---
title: "The Idiot · Идиот"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Eva Martin"
title_ru: "Идиот"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 32 of 50
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/32/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Eva Martin, The Idiot · Идиот, section 32. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/32/"
---

# The Idiot · Идиот

*Fyodor Dostoevsky, tr. Eva Martin*

Russian: Идиот, Фёдор Достоевский

Prince Myshkin, a truly good man, comes home to Petersburg: Dostoevsky’s novel in Russian, English and French.

## 32. Part Three · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/32/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/32/#p-N

[¶0] The prince observed with great surprise, as he approached his villa, accompanied by Rogojin, that a large number of people were assembled on his verandah, which was brilliantly lighted up. The company seemed merry and were noisily laughing and talking—even quarrelling, to judge from the sounds. At all events they were clearly enjoying themselves, and the prince observed further on closer investigation—that all had been drinking champagne. To judge from the lively condition of some of the party, it was to be supposed that a considerable quantity of champagne had been consumed already. All the guests were known to the prince; but the curious part of the matter was that they had all arrived on the same evening, as though with one accord, although he had only himself recollected the fact that it was his birthday a few moments since.

> Russian: С чрезвычайным удивлением заметил князь, подходя к своей даче с Рогожиным, что на его террасе, ярко освещенной, собралось шумное и многочисленное общество. Веселая компания хохотала, голосила; кажется, даже спорила до крику; подозревалось с первого взгляда самое радостное препровождение времени. И действительно, поднявшись на террасу, он увидел, что все пили, и пили шампанское, и, кажется, уже довольно давно, так что многие из пирующих успели весьма приятно одушевиться. Гости были всё знакомые князя, но странно было, что они собрались разом все, точно по зову, хотя князь никого не звал, а про день своего рождения он и сам только что вспомнил нечаянно.

[¶1] “You must have told somebody you were going to trot out the champagne, and that’s why they are all come!” muttered Rogojin, as the two entered the verandah. “We know all about that! You’ve only to whistle and they come up in shoals!” he continued, almost angrily. He was doubtless thinking of his own late experiences with his boon companions. All surrounded the prince with exclamations of welcome, and, on hearing that it was his birthday, with cries of congratulation and delight; many of them were very noisy. The presence of certain of those in the room surprised the prince vastly, but the guest whose advent filled him with the greatest wonder—almost amounting to alarm—was Evgenie Pavlovitch. The prince could not believe his eyes when he beheld the latter, and could not help thinking that something was wrong.

> Russian: — Объявил, знать, кому, что шампанского выставишь, вот они и сбежались, — пробормотал Рогожин, всходя вслед за князем на террасу, — мы эфтот пункт знаем; им только свистни... — прибавил он почти со злобой, конечно припоминая свое недавнее прошлое. Все встретили князя криками и пожеланиями, окружили его. Иные были очень шумны, другие гораздо спокойнее, но все торопились поздравить, прослышав о дне рождения, и всякий ждал своей очереди. Присутствие некоторых лиц заинтересовало князя, например Бурдовского; но всего удивительнее было, что среди этой компании очутился вдруг и Евгений Павлович; князь почти верить себе не хотел и чуть не испугался, увидев его.

[¶2] Lebedeff ran up promptly to explain the arrival of all these gentlemen. He was himself somewhat intoxicated, but the prince gathered from his long-winded periods that the party had assembled quite naturally, and accidentally. First of all Hippolyte had arrived, early in the evening, and feeling decidedly better, had determined to await the prince on the verandah. There Lebedeff had joined him, and his household had followed—that is, his daughters and General Ivolgin. Burdovsky had brought Hippolyte, and stayed on with him. Gania and Ptitsin had dropped in accidentally later on; then came Keller, and he and Colia insisted on having champagne. Evgenie Pavlovitch had only dropped in half an hour or so ago. Lebedeff had served the champagne readily.

> Russian: Тем временем Лебедев, раскрасневшийся и почти восторженный, подбежал с объяснениями; он был довольно сильно _готов._ Из болтовни его оказалось, что все собрались совершенно натурально и даже нечаянно. Прежде всех, перед вечером, приехал Ипполит и, чувствуя себя гораздо лучше, пожелал подождать князя на террасе. Он расположился на диване; потом к нему сошел Лебедев, затем всё его семейство, то есть генерал Иволгин и дочери. Бурдовский приехал с Ипполитом, сопровождая его. Ганя и Птицын зашли, кажется, недавно, проходя мимо (их появление совпадало с происшествием в воксале) затем явился Келлер, объявил о дне рождения и потребовал шампанского. Евгений Павлович зашел всего с полчаса назад. На шампанском и чтоб устроить праздник настаивал изо всех сил и Коля. Лебедев с готовностью подал вина.

[¶3] “My own though, prince, my own, mind,” he said, “and there’ll be some supper later on; my daughter is getting it ready now. Come and sit down, prince, we are all waiting for you, we want you with us. Fancy what we have been discussing! You know the question, ‘to be or not to be,’—out of Hamlet! A contemporary theme! Quite up-to-date! Mr. Hippolyte has been eloquent to a degree. He won’t go to bed, but he has only drunk a little champagne, and that can’t do him any harm. Come along, prince, and settle the question. Everyone is waiting for you, sighing for the light of your luminous intelligence...”

> Russian: — Но своего, своего! — лепетал он князю, — на собственное иждивение, чтобы прославить и поздравить, и угощение будет, закуска, и об этом дочь хлопочет; но князь, если бы вы знали, какая тема в ходу. Помните у Гамлета: «Быть или не быть?». Современная тема-с, современная! Вопросы и ответы... И господин Терентьев в высшей степени... спать не хочет! А шампанского он только глотнул, глотнул, не повредит... Приближьтесь, князь, и решите! Все вас ждали, все только и ждали вашего счастливого ума...

[¶4] The prince noticed the sweet, welcoming look on Vera Lebedeff’s face, as she made her way towards him through the crowd. He held out his hand to her. She took it, blushing with delight, and wished him “a happy life from that day forward.” Then she ran off to the kitchen, where her presence was necessary to help in the preparations for supper. Before the prince’s arrival she had spent some time on the terrace, listening eagerly to the conversation, though the visitors, mostly under the influence of wine, were discussing abstract subjects far beyond her comprehension. In the next room her younger sister lay on a wooden chest, sound asleep, with her mouth wide open; but the boy, Lebedeff’s son, had taken up his position close beside Colia and Hippolyte, his face lit up with interest in the conversation of his father and the rest, to which he would willingly have listened for ten hours at a stretch.

> Russian: Князь заметил милый, ласковый взгляд Веры Лебедевой, тоже торопившейся пробраться к нему сквозь толпу. Мимо всех он протянул руку ей первой; она вспыхнула от удовольствия и пожелала ему «счастливой жизни _с этого самого дня»._ Затем стремглав побежала на кухню; там она готовила закуску; но и до прихода князя, — только что на минуту могла оторваться от дела, — являлась на террасу и изо всех сил слушала горячие споры о самых отвлеченных и странных для нее вещах, не умолкавшие между подпившими гостями. Младшая сестра ее, разевавшая рот, заснула в следующей комнате, на сундуке, но мальчик, сын Лебедева, стоял подле Коли и Ипполита, и один вид его одушевленного лица показывал, что он готов простоять здесь на одном месте, наслаждаясь и слушая, хоть еще часов десять сряду.

[¶5] “I have waited for you on purpose, and am very glad to see you arrive so happy,” said Hippolyte, when the prince came forward to press his hand, immediately after greeting Vera.

> Russian: — Я вас особенно ждал и ужасно рад, что вы пришли такой счастливый, — проговорил Ипполит, когда князь, тотчас после Веры, подошел пожать ему руку.

[¶6] “And how do you know that I am ‘so happy’?”

> Russian: — А почему вы знаете, что я «такой счастливый»?

[¶7] “I can see it by your face! Say ‘how do you do’ to the others, and come and sit down here, quick—I’ve been waiting for you!” he added, accentuating the fact that he had waited. On the prince’s asking, “Will it not be injurious to you to sit out so late?” he replied that he could not believe that he had thought himself dying three days or so ago, for he never had felt better than this evening.

> Russian: — По лицу видно. Поздоровайтесь с господами и присядьте к нам сюда поскорее. Я особенно вас ждал, — прибавил он, значительно напирая на то, что он ждал. На замечание князя: не повредило бы ему так поздно сидеть? — он отвечал, что сам себе удивляется, как это он три дня назад умереть хотел, и что никогда он не чувствовал себя лучше, как в этот вечер.

[¶8] Burdovsky next jumped up and explained that he had come in by accident, having escorted Hippolyte from town. He murmured that he was glad he had “written nonsense” in his letter, and then pressed the prince’s hand warmly and sat down again.

> Russian: Бурдовский вскочил и пробормотал, что он «так...», что он с Ипполитом, «сопровождал», и что тоже рад; что в письме он «написал вздор», а теперь «рад просто...». Не договорив, он крепко сжал руку князя и сел на стул.

[¶9] The prince approached Evgenie Pavlovitch last of all. The latter immediately took his arm.

> Russian: После всех князь подошел и к Евгению Павловичу. Тот тотчас же взял его под руку.

[¶10] “I have a couple of words to say to you,” he began, “and those on a very important matter; let’s go aside for a minute or two.”

> Russian: — Мне вам только два слова сказать, — прошептал он вполголоса, — и по чрезвычайно важному обстоятельству; отойдемте на минуту.

[¶11] “Just a couple of words!” whispered another voice in the prince’s other ear, and another hand took his other arm. Muishkin turned, and to his great surprise observed a red, flushed face and a droll-looking figure which he recognized at once as that of Ferdishenko. Goodness knows where he had turned up from!

> Russian: — Два слова, — прошептал другой голос в другое ухо князя, и другая рука взяла его с другой стороны под руку. Князь с удивлением заметил страшно взъерошенную, раскрасневшуюся, подмигивающую и смеющуюся фигуру, в которой в ту же минуту узнал Фердыщенка, бог знает откуда взявшегося.

[¶12] “Do you remember Ferdishenko?” he asked.

> Russian: — Фердыщенка помните? — спросил тот.

[¶13] “Where have you dropped from?” cried the prince.

> Russian: — Откуда вы взялись? — вскричал князь.

[¶14] “He is sorry for his sins now, prince,” cried Keller. “He did not want to let you know he was here; he was hidden over there in the corner,—but he repents now, he feels his guilt.”

> Russian: — Он раскаивается! — вскричал подбежавший Келлер. — Он спрятался, он не хотел к вам выходить, он там в углу спрятался, он раскаивается, князь, он чувствует себя виноватым.

[¶15] “Why, what has he done?”

> Russian: — Да в чем же, в чем же?

[¶16] “I met him outside and brought him in—he’s a gentleman who doesn’t often allow his friends to see him, of late—but he’s sorry now.”

> Russian: — Это я его встретил, князь, я его сейчас встретил и привел; это редкий из моих друзей; но он раскаивается.

[¶17] “Delighted, I’m sure!—I’ll come back directly, gentlemen,—sit down there with the others, please,—excuse me one moment,” said the host, getting away with difficulty in order to follow Evgenie.

> Russian: — Очень рад, господа; ступайте, садитесь туда ко всем, я сейчас приду, — отделался наконец князь, торопясь к Евгению Павловичу.

[¶18] “You are very gay here,” began the latter, “and I have had quite a pleasant half-hour while I waited for you. Now then, my dear Lef Nicolaievitch, this is what’s the matter. I’ve arranged it all with Moloftsoff, and have just come in to relieve your mind on that score. You need be under no apprehensions. He was very sensible, as he should be, of course, for I think he was entirely to blame himself.”

> Russian: — Здесь у вас занимательно, — заметил тот, — и я с удовольствием прождал вас с полчаса. Вот что, любезнейший Лев Николаевич, я всё устроил с Курмышевым и зашел вас успокоить; вам нечего беспокоиться, он очень, очень рассудительно принял дело, тем более что, по-моему, скорее сам виноват.

[¶19] “What Moloftsoff?”

> Russian: — С каким Курмышевым?

[¶20] “The young fellow whose arms you held, don’t you know? He was so wild with you that he was going to send a friend to you tomorrow morning.”

> Russian: — Да вот, которого вы за руки давеча схватили... Он был так взбешен, что хотел уже к вам завтра прислать за объяснениями.

[¶21] “What nonsense!”

> Russian: — Полноте, какой вздор!

[¶22] “Of course it is nonsense, and in nonsense it would have ended, doubtless; but you know these fellows, they—”

> Russian: — Разумеется, вздор и вздором наверно бы кончилось; но у нас эти люди...

[¶23] “Excuse me, but I think you must have something else that you wished to speak about, Evgenie Pavlovitch?”

> Russian: — Вы, может быть, и еще зачем-нибудь пришли, Евгений Павлович?

[¶24] “Of course, I have!” said the other, laughing. “You see, my dear fellow, tomorrow, very early in the morning, I must be off to town about this unfortunate business (my uncle, you know!). Just imagine, my dear sir, it is all true—word for word—and, of course, everybody knew it excepting myself. All this has been such a blow to me that I have not managed to call in at the Epanchins’. Tomorrow I shall not see them either, because I shall be in town. I may not be here for three days or more; in a word, my affairs are a little out of gear. But though my town business is, of course, most pressing, still I determined not to go away until I had seen you, and had a clear understanding with you upon certain points; and that without loss of time. I will wait now, if you will allow me, until the company departs; I may just as well, for I have nowhere else to go to, and I shall certainly not do any sleeping tonight; I’m far too excited. And finally, I must confess that, though I know it is bad form to pursue a man in this way, I have come to beg your friendship, my dear prince. You are an unusual sort of a person; you don’t lie at every step, as some men do; in fact, you don’t lie at all, and there is a matter in which I need a true and sincere friend, for I really may claim to be among the number of bona fide unfortunates just now.”

> Russian: — О, разумеется, еще зачем-нибудь, — рассмеялся тот. — Я, милый князь, завтра чем свет еду по этому несчастному делу (ну, вот о дяде-то) в Петербург; представьте себе: всё это верно и все уже знают, кроме меня. Меня так это всё поразило, что я _туда_ и не поспел зайти (к Епанчиным); завтра тоже не буду, потому что буду в Петербурге, понимаете? Может, дня три здесь не буду, — одним словом, дела мои захромали. Хоть дело и не бесконечно важное, но я рассудил, что мне нужно кое в чем откровеннейшим образом объясниться с вами, и не пропуская времени, то есть до отъезда. Я теперь посижу и подожду, если велите, пока разойдется компания; притом же мне некуда более деваться: я так взволнован, что и спать не лягу. Наконец, хотя бессовестно и непорядочно так прямо преследовать человека, но я вам прямо скажу: я пришел искать вашей дружбы, милый мой князь; вы человек бесподобнейший, то есть не лгущий на каждом шагу, а может быть, и совсем, а мне в одном деле нужен друг и советник, потому что я решительно теперь из числа несчастных...

[¶25] He laughed again.

> Russian: Он опять засмеялся.

[¶26] “But the trouble is,” said the prince, after a slight pause for reflection, “that goodness only knows when this party will break up. Hadn’t we better stroll into the park? I’ll excuse myself, there’s no danger of their going away.” “No, no! I have my reasons for wishing them not to suspect us of being engaged in any specially important conversation. There are gentry present who are a little too much interested in us. You are not aware of that perhaps, prince? It will be a great deal better if they see that we are friendly just in an ordinary way. They’ll all go in a couple of hours, and then I’ll ask you to give me twenty minutes—half an hour at most.”

> Russian: — Вот в чем беда, — задумался на минуту князь, — вы хотите подождать, пока они разойдутся, а ведь бог знает, когда это будет. Не лучше ли нам теперь сойти в парк; они, право, подождут; я извинюсь. — Ни-ни, я имею свои причины, чтобы нас не заподозрили в экстренном разговоре с целью; тут есть люди, которые очень интересуются нашими отношениями, — вы не знаете этого, князь? И гораздо лучше будет, если увидят, что и без того в самых дружелюбнейших, а не в экстренных только отношениях, — понимаете? Они часа через два разойдутся; я у вас возьму минут двадцать, ну — полчаса...

[¶27] “By all means! I assure you I am delighted—you need not have entered into all these explanations. As for your remarks about friendship with me—thanks, very much indeed. You must excuse my being a little absent this evening. Do you know, I cannot somehow be attentive to anything just now?”

> Russian: — Да милости просим, пожалуйте; я слишком рад и без объяснений; а за ваше доброе слово о дружеских отношениях очень вас благодарю. Вы извините, что я сегодня рассеян; знаете, я как-то никак не могу быть в эту минуту внимательным.

[¶28] “I see, I see,” said Evgenie, smiling gently. His mirth seemed very near the surface this evening.

> Russian: — Вижу, вижу, — пробормотал Евгений Павлович с легкою усмешкой. — Он был очень смешлив в этот вечер.

[¶29] “What do you see?” said the prince, startled.

> Russian: — Что вы видите? — встрепенулся князь.

[¶30] “I don’t want you to suspect that I have simply come here to deceive you and pump information out of you!” said Evgenie, still smiling, and without making any direct reply to the question.

> Russian: — А вы и не подозреваете, милый князь, — продолжал усмехаться Евгений Павлович, не отвечая на прямой вопрос, — вы не подозреваете, что я просто пришел вас надуть и мимоходом от вас что-нибудь выпытать, а?

[¶31] “Oh, but I haven’t the slightest doubt that you did come to pump me,” said the prince, laughing himself, at last; “and I dare say you are quite prepared to deceive me too, so far as that goes. But what of that? I’m not afraid of you; besides, you’ll hardly believe it, I feel as though I really didn’t care a scrap one way or the other, just now!—And—and—and as you are a capital fellow, I am convinced of that, I dare say we really shall end by being good friends. I like you very much Evgenie Pavlovitch; I consider you a very good fellow indeed.”

> Russian: — Что вы пришли выпытать, в этом и сомнения нет, — засмеялся наконец и князь, — и даже, может быть, вы решили меня немножко и обмануть. Но ведь что ж, я вас не боюсь; притом же мне теперь как-то всё равно, поверите ли? И... и... и так как я прежде всего убежден, что вы человек все-таки превосходный, то ведь мы, пожалуй, и в самом деле кончим тем, что дружески сойдемся. Вы мне очень понравились, Евгений Павлыч, вы... очень, очень порядочный, по-моему, человек!

[¶32] “Well, in any case, you are a most delightful man to have to deal with, be the business what it may,” concluded Evgenie. “Come along now, I’ll drink a glass to your health. I’m charmed to have entered into alliance with you. By-the-by,” he added suddenly, “has this young Hippolyte come down to stay with you?”

> Russian: — Ну, с вами во всяком случае премило дело иметь, даже какое бы ни было, — заключил Евгений Павлович, — пойдемте, я за ваше здоровье бокал выпью; я ужасно доволен, что к вам пристал. А! — остановился он вдруг, — этот господин Ипполит к вам жить переехал?

[¶33] “Yes.”

> Russian: — Да.

[¶34] “He’s not going to die at once, I should think, is he?”

> Russian: — Он ведь не сейчас умрет, я думаю?

[¶35] “Why?” “Oh, I don’t know. I’ve been half an hour here with him, and he—”

> Russian: — А что? — Так, ничего; я полчаса здесь с ним пробыл...

[¶36] Hippolyte had been waiting for the prince all this time, and had never ceased looking at him and Evgenie Pavlovitch as they conversed in the corner. He became much excited when they approached the table once more. He was disturbed in his mind, it seemed; perspiration stood in large drops on his forehead; in his gleaming eyes it was easy to read impatience and agitation; his gaze wandered from face to face of those present, and from object to object in the room, apparently without aim. He had taken a part, and an animated one, in the noisy conversation of the company; but his animation was clearly the outcome of fever. His talk was almost incoherent; he would break off in the middle of a sentence which he had begun with great interest, and forget what he had been saying. The prince discovered to his dismay that Hippolyte had been allowed to drink two large glasses of champagne; the one now standing by him being the third. All this he found out afterwards; at the moment he did not notice anything, very particularly.

> Russian: Ипполит всё это время ждал князя и беспрерывно поглядывал на него и на Евгения Павловича, когда они разговаривали в стороне. Он лихорадочно оживился, когда они подошли к столу. Он был беспокоен и возбужден; пот выступал на его лбу. В сверкавших глазах его высказывалось, кроме какого-то блуждающего постоянного беспокойства, и какое-то неопределенное нетерпение; взгляд его переходил без цели с предмета на предмет, с одного лица на другое. Хотя во всеобщем шумном разговоре он принимал до сих пор большое участие, но одушевление его было только лихорадочное; собственно к разговору он был невнимателен; спор его был бессвязен, насмешлив и небрежно парадоксален; он не договаривал и бросал то, о чем за минуту сам начинал говорить с горячечным жаром. Князь с удивлением и сожалением узнал, что ему позволили в этот вечер беспрепятственно выпить полные два бокала шампанского и что початый стоявший перед ним бокал был уже третий. Но он узнал это только потом; в настоящую же минуту был не очень заметлив.

[¶37] “Do you know I am specially glad that today is your birthday!” cried Hippolyte.

> Russian: — А знаете, что я ужасно рад тому, что именно сегодня день вашего рождения? — прокричал Ипполит.

[¶38] “Why?”

> Russian: — Почему?

[¶39] “You’ll soon see. D’you know I had a feeling that there would be a lot of people here tonight? It’s not the first time that my presentiments have been fulfilled. I wish I had known it was your birthday, I’d have brought you a present—perhaps I have got a present for you! Who knows? Ha, ha! How long is it now before daylight?”

> Russian: — Увидите; скорее усаживайтесь; во-первых, уж потому, что собрался весь этот ваш... народ. Я так и рассчитывал, что народ будет; в первый раз в жизни мне расчет удается! А жаль, что не знал о вашем рождении, а то бы приехал с подарком... Ха-ха! Да, может, я и с подарком приехал! Много ли до света?

[¶40] “Not a couple of hours,” said Ptitsin, looking at his watch. “What’s the good of daylight now? One can read all night in the open air without it,” said someone. “The good of it! Well, I want just to see a ray of the sun,” said Hippolyte. “Can one drink to the sun’s health, do you think, prince?”

> Russian: — До рассвета и двух часов не осталось, — заметил Птицын, посмотрев на часы. — Да зачем теперь рассвет, когда на дворе и без него читать можно? — заметил кто-то. — Затем, что мне надо краешек солнца увидеть. Можно пить за здоровье солнца, князь, как вы думаете?

[¶41] “Oh, I dare say one can; but you had better be calm and lie down, Hippolyte—that’s much more important.”

> Russian: Ипполит спрашивал резко, обращаясь ко всем без церемонии, точно командовал, но, кажется, сам не замечал того. — Выпьем, пожалуй; только вам бы успокоиться, Ипполит, а?

[¶42] “You are always preaching about resting; you are a regular nurse to me, prince. As soon as the sun begins to ‘resound’ in the sky—what poet said that? ‘The sun resounded in the sky.’ It is beautiful, though there’s no sense in it!—then we will go to bed. Lebedeff, tell me, is the sun the source of life? What does the source, or ‘spring,’ of life really mean in the Apocalypse? You have heard of the ‘Star that is called Wormwood,’ prince?”

> Russian: — Вы всё про спанье; вы, князь, моя нянька! Как только солнце покажется и «зазвучит» на небе (кто это сказал в стихах: «на небе солнце зазвучало»? бессмысленно, но хорошо!) — так мы и спать. Лебедев! Солнце ведь источник жизни? Что значат «источники жизни» в Апокалипсисе? Вы слыхали о «звезде Полынь», князь?

[¶43] “I have heard that Lebedeff explains it as the railroads that cover Europe like a net.”

> Russian: — Я слышал, что Лебедев признает эту «звезду Полынь» сетью железных дорог, распространившихся по Европе.

[¶44] Everybody laughed, and Lebedeff got up abruptly. “No! Allow me, that is not what we are discussing!” he cried, waving his hand to impose silence. “Allow me! With these gentlemen... all these gentlemen,” he added, suddenly addressing the prince, “on certain points... that is...” He thumped the table repeatedly, and the laughter increased. Lebedeff was in his usual evening condition, and had just ended a long and scientific argument, which had left him excited and irritable. On such occasions he was apt to evince a supreme contempt for his opponents.

> Russian: — Нет-с, позвольте-с, так нельзя-с! — закричал Лебедев, вскакивая и махая руками, как будто желая остановить начинавшийся всеобщий смех, — позвольте-с! С этими господами... эти все господа, — обернулся он вдруг к князю, — ведь это, в известных пунктах, вот что-с... — и он без церемонии постукал два раза по столу, отчего смех еще более усилился. Лебедев был хотя и в обыкновенном «вечернем» состоянии своем, но на этот раз он был слишком уж возбужден и раздражен предшествовавшим долгим «ученым» спором, а в таких случаях к оппонентам своим он относился с бесконечным и в высшей степени откровенным презрением.

[¶45] “It is not right! Half an hour ago, prince, it was agreed among us that no one should interrupt, no one should laugh, that each person was to express his thoughts freely; and then at the end, when everyone had spoken, objections might be made, even by the atheists. We chose the general as president. Now without some such rule and order, anyone might be shouted down, even in the loftiest and most profound thought....” “Go on! Go on! Nobody is going to interrupt you!” cried several voices.

> Russian: — Это не так-с! У нас, князь, полчаса тому составился уговор, чтобы не прерывать; чтобы не хохотать, покамест один говорит; чтоб ему свободно дали всё выразить, а потом уж пусть и атеисты, если хотят, возражают; мы генерала председателем посадили, вот-с! А то что же-с? Этак всякого можно сбить, на высокой идее-с, на глубокой идее-с... — Да говорите, говорите: никто не сбивает! — раздались голоса.

[¶46] “Speak, but keep to the point!”

> Russian: — Говорите, да не заговаривайтесь.

[¶47] “What is this ‘star’?” asked another.

> Russian: — Что за «звезда Полынь» такая? — осведомился кто-то.

[¶48] “I have no idea,” replied General Ivolgin, who presided with much gravity.

> Russian: — Понятия не имею! — ответил генерал Иволгин, с важным видом занимая свое недавнее место председателя.

[¶49] “I love these arguments, prince,” said Keller, also more than half intoxicated, moving restlessly in his chair. “Scientific and political.” Then, turning suddenly towards Evgenie Pavlovitch, who was seated near him: “Do you know, I simply adore reading the accounts of the debates in the English parliament. Not that the discussions themselves interest me; I am not a politician, you know; but it delights me to see how they address each other ‘the noble lord who agrees with me,’ ‘my honourable opponent who astonished Europe with his proposal,’ ‘the noble viscount sitting opposite’—all these expressions, all this parliamentarism of a free people, has an enormous attraction for me. It fascinates me, prince. I have always been an artist in the depths of my soul, I assure you, Evgenie Pavlovitch.”

> Russian: — Я удивительно люблю все эти споры и раздражения, князь, ученые, разумеется, — пробормотал между тем Келлер, в решительном упоении и нетерпении ворочаясь на стуле, — ученые и политические, — обратился он вдруг и неожиданно к Евгению Павловичу, сидевшему почти рядом с ним. — Знаете, я ужасно люблю в газетах читать про английские парламенты, то есть не в том смысле, про что они там рассуждают (я, знаете, не политик), а в том, как они между собой объясняются, ведут себя, так сказать, как политики: «благородный виконт, сидящий напротив», «благородный граф, разделяющий мысль мою», «благородный мой оппонент, удививший Европу своим предложением», то есть все вот эти выраженьица, весь этот парламентаризм свободного народа — вот что для нашего брата заманчиво! Я пленяюсь, князь. Я всегда был артист в глубине души, клянусь вам, Евгений Павлыч.

[¶50] “Do you mean to say,” cried Gania, from the other corner, “do you mean to say that railways are accursed inventions, that they are a source of ruin to humanity, a poison poured upon the earth to corrupt the springs of life?”

> Russian: — Так что же после этого, — горячился в другом углу Ганя, — выходит, по-вашему, что железные дороги прокляты, что они гибель человечеству, что они язва, упавшая на землю, чтобы замутить «источники жизни»?

[¶51] Gavrila Ardalionovitch was in high spirits that evening, and it seemed to the prince that his gaiety was mingled with triumph. Of course he was only joking with Lebedeff, meaning to egg him on, but he grew excited himself at the same time.

> Russian: Гаврила Ардалионович был в особенно возбужденном настроении в этот вечер, и в настроении веселом, чуть не торжествующем, как показалось князю. С Лебедевым он, конечно, шутил, поджигая его, но скоро и сам разгорячился.

[¶52] “Not the railways, oh dear, no!” replied Lebedeff, with a mixture of violent anger and extreme enjoyment. “Considered alone, the railways will not pollute the springs of life, but as a whole they are accursed. The whole tendency of our latest centuries, in its scientific and materialistic aspect, is most probably accursed.”

> Russian: — Не железные дороги, нет-с! — возражал Лебедев, в одно и то же время и выходивший из себя, и ощущавший непомерное наслаждение. — Собственно одни железные дороги не замутят источников жизни, а всё это в целом-с проклято, всё это настроение наших последних веков, в его общем целом, научном и практическом, может быть, и действительно проклято-с.

[¶53] “Is it certainly accursed?... or do you only mean it might be? That is an important point,” said Evgenie Pavlovitch.

> Russian: — Наверно проклято или только может быть? Это ведь важно в этом случае, — справился Евгений Павлович.

[¶54] “It is accursed, certainly accursed!” replied the clerk, vehemently.

> Russian: — Проклято, проклято, наверно проклято! — с азартом подтвердил Лебедев.

[¶55] “Don’t go so fast, Lebedeff; you are much milder in the morning,” said Ptitsin, smiling.

> Russian: — Не торопитесь, Лебедев, вы по утрам гораздо добрее, — заметил, улыбаясь, Птицын.

[¶56] “But, on the other hand, more frank in the evening! In the evening sincere and frank,” repeated Lebedeff, earnestly. “More candid, more exact, more honest, more honourable, and... although I may show you my weak side, I challenge you all; you atheists, for instance! How are you going to save the world? How find a straight road of progress, you men of science, of industry, of cooperation, of trades unions, and all the rest? How are you going to save it, I say? By what? By credit? What is credit? To what will credit lead you?”

> Russian: — А по вечерам зато откровеннее! По вечерам задушевнее и откровеннее! — с жаром обернулся к нему Лебедев, — простодушнее и определительнее, честнее и почтеннее, и хоть этим я вам и бок подставляю, но наплевать-с; я вас всех вызываю теперь, всех атеистов: чем вы спасете мир и нормальную дорогу ему в чем отыскали, — вы, люди науки, промышленности, ассоциаций, платы заработной и прочего? Чем? Кредитом? Что такое кредит? К чему приведет вас кредит?

[¶57] “You are too inquisitive,” remarked Evgenie Pavlovitch.

> Russian: — Эк ведь у вас любопытство-то! — заметил Евгений Павлович.

[¶58] “Well, anyone who does not interest himself in questions such as this is, in my opinion, a mere fashionable dummy.”

> Russian: — А мое мнение то, что кто такими вопросами не интересуется,— тот великосветский шенапан-с!

[¶59] “But it will lead at least to solidarity, and balance of interests,” said Ptitsin.

> Russian: — Да хоть ко всеобщей солидарности и равновесию интересов приведет, — заметил Птицын.

[¶60] “You will reach that with nothing to help you but credit? Without recourse to any moral principle, having for your foundation only individual selfishness, and the satisfaction of material desires? Universal peace, and the happiness of mankind as a whole, being the result! Is it really so that I may understand you, sir?”

> Russian: — И только, только! Не принимая никакого нравственного основания, кроме удовлетворения личного эгоизма и материальной необходимости? Всеобщий мир, всеобщее счастье — из необходимости! Так ли-с, если смею спросить, понимаю я вас, милостивый мой государь?

[¶61] “But the universal necessity of living, of drinking, of eating—in short, the whole scientific conviction that this necessity can only be satisfied by universal co-operation and the solidarity of interests—is, it seems to me, a strong enough idea to serve as a basis, so to speak, and a ‘spring of life,’ for humanity in future centuries,” said Gavrila Ardalionovitch, now thoroughly roused.

> Russian: — Да ведь всеобщая необходимость жить, пить и есть, а полнейшее, научное, наконец, убеждение в том, что вы не удовлетворите этой необходимости без всеобщей ассоциации и солидарности интересов, есть, кажется, достаточно крепкая мысль, чтобы послужить опорною точкой и «источником жизни» для будущих веков человечества, — заметил уже серьезно разгорячившийся Ганя.

[¶62] “The necessity of eating and drinking, that is to say, solely the instinct of self-preservation...”

> Russian: — Необходимость пить и есть, то есть одно только чувство самосохранения...

[¶63] “Is not that enough? The instinct of self-preservation is the normal law of humanity...”

> Russian: — Да разве мало одного только чувства самосохранения? Ведь чувство самосохранения — нормальный закон человечества...

[¶64] “Who told you that?” broke in Evgenie Pavlovitch. “It is a law, doubtless, but a law neither more nor less normal than that of destruction, even self-destruction. Is it possible that the whole normal law of humanity is contained in this sentiment of self-preservation?”

> Russian: — Кто это вам сказал? — крикнул вдруг Евгений Павлович. — Закон — это правда, но столько же нормальный, сколько и закон разрушения, а пожалуй, и саморазрушения. Разве в самосохранении одном весь нормальный закон человечества?

[¶65] “Ah!” cried Hippolyte, turning towards Evgenie Pavlovitch, and looking at him with a queer sort of curiosity. Then seeing that Radomski was laughing, he began to laugh himself, nudged Colia, who was sitting beside him, with his elbow, and again asked what time it was. He even pulled Colia’s silver watch out of his hand, and looked at it eagerly. Then, as if he had forgotten everything, he stretched himself out on the sofa, put his hands behind his head, and looked up at the sky. After a minute or two he got up and came back to the table to listen to Lebedeff’s outpourings, as the latter passionately commentated on Evgenie Pavlovitch’s paradox. “That is an artful and traitorous idea. A smart notion,” vociferated the clerk, “thrown out as an apple of discord. But it is just. You are a scoffer, a man of the world, a cavalry officer, and, though not without brains, you do not realize how profound is your thought, nor how true. Yes, the laws of self-preservation and of self-destruction are equally powerful in this world. The devil will hold his empire over humanity until a limit of time which is still unknown. You laugh? You do not believe in the devil? Scepticism as to the devil is a French idea, and it is also a frivolous idea. Do you know who the devil is? Do you know his name? Although you don’t know his name you make a mockery of his form, following the example of Voltaire. You sneer at his hoofs, at his tail, at his horns—all of them the produce of your imagination! In reality the devil is a great and terrible spirit, with neither hoofs, nor tail, nor horns; it is you who have endowed him with these attributes! But... he is not the question just now!”

> Russian: — Эге! — вскрикнул Ипполит, быстро оборотясь к Евгению Павловичу и с диким любопытством оглядывая его; но увидев, что он смеется, засмеялся и сам, толкнул рядом стоящего Колю и опять спросил его, который час, даже сам притянул к себе серебряные часы Коли и жадно посмотрел на стрелку. Затем, точно всё забыв, он протянулся на диване, закинул руки за голову и стал смотреть в потолок; чрез полминуты он уже опять сидел за столом, выпрямившись и вслушиваясь в болтовню разгорячившегося до последней степени Лебедева. — Мысль коварная и насмешливая, мысль шпигующая! — с жадностью подхватил Лебедев парадокс Евгения Павловича, — мысль, высказанная с целью подзадорить в драку противников, — но мысль верная! Потому что вы, светский пересмешник и кавалерист (хотя и не без способностей!), и сами не знаете, до какой степени ваша мысль есть глубокая мысль, есть верная мысль! Да-с. Закон саморазрушения и закон самосохранения одинаково сильны в человечестве! Дьявол одинаково владычествует человечеством до предела времен, еще нам неизвестного. Вы смеетесь? Вы не верите в дьявола? Неверие в дьявола есть французская мысль, есть легкая мысль. Вы знаете ли, кто есть дьявол? Знаете ли, как ему имя? И не зная даже имени его, вы смеетесь над формой его, по примеру Вольтерову, над копытами, хвостом и рогами его, вами же изобретенными; ибо нечистый дух есть великий и грозный дух, а не с копытами и с рогами, вами ему изобретенными. Но не в нем теперь дело!..

[¶66] “How do you know he is not the question now?” cried Hippolyte, laughing hysterically.

> Russian: — Почему вы знаете, что не в нем теперь дело? — крикнул вдруг Ипполит и захохотал как будто в припадке.

[¶67] “Another excellent idea, and worth considering!” replied Lebedeff. “But, again, that is not the question. The question at this moment is whether we have not weakened ‘the springs of life’ by the extension...”

> Russian: — Мысль ловкая и намекающая! — похвалил Лебедев. — Но опять-таки дело не в том, а вопрос у нас в том, что не ослабели ли «источники жизни» с усилением...

[¶68] “Of railways?” put in Colia eagerly.

> Russian: — Железных-то дорог? — крикнул Коля.

[¶69] “Not railways, properly speaking, presumptuous youth, but the general tendency of which railways may be considered as the outward expression and symbol. We hurry and push and hustle, for the good of humanity! ‘The world is becoming too noisy, too commercial!’ groans some solitary thinker. ‘Undoubtedly it is, but the noise of waggons bearing bread to starving humanity is of more value than tranquillity of soul,’ replies another triumphantly, and passes on with an air of pride. As for me, I don’t believe in these waggons bringing bread to humanity. For, founded on no moral principle, these may well, even in the act of carrying bread to humanity, coldly exclude a considerable portion of humanity from enjoying it; that has been seen more than once.”

> Russian: — Не железных путей сообщения, молодой, но азартный подросток, а всего того направления, которому железные дороги могут послужить, так сказать, картиной, выражением художественным. Спешат, гремят, стучат и торопятся для счастия, говорят, человечества! «Слишком шумно и промышленно становится в человечестве, мало спокойствия духовного», — жалуется один удалившийся мыслитель. «Пусть, но стук телег, подвозящих хлеб голодному человечеству, может быть, лучше спокойствия духовного», — отвечает тому победительно другой, разъезжающий повсеместно мыслитель, и уходит от него с тщеславием. Не верю я, гнусный Лебедев, телегам, подвозящим хлеб человечеству! Ибо телеги, подвозящие хлеб всему человечеству, без нравственного основания поступку, могут прехладнокровно исключить из наслаждения подвозимым значительную часть человечества, что уже и было...

[¶70] “What, these waggons may coldly exclude?” repeated someone.

> Russian: — Это телеги-то могут прехладнокровно исключить? — подхватил кто-то.

[¶71] “That has been seen already,” continued Lebedeff, not deigning to notice the interruption. “Malthus was a friend of humanity, but, with ill-founded moral principles, the friend of humanity is the devourer of humanity, without mentioning his pride; for, touch the vanity of one of these numberless philanthropists, and to avenge his self-esteem, he will be ready at once to set fire to the whole globe; and to tell the truth, we are all more or less like that. I, perhaps, might be the first to set a light to the fuel, and then run away. But, again, I must repeat, that is not the question.”

> Russian: — Что уже и было, — подтвердил Лебедев, не удостоивая вниманием вопроса, — уже был Мальтус, друг человечества. Но друг человечества с шатостию нравственных оснований есть людоед человечества, не говоря о его тщеславии; ибо оскорбите тщеславие которого-нибудь из сих бесчисленных друзей человечества, и он тотчас же готов зажечь мир с четырех концов из мелкого мщения, — впрочем, так же точно, как и всякий из нас, говоря по справедливости, как и я, гнуснейший из всех, ибо я-то, может быть, первый и дров принесу, а сам прочь убегу. Но не в том опять дело!

[¶72] “What is it then, for goodness’ sake?”

> Russian: — Да в чем же, наконец?

[¶73] “He is boring us!”

> Russian: — Надоел!

[¶74] “The question is connected with the following anecdote of past times; for I am obliged to relate a story. In our times, and in our country, which I hope you love as much as I do, for as far as I am concerned, I am ready to shed the last drop of my blood...

> Russian: — Дело в следующем анекдоте из прошедших веков, ибо я в необходимости рассказать анекдот из прошедших веков. В наше время, в нашем отечестве, которое, надеюсь, вы любите одинаково со мной, господа, ибо я, с своей стороны, готов излить из себя даже всю кровь мою...

[¶75] “Go on! Go on!”

> Russian: — Дальше! Дальше!

[¶76] “In our dear country, as indeed in the whole of Europe, a famine visits humanity about four times a century, as far as I can remember; once in every twenty-five years. I won’t swear to this being the exact figure, but anyhow they have become comparatively rare.”

> Russian: — В нашем отечестве, равно как и в Европе, всеобщие, повсеместные и ужасные голода посещают человечество, по возможному исчислению и сколько запомнить могу, не чаще теперь как один раз в четверть столетия, другими словами, однажды в каждое двадцатипятилетие. Не спорю за точную цифру, но весьма редко сравнительно.

[¶77] “Comparatively to what?”

> Russian: — С чем сравнительно?

[¶78] “To the twelfth century, and those immediately preceding and following it. We are told by historians that widespread famines occurred in those days every two or three years, and such was the condition of things that men actually had recourse to cannibalism, in secret, of course. One of these cannibals, who had reached a good age, declared of his own free will that during the course of his long and miserable life he had personally killed and eaten, in the most profound secrecy, sixty monks, not to mention several children; the number of the latter he thought was about six, an insignificant total when compared with the enormous mass of ecclesiastics consumed by him. As to adults, laymen that is to say, he had never touched them.”

> Russian: — С двенадцатым столетием и с соседними ему столетиями с той и с другой стороны. Ибо тогда, как пишут и утверждают писатели, всеобщие голода в человечестве посещали его в два года раз или по крайней мере в три года раз, так что при таком положении вещей человек прибегал даже к антропофагии, хотя и сохраняя секрет. Один из таких тунеядцев, приближаясь к старости, объявил сам собою и без всякого принуждения, что он в продолжение долгой и скудной жизни своей умертвил и съел лично и в глубочайшем секрете шестьдесят монахов и несколько светских младенцев, — штук шесть, но не более, то есть необыкновенно мало сравнительно с количеством съеденного им духовенства. До светских же взрослых людей, как оказалось, он с этою целью никогда не дотрагивался.

[¶79] The president joined in the general outcry. “That’s impossible!” said he in an aggrieved tone. “I am often discussing subjects of this nature with him, gentlemen, but for the most part he talks nonsense enough to make one deaf: this story has no pretence of being true.”

> Russian: — Этого быть не может! — крикнул сам председатель, генерал, чуть даже не обиженным голосом. — Я часто с ним, господа, рассуждаю и спорю, и всё о подобных мыслях; но всего чаще он выставляет такие нелепости, что уши даже вянут, ни на грош правдоподобия!

[¶80] “General, remember the siege of Kars! And you, gentlemen, I assure you my anecdote is the naked truth. I may remark that reality, although it is governed by invariable law, has at times a resemblance to falsehood. In fact, the truer a thing is the less true it sounds.”

> Russian: — Генерал! Вспомни осаду Карса, а вы, господа, узнайте, что анекдот мой голая истина. От себя же замечу, что всякая почти действительность хотя и имеет непреложные законы свои, но почти всегда невероятна и неправдоподобна. И чем даже действительнее, тем иногда и неправдоподобнее.

[¶81] “But could anyone possibly eat sixty monks?” objected the scoffing listeners.

> Russian: — Да разве можно съесть шестьдесят монахов? — смеялись кругом.

[¶82] “It is quite clear that he did not eat them all at once, but in a space of fifteen or twenty years: from that point of view the thing is comprehensible and natural...”

> Russian: — Хоть он и съел их не вдруг, что очевидно, а, может быть, в пятнадцать или в двадцать лет, что уже совершенно понятно и натурально...

[¶83] “Natural?”

> Russian: — И натурально?

[¶84] “And natural,” repeated Lebedeff with pedantic obstinacy. “Besides, a Catholic monk is by nature excessively curious; it would be quite easy therefore to entice him into a wood, or some secret place, on false pretences, and there to deal with him as said. But I do not dispute in the least that the number of persons consumed appears to denote a spice of greediness.”

> Russian: — И натурально! — с педантским упорством отгрызался Лебедев. — Да и кроме всего, католический монах уже по самой натуре своей повадлив и любопытен, и его слишком легко заманить в лес или в какое-нибудь укромное место и там поступить с ним по-вышесказанному, — но я все-таки не оспариваю, что количество съеденных лиц оказалось чрезвычайное, даже до невоздержности.

[¶85] “It is perhaps true, gentlemen,” said the prince, quietly. He had been listening in silence up to that moment without taking part in the conversation, but laughing heartily with the others from time to time. Evidently he was delighted to see that everybody was amused, that everybody was talking at once, and even that everybody was drinking. It seemed as if he were not intending to speak at all, when suddenly he intervened in such a serious voice that everyone looked at him with interest.

> Russian: — Может быть, это и правда, господа, — заметил вдруг князь. До сих пор он в молчании слушал споривших и не ввязывался в разговор; часто от души смеялся вслед за всеобщими взрывами смеха. Видно было, что он ужасно рад тому, что так весело, так шумно; даже тому, что они так много пьют. Может быть, он и ни слова бы не сказал в целый вечер, но вдруг как-то вздумал заговорить. Заговорил же с чрезвычайною серьезностию, так что все вдруг обратились к нему с любопытством.

[¶86] “It is true that there were frequent famines at that time, gentlemen. I have often heard of them, though I do not know much history. But it seems to me that it must have been so. When I was in Switzerland I used to look with astonishment at the many ruins of feudal castles perched on the top of steep and rocky heights, half a mile at least above sea-level, so that to reach them one had to climb many miles of stony tracks. A castle, as you know, is, a kind of mountain of stones—a dreadful, almost an impossible, labour! Doubtless the builders were all poor men, vassals, and had to pay heavy taxes, and to keep up the priesthood. How, then, could they provide for themselves, and when had they time to plough and sow their fields? The greater number must, literally, have died of starvation. I have sometimes asked myself how it was that these communities were not utterly swept off the face of the earth, and how they could possibly survive. Lebedeff is not mistaken, in my opinion, when he says that there were cannibals in those days, perhaps in considerable numbers; but I do not understand why he should have dragged in the monks, nor what he means by that.”

> Russian: — Я, господа, про то собственно, что тогда бывали такие частые голода. Про это и я слышал, хотя и плохо знаю историю. Но, кажется, так и должно было быть. Когда я попал в швейцарские горы, я ужасно дивился развалинам старых рыцарских замков, построенных на склонах гор, по крутым скалам, и по крайней мере на полверсте отвесной высоты (это значит несколько верст тропинками). Замок известно что: это целая гора камней. Работа ужасная, невозможная! И это, уж конечно, построили все эти бедные люди, вассалы. Кроме того, они должны были платить всякие подати и содержать духовенство. Где же тут было себя пропитать и землю обработывать? Их же тогда было мало, должно быть, ужасно умирали с голоду, и есть буквально, может быть, было нечего. Я иногда даже думал: как это не пресекся тогда совсем этот народ и что-нибудь с ним не случилось, как он мог устоять и вынести? Что были людоеды, ri, может быть, очень много, то в этом Лебедев, без сомнения; прав; только вот я не знаю, почему именно он замешал тут монахов и что хочет этим сказать?

[¶87] “It is undoubtedly because, in the twelfth century, monks were the only people one could eat; they were the fat, among many lean,” said Gavrila Ardalionovitch.

> Russian: — Наверно, то, что в двенадцатом столетии только монахов и можно было есть, потому что только одни монахи и были жирны, — заметил Гаврила Ардалионович.

[¶88] “A brilliant idea, and most true!” cried Lebedeff, “for he never even touched the laity. Sixty monks, and not a single layman! It is a terrible idea, but it is historic, it is statistic; it is indeed one of those facts which enables an intelligent historian to reconstruct the physiognomy of a special epoch, for it brings out this further point with mathematical accuracy, that the clergy were in those days sixty times richer and more flourishing than the rest of humanity and perhaps sixty times fatter also...”

> Russian: — Великолепнейшая и вернейшая мысль! — крикнул Лебедев, — ибо до светских он даже и не прикоснулся. Ни единого светского на шестьдесят нумеров духовенства, и это страшная мысль, историческая мысль, статистическая мысль, наконец, и из таких-то фактов и воссоздается история у умеющего; ибо до цифирной точности возводится, что духовенство по крайней мере в шестьдесят раз жило счастливее и привольнее, чем всё остальное тогдашнее человечество. И, может быть, по крайней мере в шестьдесят раз было жирнее всего остального человечества...

[¶89] “You are exaggerating, you are exaggerating, Lebedeff!” cried his hearers, amid laughter.

> Russian: — Преувеличенье, преувеличенье, Лебедев! — хохотали кругом.

[¶90] “I admit that it is an historic thought, but what is your conclusion?” asked the prince. He spoke so seriously in addressing Lebedeff, that his tone contrasted quite comically with that of the others. They were very nearly laughing at him, too, but he did not notice it.

> Russian: — Я согласен, что историческая мысль, но к чему вы ведете? — продолжал спрашивать князь. (Он говорил с такою серьезностию и с таким отсутствием всякой шутки и насмешки над Лебедевым, над которым все смеялись, что тон его, среди общего тона всей компании, невольно становился комическим; еще немного,и стали бы подсмеиваться и над ним, но он не замечал этого).

[¶91] “Don’t you see he is a lunatic, prince?” whispered Evgenie Pavlovitch in his ear. “Someone told me just now that he is a bit touched on the subject of lawyers, that he has a mania for making speeches and intends to pass the examinations. I am expecting a splendid burlesque now.”

> Russian: — Разве вы не видите, князь, что это помешанный? — нагнулся к нему Евгений Павлович. — Мне давеча сказали здесь, что он помешался на адвокатстве и на речах адвокатских и хочет экзамен держать. Я жду славной пародии.

[¶92] “My conclusion is vast,” replied Lebedeff, in a voice like thunder. “Let us examine first the psychological and legal position of the criminal. We see that in spite of the difficulty of finding other food, the accused, or, as we may say, my client, has often during his peculiar life exhibited signs of repentance, and of wishing to give up this clerical diet. Incontrovertible facts prove this assertion. He has eaten five or six children, a relatively insignificant number, no doubt, but remarkable enough from another point of view. It is manifest that, pricked by remorse—for my client is religious, in his way, and has a conscience, as I shall prove later—and desiring to extenuate his sin as far as possible, he has tried six times at least to substitute lay nourishment for clerical. That this was merely an experiment we can hardly doubt: for if it had been only a question of gastronomic variety, six would have been too few; why only six? Why not thirty? But if we regard it as an experiment, inspired by the fear of committing new sacrilege, then this number six becomes intelligible. Six attempts to calm his remorse, and the pricking of his conscience, would amply suffice, for these attempts could scarcely have been happy ones. In my humble opinion, a child is too small; I should say, not sufficient; which would result in four or five times more lay children than monks being required in a given time. The sin, lessened on the one hand, would therefore be increased on the other, in quantity, not in quality. Please understand, gentlemen, that in reasoning thus, I am taking the point of view which might have been taken by a criminal of the middle ages. As for myself, a man of the late nineteenth century, I, of course, should reason differently; I say so plainly, and therefore you need not jeer at me nor mock me, gentlemen. As for you, general, it is still more unbecoming on your part. In the second place, and giving my own personal opinion, a child’s flesh is not a satisfying diet; it is too insipid, too sweet; and the criminal, in making these experiments, could have satisfied neither his conscience nor his appetite. I am about to conclude, gentlemen; and my conclusion contains a reply to one of the most important questions of that day and of our own! This criminal ended at last by denouncing himself to the clergy, and giving himself up to justice. We cannot but ask, remembering the penal system of that day, and the tortures that awaited him—the wheel, the stake, the fire!—we cannot but ask, I repeat, what induced him to accuse himself of this crime? Why did he not simply stop short at the number sixty, and keep his secret until his last breath? Why could he not simply leave the monks alone, and go into the desert to repent? Or why not become a monk himself? That is where the puzzle comes in! There must have been something stronger than the stake or the fire, or even than the habits of twenty years! There must have been an idea more powerful than all the calamities and sorrows of this world, famine or torture, leprosy or plague—an idea which entered into the heart, directed and enlarged the springs of life, and made even that hell supportable to humanity! Show me a force, a power like that, in this our century of vices and railways! I might say, perhaps, in our century of steamboats and railways, but I repeat in our century of vices and railways, because I am drunk but truthful! Show me a single idea which unites men nowadays with half the strength that it had in those centuries, and dare to maintain that the ‘springs of life’ have not been polluted and weakened beneath this ‘star,’ beneath this network in which men are entangled! Don’t talk to me about your prosperity, your riches, the rarity of famine, the rapidity of the means of transport! There is more of riches, but less of force. The idea uniting heart and soul to heart and soul exists no more. All is loose, soft, limp—we are all of us limp.... Enough, gentlemen! I have done. That is not the question. No, the question is now, excellency, I believe, to sit down to the banquet you are about to provide for us!”

> Russian: — Я веду к громадному выводу, — гремел между тем Лебедев. — Но разберем прежде всего психологическое и юридическое состояние преступника. Мы видим, что преступник, или, так сказать, мой клиент, несмотря на всю невозможность найти другое съедобное, несколько раз, в продолжение любопытной карьеры своей, обнаруживает желание раскаяться и отклоняет от себя духовенство. Мы видим это ясно из фактов: упоминается, что он все-таки съел же пять или шесть младенцев, сравнительно цифра ничтожная, но зато знаменательная в другом отношении. Видно, что, мучимый страшными угрызениями (ибо клиент мой — человек религиозный и совестливый, что я докажу) и чтоб уменьшить по возможности грех свой, он, в виде пробы, переменял шесть раз пищу монашескую на пищу светскую. Что в виде пробы, то это опять несомненно; ибо если бы только для гастрономической вариации, то цифра шесть была бы слишком ничтожною: почему только шесть нумеров, а не тридцать? (Я беру половину на половину). Но если это была только проба, из одного отчаяния пред страхом кощунства и оскорбления церковного, то тогда цифра шесть становится слишком понятною; ибо шесть проб, чтоб удовлетворить угрызениям совести, слишком достаточно, так как пробы не могли же быть удачными. И, во-первых, по моему мнению, младенец слишком мал, то есть не крупен, так что за известное время светских младенцев потребовалось бы втрое, впятеро большая цифра, нежели духовных, так что и грех, если и уменьшался с одной стороны, то в конце концов увеличивался с другой, не качеством, так количеством. Рассуждая так, господа, я, конечно, снисхожу в сердце преступника двенадцатого столетия. Что же касается до меня, человека столетия девятнадцатого, то я, может быть, рассудил бы и иначе, о чем вас и уведомляю, так что нечего вам на меня, господа, зубы скалить, а вам, генерал, уж и совсем неприлично. Во-вторых, младенец, по моему личному мнению, непитателен, может быть, даже слишком сладок и приторен, так что, не удовлетворяя потребности, оставляет одни угрызения совести. Теперь заключение, финал, господа, финал, в котором заключается разгадка одного из величайших вопросов тогдашнего и нашего времени! Преступник кончает тем, что идет и доносит на себя духовенству и предает себя в руки правительству. Спрашивается, какие муки ожидали его по тогдашнему времени, какие колеса, костры и огни? Кто же толкал его идти доносить на себя? Почему не просто остановиться на цифре шестьдесят, сохраняя секрет до последнего своего издыхания? Почему не просто бросить монашество и жить в покаянии пустынником? Почему, наконец, не поступить самому в монашество? Вот тут и разгадка! Стало быть, было же нечто сильнейшее костров и огней и даже двадцатилетней привычки! Стало быть, была же мысль сильнейшая всех несчастий, неурожаев, истязаний, чумы, проказы и всего того ада, которого бы и не вынесло то человечество без той связующей, направляющей сердце и оплодотворяющей источники жизни мысли! Покажите же вы мне что-нибудь подобное такой силе в наш век пороков и железных дорог... то есть надо бы сказать: в наш век пароходов и железных дорог, но я говорю: в наш век пороков и железных дорог, потому что я пьян, но справедлив! Покажите мне связующую настоящее человечество мысль хоть вполовину такой силы, как в тех столетиях. И осмельтесь сказать, наконец, что не ослабели, не помутились источники жизни под этою «звездой», под этою сетью, опутавшею людей. И не пугайте меня вашим благосостоянием, вашими богатствами, редкостью голода и быстротой путей сообщения! Богатства больше, но силы меньше; связующей мысли не стало; всё размягчилось, всё упрело и все упрели! Все, все, все мы упрели!.. Но довольно, и не в том теперь дело, а в том, что не распорядиться ли нам, достопочтенный князь, насчет приготовленной для гостей закусочки?

[¶93] Lebedeff had roused great indignation in some of his auditors (it should be remarked that the bottles were constantly uncorked during his speech); but this unexpected conclusion calmed even the most turbulent spirits. “That’s how a clever barrister makes a good point!” said he, when speaking of his peroration later on. The visitors began to laugh and chatter once again; the committee left their seats, and stretched their legs on the terrace. Keller alone was still disgusted with Lebedeff and his speech; he turned from one to another, saying in a loud voice:

> Russian: Лебедев, чуть не доведший некоторых из слушателей до настоящего негодования (надо заметить, что бутылки всё время не переставали откупориваться), неожиданным заключением своей речи насчет закусочки примирил с собой тотчас же всех противников. Сам он называл такое заключение «ловким, адвокатским оборотом дела». Веселый смех поднялся опять, гости оживились; все встали из-за стола, чтобы расправить члены и пройтись по террасе. Только Келлер остался недоволен речью Лебедева и был в чрезвычайном волнении.

[¶94] “He attacks education, he boasts of the fanaticism of the twelfth century, he makes absurd grimaces, and added to that he is by no means the innocent he makes himself out to be. How did he get the money to buy this house, allow me to ask?”

> Russian: — Нападает на просвещение, проповедует изуверство двенадцатого столетия, кривляется, и даже безо всякой сердечной невинности: сам-то чем он дом нажил, позвольте спросить? — говорил он вслух, останавливая всех и каждого.

[¶95] In another corner was the general, holding forth to a group of hearers, among them Ptitsin, whom he had buttonholed. “I have known,” said he, “a real interpreter of the Apocalypse, the late Gregory Semeonovitch Burmistroff, and he—he pierced the heart like a fiery flash! He began by putting on his spectacles, then he opened a large black book; his white beard, and his two medals on his breast, recalling acts of charity, all added to his impressiveness. He began in a stern voice, and before him generals, hard men of the world, bowed down, and ladies fell to the ground fainting. But this one here—he ends by announcing a banquet! That is not the real thing!”

> Russian: — Я видел настоящего толкователя Апокалипсиса, — говорил генерал в другом углу другим слушателям, и, между прочим, Птицыну, которого ухватил за пуговицу, — покойного Григория Семеновича Бурмистрова: тот, так" сказать, прожигал сердца. И во-первых, надевал очки, развертывал большую старинную книгу в черном кожаном переплете, ну, и при этом седая борода, две медали за пожертвования. Начинал сурово и строго, пред ним склонялись генералы, а дамы в обморок падали, ну — а этот заключает закуской! Ни на что не похоже!

[¶96] Ptitsin listened and smiled, then turned as if to get his hat; but if he had intended to leave, he changed his mind. Before the others had risen from the table, Gania had suddenly left off drinking, and pushed away his glass, a dark shadow seemed to come over his face. When they all rose, he went and sat down by Rogojin. It might have been believed that quite friendly relations existed between them. Rogojin, who had also seemed on the point of going away now sat motionless, his head bent, seeming to have forgotten his intention. He had drunk no wine, and appeared absorbed in reflection. From time to time he raised his eyes, and examined everyone present; one might have imagined that he was expecting something very important to himself, and that he had decided to wait for it. The prince had taken two or three glasses of champagne, and seemed cheerful. As he rose he noticed Evgenie Pavlovitch, and, remembering the appointment he had made with him, smiled pleasantly. Evgenie Pavlovitch made a sign with his head towards Hippolyte, whom he was attentively watching. The invalid was fast asleep, stretched out on the sofa.

> Russian: Птицын, слушавший генерала, улыбался и как будто собирался взяться за шляпу, но точно не решался или беспрерывно забывал о своем намерении. Ганя, еще до того времени, как встали из-за стола, вдруг перестал пить и отодвинул от себя бокал; что-то мрачное прошло по лицу его. Когда встали из-за стола, он подошел к Рогожину и сел с ним рядом. Можно было подумать, что они в самых приятельских отношениях. Рогожин, который вначале тоже несколько раз было собирался потихоньку уйти, сидел теперь неподвижно, потупив голову и как бы тоже забыв, что хотел уходить. Во весь вечер он не выпил ни одной капли вина и был очень задумчив; изредка только поднимал глаза и оглядывал всех и каждого. Теперь же можно было подумать, что он чего-то здесь ждет, чрезвычайно для него важного, и до времени решился не уходить. Князь выпил всего два или три бокала и был только весел. Привстав из-за стола, он встретил взгляд Евгения Павловича, вспомнил о предстоящем между ними объяснении и улыбнулся приветливо. Евгений Павлович кивнул ему головой и вдруг показал на Ипполита, которого пристально наблюдал в эту самую минуту. Ипполит спал, протянувшись на диване.

[¶97] “Tell me, prince, why on earth did this boy intrude himself upon you?” he asked, with such annoyance and irritation in his voice that the prince was quite surprised. “I wouldn’t mind laying odds that he is up to some mischief.”

> Russian: — Зачем, скажите, затесался к вам этот мальчишка, князь? — сказал он вдруг с такою явною досадой и даже со злобой, что князь удивился. — Бьюсь об заклад, у него недоброе на уме!

[¶98] “I have observed,” said the prince, “that he seems to be an object of very singular interest to you, Evgenie Pavlovitch. Why is it?” “You may add that I have surely enough to think of, on my own account, without him; and therefore it is all the more surprising that I cannot tear my eyes and thoughts away from his detestable physiognomy.” “Oh, come! He has a handsome face.”

> Russian: — Я заметил, — сказал князь, — мне показалось, по крайней мере, что он вас слишком интересует сегодня, Евгений Павлыч; это правда? — И прибавьте: при моих собственных обстоятельствах мне и самому есть о чем задуматься, так что я сам себе удивляюсь, что весь вечер не могу оторваться от этой противной физиономии! — У него лицо красивое...

[¶99] “Why, look at him—look at him now!”

> Russian: — Вот, вот, смотрите! — крикнул Евгений Павлович, дернув за руку князя, — вот!..

[¶100] The prince glanced again at Evgenie Pavlovitch with considerable surprise.

> Russian: Князь еще раз с удивлением оглядел Евгения Павловича.