> Russian: На толстом веленевом листе князь написал средневековым русским шрифтом фразу:

[¶77] “The gentle Abbot Pafnute signed this.”

> Russian: «Смиренный игумен Пафнутий руку приложил».

[¶78] “There,” explained the prince, with great delight and animation, “there, that’s the abbot’s real signature—from a manuscript of the fourteenth century. All these old abbots and bishops used to write most beautifully, with such taste and so much care and diligence. Have you no copy of Pogodin, general? If you had one I could show you another type. Stop a bit—here you have the large round writing common in France during the eighteenth century. Some of the letters are shaped quite differently from those now in use. It was the writing current then, and employed by public writers generally. I copied this from one of them, and you can see how good it is. Look at the well-rounded a and d. I have tried to translate the French character into the Russian letters—a difficult thing to do, but I think I have succeeded fairly. Here is a fine sentence, written in a good, original hand—‘Zeal triumphs over all.’ That is the script of the Russian War Office. That is how official documents addressed to important personages should be written. The letters are round, the type black, and the style somewhat remarkable. A stylist would not allow these ornaments, or attempts at flourishes—just look at these unfinished tails!—but it has distinction and really depicts the soul of the writer. He would like to give play to his imagination, and follow the inspiration of his genius, but a soldier is only at ease in the guard-room, and the pen stops half-way, a slave to discipline. How delightful! The first time I met an example of this handwriting, I was positively astonished, and where do you think I chanced to find it? In Switzerland, of all places! Now that is an ordinary English hand. It can hardly be improved, it is so refined and exquisite—almost perfection. This is an example of another kind, a mixture of styles. The copy was given me by a French commercial traveller. It is founded on the English, but the downstrokes are a little blacker, and more marked. Notice that the oval has some slight modification—it is more rounded. This writing allows for flourishes; now a flourish is a dangerous thing! Its use requires such taste, but, if successful, what a distinction it gives to the whole! It results in an incomparable type—one to fall in love with!”

> Russian: — Вот это, — разъяснял князь с чрезвычайным удовольствием и одушевлением, — это собственная подпись игумена Пафнутия, со снимка четырнадцатого столетия. Они превосходно подписывались, все эти наши старые игумены и митрополиты, и с каким иногда вкусом, с каким старанием! Неужели у вас нет хоть погодинского издания, генерал? Потом я вот тут написал другим шрифтом: это круглый крупный французский шрифт прошлого столетия, иные буквы даже иначе писались, шрифт площадной, шрифт публичных писцов, заимствованный с их образчиков (у меня был один), — согласитесь сами, что он не без достоинств. Взгляните на эти круглые _д, а._ Я перевел французский характер в русские буквы, что очень трудно, а вышло удачно. Вот и еще прекрасный и оригинальный шрифт, вот эта фраза: «Усердие всё превозмогает». Это шрифт русский, писарский или, если хотите, военно-писарский. Так пишется казенная бумага к важному лицу, тоже круглый шрифт, славный, _черный_ шрифт, черно написано, но с замечательным вкусом. Каллиграф не допустил бы этих росчерков, или, лучше сказать, этих попыток расчеркнуться, вот этих недоконченных полухвостиков, — замечаете, — а в целом, посмотрите, оно составляет ведь характер, и, право, вся тут военно-писарская душа проглянула: разгуляться бы и хотелось, и талант просится, да воротник военный туго на крючок стянут, дисциплина и в почерке вышла, прелесть! Это недавно меня один образчик такой поразил, случайно нашел, да еще где? в Швейцарии! Ну, вот это простой, обыкновенный и чистейший английский шрифт: дальше уж изящество не может идти, тут всё прелесть, бисер, жемчуг; это законченно; но вот и вариация, и опять французская, я ее у одного французского путешествующего комми заимствовал: тот же английский шрифт, но черная линия капельку почернее и потолще, чем в английском, ан — пропорция света и нарушена; и заметьте тоже: овал изменен, капельку круглее, и вдобавок позволен росчерк, а росчерк — это наиопаснейшая вещь! Росчерк требует необыкновенного вкуса; но если только он удался, если только найдена пропорция, то этакой шрифт ни с чем не сравним, так даже, что можно влюбиться в него.

[¶79] “Dear me! How you have gone into all the refinements and details of the question! Why, my dear fellow, you are not a caligraphist, you are an artist! Eh, Gania?”

> Russian: — Ого! да в какие вы тонкости заходите, — смеялся генерал, — да вы, батюшка, не просто каллиграф, вы артист, а? Ганя?

[¶80] “Wonderful!” said Gania. “And he knows it too,” he added, with a sarcastic smile.

> Russian: — Удивительно, — сказал Ганя, — и даже с сознанием своего назначения, — прибавил он, смеясь насмешливо

[¶81] “You may smile,—but there’s a career in this,” said the general. “You don’t know what a great personage I shall show this to, prince. Why, you can command a situation at thirty-five roubles per month to start with. However, it’s half-past twelve,” he concluded, looking at his watch; “so to business, prince, for I must be setting to work and shall not see you again today. Sit down a minute. I have told you that I cannot receive you myself very often, but I should like to be of some assistance to you, some small assistance, of a kind that would give you satisfaction. I shall find you a place in one of the State departments, an easy place—but you will require to be accurate. Now, as to your plans—in the house, or rather in the family of Gania here—my young friend, whom I hope you will know better—his mother and sister have prepared two or three rooms for lodgers, and let them to highly recommended young fellows, with board and attendance. I am sure Nina Alexandrovna will take you in on my recommendation. There you will be comfortable and well taken care of; for I do not think, prince, that you are the sort of man to be left to the mercy of Fate in a town like Petersburg. Nina Alexandrovna, Gania’s mother, and Varvara Alexandrovna, are ladies for whom I have the highest possible esteem and respect. Nina Alexandrovna is the wife of General Ardalion Alexandrovitch, my old brother in arms, with whom, I regret to say, on account of certain circumstances, I am no longer acquainted. I give you all this information, prince, in order to make it clear to you that I am personally recommending you to this family, and that in so doing, I am more or less taking upon myself to answer for you. The terms are most reasonable, and I trust that your salary will very shortly prove amply sufficient for your expenditure. Of course pocket-money is a necessity, if only a little; do not be angry, prince, if I strongly recommend you to avoid carrying money in your pocket. But as your purse is quite empty at the present moment, you must allow me to press these twenty-five roubles upon your acceptance, as something to begin with. Of course we will settle this little matter another time, and if you are the upright, honest man you look, I anticipate very little trouble between us on that score. Taking so much interest in you as you may perceive I do, I am not without my object, and you shall know it in good time. You see, I am perfectly candid with you. I hope, Gania, you have nothing to say against the prince’s taking up his abode in your house?”

> Russian: — Смейся, смейся, а ведь тут карьера, — сказал генерал, — Вы знаете, князь, к какому лицу мы теперь вам бумаги писать дадим? Да вам прямо можно тридцать пять рублей в месяц положить, с первого шагу. Однако уж половина первого, — заключил он, взглянув на часы, — к делу, князь, потому мне надо поспешить, а сегодня, может, мы с вами не встретимся! Присядьте-ка на минутку; я вам уже изъяснил, что принимать вас очень часто не в состоянии; но помочь вам капельку искренно желаю, капельку разумеется, то есть в виде необходимейшего, а там как уж вам самим будет угодно. Местечко в канцелярии я вам приищу, не тугое, но потребует аккуратности. Теперь-с насчет дальнейшего: в доме, то есть в семействе Гаврилы Ардалионыча Иволгина, вот этого самого молодого моего друга, с которым прошу познакомиться, маменька его и сестрица очистили в своей квартире две-три меблированные комнаты и отдают их отлично рекомендованным жильцам, со столом и прислугой. Мою рекомендацию, я уверен, Нина Александровна примет. Для вас же, князь, это даже больше чем клад, во-первых, потому, что вы будете не один, а, так сказать, в недрах семейства, а, по моему взгляду, вам нельзя с первого шагу очутиться одним в такой столице, как Петербург. Нина Александровна, маменька, и Варвара Ардалионовна, сестрица Гаврилы Ардалионыча, — дамы, которых я уважаю чрезмерно. Нина Александровна, супруга Ардалиона Александровича, отставленного генерала, моего бывшего товарища по первоначальной службе, но с которым я, по некоторым обстоятельствам, прекратил сношения, что, впрочем, не мешает мне в своем роде уважать его. Всё это я вам изъясняю, князь, с тем, чтобы вы поняли, что я вас, так сказать, лично рекомендую, следственно, за вас как бы тем ручаюсь. Плата самая умеренная, и, я надеюсь, жалованье ваше вскорости будет совершенно к тому достаточно. Правда, человеку необходимы и карманные деньги, хотя бы некоторые, но вы не рассердитесь, князь, если я вам замечу, что вам лучше бы избегать карманных денег, да и вообще денег в кармане. Так по взгляду моему на вас говорю. Но так как теперь у вас кошелек совсем пуст, то, для первоначалу, позвольте вам предложить вот эти двадцать пять рублей. Мы, конечно, сочтемся, и если вы такой искренний и задушевный человек, каким кажетесь на словах, то затруднений и тут между нами выйти не может. Если же я вами так интересуюсь, то у меня на ваш счет есть даже некоторая цель; впоследствии вы ее узнаете. Видите, я с вами совершенно просто; надеюсь, Ганя, ты ничего не имеешь против помещения князя в вашей квартире?

[¶82] “Oh, on the contrary! my mother will be very glad,” said Gania, courteously and kindly.

> Russian: — О, напротив! И мамаша будет очень рада... — вежливо и предупредительно подтвердил Ганя.

[¶83] “I think only one of your rooms is engaged as yet, is it not? That fellow Ferd-Ferd—” “Ferdishenko.”

> Russian: — У вас ведь, кажется, только еще одна комната и занята. Этот, как его, Ферд... Фер... — Фердыщенко.

[¶84] “Yes—I don’t like that Ferdishenko. I can’t understand why Nastasia Philipovna encourages him so. Is he really her cousin, as he says?”

> Russian: — Ну да; не нравится мне этот ваш Фердыщенко: сальный шут какой-то. И не понимаю, почему его так поощряет Настасья Филипповна? Да он взаправду, что ли, ей родственник?

[¶85] “Oh dear no, it’s all a joke. No more cousin than I am.” “Well, what do you think of the arrangement, prince?”

> Russian: — О нет, всё это шутка! И не пахнет родственником. — Ну, черт с ним! Ну, так как же вы, князь, довольны или нет?

[¶86] “Thank you, general; you have behaved very kindly to me; all the more so since I did not ask you to help me. I don’t say that out of pride. I certainly did not know where to lay my head tonight. Rogojin asked me to come to his house, of course, but—”

> Russian: — Благодарю вас, генерал, вы поступили со мной как чрезвычайно добрый человек, тем более что я даже и не просил; я не из гордости это говорю; я и действительно не знал, куда голову приклонить. Меня, правда, давеча позвал Рогожин.

[¶87] “Rogojin? No, no, my good fellow. I should strongly recommend you, paternally,—or, if you prefer it, as a friend,—to forget all about Rogojin, and, in fact, to stick to the family into which you are about to enter.”

> Russian: — Рогожин? Ну нет; я бы вам посоветовал отечески или, если больше любите, дружески и забыть о господине Рогожине. Да и вообще советовал бы вам придерживаться семейства, в которое вы поступите.

[¶88] “Thank you,” began the prince; “and since you are so very kind there is just one matter which I—” “You must really excuse me,” interrupted the general, “but I positively haven’t another moment now. I shall just tell Elizabetha Prokofievna about you, and if she wishes to receive you at once—as I shall advise her—I strongly recommend you to ingratiate yourself with her at the first opportunity, for my wife may be of the greatest service to you in many ways. If she cannot receive you now, you must be content to wait till another time. Meanwhile you, Gania, just look over these accounts, will you? We mustn’t forget to finish off that matter—”

> Russian: — Если уж вы так добры, — начал было князь, — то вот у меня одно дело. Я получил уведомление... — Ну, извините, — перебил генерал, — теперь ни минуты более не имею. Сейчас я скажу о вас Лизавете Прокофьевне: если она пожелает принять вас теперь же (я уж в таком виде постараюсь вас отрекомендовать), то советую воспользоваться случаем и понравиться, потому Лизавета Прокофьевна очень может вам пригодиться; вы же однофамилец. Если не пожелает, то не взыщите, когда-нибудь в другое время. А ты, Ганя, взгляни-ка покамест на эти счеты, мы давеча с Федосеевым бились. Их надо бы не забыть включить...

[¶89] The general left the room, and the prince never succeeded in broaching the business which he had on hand, though he had endeavoured to do so four times. Gania lit a cigarette and offered one to the prince. The latter accepted the offer, but did not talk, being unwilling to disturb Gania’s work. He commenced to examine the study and its contents. But Gania hardly so much as glanced at the papers lying before him; he was absent and thoughtful, and his smile and general appearance struck the prince still more disagreeably now that the two were left alone together. Suddenly Gania approached our hero who was at the moment standing over Nastasia Philipovna’s portrait, gazing at it.

> Russian: Генерал вышел, и князь так и не успел рассказать о своем деле, о котором начинал было чуть ли не в четвертый раз. Ганя закурил папиросу и предложил другую князю; князь принял, но не заговаривал, не желая помешать, и стал рассматривать кабинет; но Ганя едва взглянул на лист бумаги, исписанный цифрами, указанный ему генералом. Он был рассеян; улыбка, взгляд, задумчивость Гани стали еще более тяжелы, на взгляд князя, когда они оба остались наедине. Вдруг он подошел к князю; тот в эту минуту стоял опять над портретом Настасьи Филипповны и рассматривал его.

[¶90] “Do you admire that sort of woman, prince?” he asked, looking intently at him. He seemed to have some special object in the question.

> Russian: — Так вам нравится такая женщина, князь? — спросил он его вдруг, пронзительно смотря на него. И точно будто бы у него было какое чрезвычайное намерение.

[¶91] “It’s a wonderful face,” said the prince, “and I feel sure that her destiny is not by any means an ordinary, uneventful one. Her face is smiling enough, but she must have suffered terribly—hasn’t she? Her eyes show it—those two bones there, the little points under her eyes, just where the cheek begins. It’s a proud face too, terribly proud! And I—I can’t say whether she is good and kind, or not. Oh, if she be but good! That would make all well!”

> Russian: — Удивительное лицо! — ответил князь, — и я уверен, что судьба ее не из обыкновенных. Лицо веселое, а она ведь ужасно страдала, а? Об этом глаза говорят, вот эти две косточки, две точки под глазами в начале щек. Это гордое лицо, ужасно гордое, и вот не знаю, добра ли она? Ах, кабы добра! Всё было бы спасено!

[¶92] “And would you marry a woman like that, now?” continued Gania, never taking his excited eyes off the prince’s face.

> Russian: — А женились бы _вы_ на такой женщине? — продолжал Ганя, не спуская с него своего воспаленного взгляда.

[¶93] “I cannot marry at all,” said the latter. “I am an invalid.”

> Russian: — Я не могу жениться ни на ком, я нездоров. — сказал князь.

[¶94] “Would Rogojin marry her, do you think?” “Why not? Certainly he would, I should think. He would marry her tomorrow!—marry her tomorrow and murder her in a week!”

> Russian: — А Рогожин женился бы? Как вы думаете? — Да что же, жениться, я думаю, и завтра же можно; женился бы, а чрез неделю, пожалуй, и зарезал бы ее.

[¶95] Hardly had the prince uttered the last word when Gania gave such a fearful shudder that the prince almost cried out.

> Russian: Только что выговорил это князь, Ганя вдруг так вздрогнул, что князь чуть не вскрикнул.

[¶96] “What’s the matter?” said he, seizing Gania’s hand.

> Russian: — Что с вами? — проговорил он, хватая его за руку.

[¶97] “Your highness! His excellency begs your presence in her excellency’s apartments!” announced the footman, appearing at the door. The prince immediately followed the man out of the room.

> Russian: — Ваше сиятельство! Его превосходительство просят вас пожаловать к ее превосходительству, — возвестил лакей, появляясь в дверях. Князь отправился вслед за лакеем.