---
title: "The Idiot · Идиот"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Eva Martin"
title_ru: "Идиот"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 35 of 50
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/35/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Eva Martin, The Idiot · Идиот, section 35. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/35/"
---

# The Idiot · Идиот

*Fyodor Dostoevsky, tr. Eva Martin*

Russian: Идиот, Фёдор Достоевский

Prince Myshkin, a truly good man, comes home to Petersburg: Dostoevsky’s novel in Russian, English and French.

## 35. Part Three · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/35/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/35/#p-N

[¶0] “I had a small pocket pistol. I had procured it while still a boy, at that droll age when the stories of duels and highwaymen begin to delight one, and when one imagines oneself nobly standing fire at some future day, in a duel. “There were a couple of old bullets in the bag which contained the pistol, and powder enough in an old flask for two or three charges. “The pistol was a wretched thing, very crooked and wouldn’t carry farther than fifteen paces at the most. However, it would send your skull flying well enough if you pressed the muzzle of it against your temple.

> Russian: «У меня был маленький карманный пистолет, я завел его, когда еще был ребенком, в тот смешной возраст, когда вдруг начинают нравиться истории о дуэлях, о нападениях разбойников, о том, как и меня вызовут на дуэль и как благородно я буду стоять под пистолетом. Месяц тому назад я его осмотрел и приготовил. В ящике, где он лежал, отыскались две пули, а в пороховом рожке пороху заряда на три. Пистолет этот дрянь, берет в сторону и бьет всего шагов на пятнадцать; но, уж конечно, может своротить череп на сторону, если приставить его вплоть к виску.

[¶1] “I determined to die at Pavlofsk at sunrise, in the park—so as to make no commotion in the house. “This ‘explanation’ will make the matter clear enough to the police. Students of psychology, and anyone else who likes, may make what they please of it. I should not like this paper, however, to be made public. I request the prince to keep a copy himself, and to give a copy to Aglaya Ivanovna Epanchin. This is my last will and testament. As for my skeleton, I bequeath it to the Medical Academy for the benefit of science.

> Russian: Я положил умереть в Павловске, на восходе солнца и сойдя в парк, чтобы не обеспокоить никого на даче. Мое „Объяснение“ достаточно объяснит всё дело полиции. Охотники до психологии и те, кому надо, могут вывести из него всё, что им будет угодно. Я бы не желал, однако ж, чтоб эта рукопись предана была гласности. Прошу князя сохранить экземпляр у себя и сообщить другой экземпляр Аглае Ивановне Епанчиной. Такова моя воля. Завещаю мой скелет в Медицинскую академию для научной пользы.

[¶2] “I recognize no jurisdiction over myself, and I know that I am now beyond the power of laws and judges. “A little while ago a very amusing idea struck me. What if I were now to commit some terrible crime—murder ten fellow-creatures, for instance, or anything else that is thought most shocking and dreadful in this world—what a dilemma my judges would be in, with a criminal who only has a fortnight to live in any case, now that the rack and other forms of torture are abolished! Why, I should die comfortably in their own hospital—in a warm, clean room, with an attentive doctor—probably much more comfortably than I should at home. “I don’t understand why people in my position do not oftener indulge in such ideas—if only for a joke! Perhaps they do! Who knows! There are plenty of merry souls among us!

> Russian: Я не признаю судей над собою и знаю, что я теперь вне всякой власти суда. Еще недавно рассмешило меня предположение: что если бы мне вдруг вздумалось теперь убить кого угодно, хоть десять человек разом, или сделать что-нибудь самое ужасное, что только считается самым ужасным на этом свете, то в какой просак поставлен бы был предо мной суд с моими двумя-тремя неделями сроку и с уничтожением пыток и истязаний? Я умер бы комфортно в их госпитале, в тепле и с внимательным доктором, и, может быть, гораздо комфортнее и теплее, чем у себя дома. Не понимаю, почему людям в таком же, как я, положении не приходит такая же мысль в голову, хоть бы только для шутки? Может быть, впрочем, и приходит; веселых людей и у нас много отыщется.

[¶3] “But though I do not recognize any jurisdiction over myself, still I know that I shall be judged, when I am nothing but a voiceless lump of clay; therefore I do not wish to go before I have left a word of reply—the reply of a free man—not one forced to justify himself—oh no! I have no need to ask forgiveness of anyone. I wish to say a word merely because I happen to desire it of my own free will. “Here, in the first place, comes a strange thought!

> Russian: Но если я и не признаю суда над собой, то все-таки знаю, что меня будут судить, когда я уже буду ответчиком глухим и безгласным. Не хочу уходить, не оставив слова в ответ, — слова свободного, а не вынужденного, — не для оправдания, — о нет! просить прощения мне не у кого и не в чем, — а так, потому что сам желаю того.

[¶4] “Who, in the name of what Law, would think of disputing my full personal right over the fortnight of life left to me? What jurisdiction can be brought to bear upon the case? Who would wish me, not only to be sentenced, but to endure the sentence to the end? Surely there exists no man who would wish such a thing—why should anyone desire it? For the sake of morality? Well, I can understand that if I were to make an attempt upon my own life while in the enjoyment of full health and vigour—my life which might have been ‘useful,’ etc., etc.—morality might reproach me, according to the old routine, for disposing of my life without permission—or whatever its tenet may be. But now, _now_, when my sentence is out and my days numbered! How can morality have need of my last breaths, and why should I die listening to the consolations offered by the prince, who, without doubt, would not omit to demonstrate that death is actually a benefactor to me? (Christians like him always end up with that—it is their pet theory.) And what do they want with their ridiculous ‘Pavlofsk trees’? To sweeten my last hours? Cannot they understand that the more I forget myself, the more I let myself become attached to these last illusions of life and love, by means of which they try to hide from me Meyer’s wall, and all that is so plainly written on it—the more unhappy they make me? What is the use of all your nature to me—all your parks and trees, your sunsets and sunrises, your blue skies and your self-satisfied faces—when all this wealth of beauty and happiness begins with the fact that it accounts me—only me—one too many! What is the good of all this beauty and glory to me, when every second, every moment, I cannot but be aware that this little fly which buzzes around my head in the sun’s rays—even this little fly is a sharer and participator in all the glory of the universe, and knows its place and is happy in it;—while I—only I, am an outcast, and have been blind to the fact hitherto, thanks to my simplicity! Oh! I know well how the prince and others would like me, instead of indulging in all these wicked words of my own, to sing, to the glory and triumph of morality, that well-known verse of Gilbert’s: “‘O, puissent voir longtemps votre beauté sacrée Tant d’amis, sourds à mes adieux! Qu’ils meurent pleins de jours, que leur mort soit pleurée, Qu’un ami leur ferme les yeux!’ “But believe me, believe me, my simple-hearted friends, that in this highly moral verse, in this academical blessing to the world in general in the French language, is hidden the intensest gall and bitterness; but so well concealed is the venom, that I dare say the poet actually persuaded himself that his words were full of the tears of pardon and peace, instead of the bitterness of disappointment and malice, and so died in the delusion. “Do you know there is a limit of ignominy, beyond which man’s consciousness of shame cannot go, and after which begins satisfaction in shame? Well, of course humility is a great force in that sense, I admit that—though not in the sense in which religion accounts humility to be strength!

> Russian: Тут, во-первых, странная мысль: кому, во имя какого права, во имя какого побуждения вздумалось бы оспаривать теперь у меня мое право на эти две-три недели моего срока? Какому суду тут дело? Кому именно нужно, чтоб я был не только приговорен, но и благонравно выдержал срок приговора? Неужели, в самом деле, кому-нибудь это надо? Для нравственности? Я еще понимаю, что если б я в цвете здоровья и сил посягнул на мою жизнь, которая „могла бы быть полезна моему ближнему“ и т. д., то нравственность могла бы еще упрекнуть меня, по старой рутине, за то, что я распорядился моею жизнию без спросу, или там в чем сама знает. Но теперь, теперь, когда мне уже прочитан срок приговора? Какой нравственности нужно еще, сверх вашей жизни, и последнее хрипение, с которым вы отдадите последний атом жизни, выслушивая утешения князя, который непременно дойдет в своих христианских доказательствах до счастливой мысли, что, в сущности, оно даже и лучше, что вы умираете. (Такие, как он, христиане всегда доходят до этой идеи: это их любимый конек). И чего им хочется с их смешными „павловскими древьями“? Усладить последние часы моей жизни? Неужто им непонятно, что, чем более я забудусь, чем более отдамся этому последнему призраку жизни и любви, которым они хотят заслонить от меня мою Мейерову стену и всё, что на ней так откровенно и простодушно написано, тем несчастнее они меня сделают? Для чего мне ваша природа, ваш павловский парк, ваши восходы и закаты солнца, ваше голубое небо и ваши вседовольные лица, когда весь этот пир, которому нет конца, начал с того, что одного меня счел за лишнего? Что мне во всей этой красоте, когда я каждую минуту, каждую секунду должен и принужден теперь знать, что вот даже эта крошечная мушка, которая жужжит теперь около меня в солнечном луче, и та даже во всем этом пире и хоре участница, место знает свое, любит его и счастлива, а я один выкидыш, и только по малодушию моему до сих пор не хотел понять это! О, я ведь знаю, как бы хотелось князю и всем им довести меня до того, чтоб и я, вместо всех этих „коварных и злобных“ речей, пропел из благонравия и для торжества нравственности знаменитую и классическую строфу Мильвуа: Но верьте, верьте, простодушные люди, что и в этой благонравной строфе, в этом академическом благословении миру во французских стихах засело столько затаенной желчи, столько непримиримой, самоусладившейся в рифмах злобы, что даже сам поэт, может быть, попал впросак и принял эту злобу за слезы умиления, с тем и помер; мир его праху! Знайте, что есть такой предел позора в сознании собственного ничтожества и слабосилия, дальше которого человек уже не может идти и с которого начинает ощущать в самом позоре своем громадное наслаждение... Ну, конечно, смирение есть громадная сила в этом смысле, я это допускаю, — хотя и не в том смысле, в каком религия принимает смирение за силу.

[¶5] “Religion!—I admit eternal life—and perhaps I always did admit it. “Admitted that consciousness is called into existence by the will of a Higher Power; admitted that this consciousness looks out upon the world and says ‘I am;’ and admitted that the Higher Power wills that the consciousness so called into existence, be suddenly extinguished (for so—for some unexplained reason—it is and must be)—still there comes the eternal question—why must I be humble through all this? Is it not enough that I am devoured, without my being expected to bless the power that devours me? Surely—surely I need not suppose that Somebody—there—will be offended because I do not wish to live out the fortnight allowed me? I don’t believe it. “It is much simpler, and far more likely, to believe that my death is needed—the death of an insignificant atom—in order to fulfil the general harmony of the universe—in order to make even some plus or minus in the sum of existence. Just as every day the death of numbers of beings is necessary because without their annihilation the rest cannot live on—(although we must admit that the idea is not a particularly grand one in itself!) “However—admit the fact! Admit that without such perpetual devouring of one another the world cannot continue to exist, or could never have been organized—I am ever ready to confess that I cannot understand why this is so—but I’ll tell you what I _do_ know, for certain. If I have once been given to understand and realize that I _am_—what does it matter to me that the world is organized on a system full of errors and that otherwise it cannot be organized at all? Who will or can judge me after this? Say what you like—the thing is impossible and unjust!

> Russian: Религия! Вечную жизнь я допускаю и, может быть, всегда допускал. Пусть зажжено сознание волею высшей силы, пусть оно оглянулось на мир и сказало: „Я есмь!“, — и пусть ему вдруг предписано этою высшею силой уничтожиться, потому что там так для чего-то, — и даже без объяснения для чего, — это надо, пусть, я всё это допускаю, но, опять-таки вечный вопрос: для чего при этом понадобилось смирение мое? Неужто нельзя меня просто съесть, не требуя от меня похвал тому, что меня съело? Неужели там и в самом деле кто-нибудь обидится тем, что я не хочу подождать двух недель? Не верю я этому; и гораздо уж вернее предположить, что тут просто понадобилась моя ничтожная жизнь, жизнь атома, для пополнения какой-нибудь всеобщей гармонии в целом, для какого-нибудь плюса и минуса, для какого-нибудь контраста и прочее, и прочее, точно так же, как ежедневно надобится в жертву жизнь множества существ, без смерти которых остальной мир не может стоять (хотя надо заметить, что это не очень великодушная мысль сама по себе). Но пусть! Я согласен, что иначе, то есть без беспрерывного поядения друг друга, устроить мир было никак невозможно; я даже согласен допустить, что ничего не понимаю в этом устройстве; но зато вот что я знаю наверно: если уже раз мне дали сознать, что „я есмь“, то какое мне дело до того, что мир устроен с ошибками и что иначе он не может стоять? Кто же и за что меня после этого будет судить? Как хотите, всё это невозможно и несправедливо.

[¶6] “And meanwhile I have never been able, in spite of my great desire to do so, to persuade myself that there is no future existence, and no Providence. “The fact of the matter is that all this _does_ exist, but that we know absolutely nothing about the future life and its laws! “But it is so difficult, and even impossible to understand, that surely I am not to be blamed because I could not fathom the incomprehensible? “Of course I know they say that one must be obedient, and of course, too, the prince is one of those who say so: that one must be obedient without questions, out of pure goodness of heart, and that for my worthy conduct in this matter I shall meet with reward in another world. We degrade God when we attribute our own ideas to Him, out of annoyance that we cannot fathom His ways. “Again, I repeat, I cannot be blamed because I am unable to understand that which it is not given to mankind to fathom. Why am I to be judged because I could not comprehend the Will and Laws of Providence? No, we had better drop religion.

> Russian: А между тем я никогда, несмотря даже на всё желание мое, не мог представить себе, что будущей жизни и провидения нет. Вернее всего, что всё это есть, но что мы ничего не понимаем в будущей жизни и в законах ее. Но если это так трудно и совершенно даже невозможно понять, то неужели я буду отвечать за то, что не в силах был осмыслить непостижимое? Правда, они говорят, и, уже конечно, князь вместе с ними, что тут-то послушание и нужно, что слушаться нужно без рассуждений, из одного благонравия, и что за кротость мою я непременно буду вознагражден на том свете. Мы слишком унижаем провидение, приписывая ему наши понятия, с досады, что не можем понять его. Но опять-таки, если понять его невозможно, то, повторяю, трудно и отвечать за то, что не дано человеку понять. А если так, то как же будут судить меня за то, что я не мог понять настоящей воли и законов провидения? Нет, уж лучше оставим религию.

[¶7] “And enough of this. By the time I have got so far in the reading of my document the sun will be up and the huge force of his rays will be acting upon the living world. So be it. I shall die gazing straight at the great Fountain of life and power; I do not want this life! “If I had had the power to prevent my own birth I should certainly never have consented to accept existence under such ridiculous conditions. However, I have the power to end my existence, although I do but give back days that are already numbered. It is an insignificant gift, and my revolt is equally insignificant.

> Russian: Да и довольно. Когда я дойду до этих строк, то, наверно, уж взойдет солнце и „зазвучит на небе“, и польется громадная, неисчислимая сила по всей подсолнечной. Пусть! Я умру, прямо смотря на источник силы и жизни, и не захочу этой жизни! Если б я имел власть не родиться, то наверно не принял бы существования на таких насмешливых условиях. Но я еще имею власть умереть, хотя отдаю уже сочтенное. Не великая власть, не великий и бунт.

[¶8] “Final explanation: I die, not in the least because I am unable to support these next three weeks. Oh no, I should find strength enough, and if I wished it I could obtain consolation from the thought of the injury that is done me. But I am not a French poet, and I do not desire such consolation. And finally, nature has so limited my capacity for work or activity of any kind, in allotting me but three weeks of time, that suicide is about the only thing left that I can begin and end in the time of my own free will. “Perhaps then I am anxious to take advantage of my last chance of doing something for myself. A protest is sometimes no small thing.”

> Russian: Последнее объяснение: я умираю вовсе не потому, что не в силах перенести эти три недели; о, у меня бы достало силы, и если б я захотел, то довольно уже был бы утешен одним сознанием нанесенной мне обиды; но я не французский поэт и не хочу таких утешений. Наконец, и соблазн: природа до такой степени ограничила мою деятельность своими тремя неделями приговора, что, может быть, самоубийство есть единственное дело, которое я еще могу успеть начать и окончить по собственной воле моей. Что ж, может быть, я и хочу воспользоваться последнею возможностью _дела_? Протест иногда не малое дело...».

[¶9] The explanation was finished; Hippolyte paused at last.

> Russian: «Объяснение» было окончено; Ипполит наконец остановился...

[¶10] There is, in extreme cases, a final stage of cynical candour when a nervous man, excited, and beside himself with emotion, will be afraid of nothing and ready for any sort of scandal, nay, glad of it. The extraordinary, almost unnatural, tension of the nerves which upheld Hippolyte up to this point, had now arrived at this final stage. This poor feeble boy of eighteen—exhausted by disease—looked for all the world as weak and frail as a leaflet torn from its parent tree and trembling in the breeze; but no sooner had his eye swept over his audience, for the first time during the whole of the last hour, than the most contemptuous, the most haughty expression of repugnance lighted up his face. He defied them all, as it were. But his hearers were indignant, too; they rose to their feet with annoyance. Fatigue, the wine consumed, the strain of listening so long, all added to the disagreeable impression which the reading had made upon them.

> Russian: Есть в крайних случаях та степень последней цинической откровенности, когда нервный человек, раздраженный и выведенный из себя, не боится уже ничего и готов хоть на всякий скандал, даже рад ему; бросается на людей, сам имея при этом не ясную, но твердую цель непременно минуту спустя слететь с колокольни и тем разом разрешить все недоумения, если таковые при этом окажутся. Признаком этого состояния обыкновенно бывает и приближающееся истощение физических сил. Чрезвычайное, почти неестественное напряжение, поддерживавшее до сих пор Ипполита, дошло до этой последней степени. Сам по себе этот восемнадцатилетний, истощенный болезнью мальчик казался слаб, как сорванный с дерева дрожащий листик; но только что он успел обвести взглядом своих слушателей, — в первый раз в продолжение всего последнего часа, — то тотчас же самое высокомерное, самое презрительное и обидное отвращение выразилось в его взгляде и улыбке. Он спешил своим вызовом. Но и слушатели были в полном негодовании. Все с шумом и досадой вставали из-за стола. Усталость, вино, напряжение усиливали беспорядочность и как бы грязь впечатлений, если можно так выразиться.

[¶11] Suddenly Hippolyte jumped up as though he had been shot.

> Russian: Вдруг Ипполит быстро вскочил со стула, точно его сорвали с места.

[¶12] “The sun is rising,” he cried, seeing the gilded tops of the trees, and pointing to them as to a miracle. “See, it is rising now!”

> Russian: — Солнце взошло! — вскричал он, увидев блестевшие верхушки деревьев и показывая на них князю точно на чудо, — взошло!

[¶13] “Well, what then? Did you suppose it wasn’t going to rise?” asked Ferdishenko.

> Russian: — А вы думали, не взойдет, что ли? — заметил Фердыщенко.

[¶14] “It’s going to be atrociously hot again all day,” said Gania, with an air of annoyance, taking his hat. “A month of this... Are you coming home, Ptitsin?” Hippolyte listened to this in amazement, almost amounting to stupefaction. Suddenly he became deadly pale and shuddered.

> Russian: — Опять жарища на целый день, — с небрежною досадою бормотал Ганя, держа в руках шляпу, потягиваясь и зевая, — ну, как на месяц этакой засухи!.. Идем или нет, Птицын? Ипполит прислушивался с удивлением, доходившим до столбняка; вдруг он страшно побледнел и весь затрясся.

[¶15] “You manage your composure too awkwardly. I see you wish to insult me,” he cried to Gania. “You—you are a cur!” He looked at Gania with an expression of malice. “What on earth is the matter with the boy? What phenomenal feeble-mindedness!” exclaimed Ferdishenko.

> Russian: — Вы очень неловко выделываете ваше равнодушие, чтобы меня оскорбить, — обратился он к Гане, смотря на него в упор, — вы негодяй! — Ну, это уж черт знает что такое, этак расстегиваться! — заорал Фердыщенко. — Что за феноменальное слабосилие!

[¶16] “Oh, he’s simply a fool,” said Gania.

> Russian: — Просто дурак, — сказал Ганя.

[¶17] Hippolyte braced himself up a little.

> Russian: Ипполит несколько скрепился.

[¶18] “I understand, gentlemen,” he began, trembling as before, and stumbling over every word, “that I have deserved your resentment, and—and am sorry that I should have troubled you with this raving nonsense” (pointing to his article), “or rather, I am sorry that I have not troubled you enough.” He smiled feebly. “Have I troubled you, Evgenie Pavlovitch?” He suddenly turned on Evgenie with this question. “Tell me now, have I troubled you or not?”

> Russian: — Я понимаю, господа, — начал он, по-прежнему дрожа и осекаясь на каждом слове, — что я мог заслужить ваше личное мщение, и... жалею, что замучил вас этим бредом (он указал на рукопись), а впрочем, жалею, что совсем не замучил... (он глупо улыбнулся), замучил, Евгений Павлыч? — вдруг перескочил он к нему с вопросом, — замучил или нет? Говорите!

[¶19] “Well, it was a little drawn out, perhaps; but—”

> Russian: — Растянуто немного, а впрочем...

[¶20] “Come, speak out! Don’t lie, for once in your life—speak out!” continued Hippolyte, quivering with agitation.

> Russian: — Говорите всё! Не лгите хоть раз в вашей жизни! — дрожал и приказывал Ипполит.

[¶21] “Oh, my good sir, I assure you it’s entirely the same to me. Please leave me in peace,” said Evgenie, angrily, turning his back on him.

> Russian: — О, мне решительно всё равно! Сделайте одолжение, прошу вас, оставьте меня в покое, — брезгливо отвернулся Евгений Павлович.

[¶22] “Good-night, prince,” said Ptitsin, approaching his host.

> Russian: — Покойной ночи, князь, — подошел к князю Птицын.

[¶23] “What are you thinking of? Don’t go, he’ll blow his brains out in a minute!” cried Vera Lebedeff, rushing up to Hippolyte and catching hold of his hands in a torment of alarm. “What are you thinking of? He said he would blow his brains out at sunrise.”

> Russian: — Да он сейчас застрелится, что же вы! Посмотрите на него! — вскрикнула Вера и рванулась к Ипполиту в чрезвычайном испуге и даже схватила его за руки. — Ведь он сказал, что на восходе солнца застрелится, что же вы!

[¶24] “Oh, he won’t shoot himself!” cried several voices, sarcastically.

> Russian: — Не застрелится! — с злорадством пробормотало несколько голосов, в том числе Ганя.

[¶25] “Gentlemen, you’d better look out,” cried Colia, also seizing Hippolyte by the hand. “Just look at him! Prince, what are you thinking of?” Vera and Colia, and Keller, and Burdovsky were all crowding round Hippolyte now and holding him down.

> Russian: — Господа, берегитесь! — крикнул Коля, тоже схватив Ипполита за руку. — Вы только на него посмотрите! Князь! Князь, да что же вы! Около Ипполита столпились Вера, Коля, Келлер и Бурдовский; все четверо схватились за него руками.

[¶26] “He has the right—the right—” murmured Burdovsky. “Excuse me, prince, but what are your arrangements?” asked Lebedeff, tipsy and exasperated, going up to Muishkin.

> Russian: — Он имеет право, право!.. — бормотал Бурдовский, впрочем тоже совсем как потерянный. — Позвольте, князь, какие ваши распоряжения? — подошел к князю Лебедев, хмельной и озлобленный до нахальства.

[¶27] “What do you mean by ‘arrangements’?”

> Russian: — Какие распоряжения?

[¶28] “No, no, excuse me! I’m master of this house, though I do not wish to lack respect towards you. You are master of the house too, in a way; but I can’t allow this sort of thing—” “He won’t shoot himself; the boy is only playing the fool,” said General Ivolgin, suddenly and unexpectedly, with indignation.

> Russian: — Нет-с; позвольте-с; я хозяин-с, хотя и не желаю манкировать вам в уважении... Положим, что и вы хозяин, но я не хочу, чтобы так в моем собственном доме... Так-с. — Не застрелится; балует мальчишка! — с негодованием и с апломбом неожиданно прокричал генерал Иволгин.

[¶29] “I know he won’t, I know he won’t, general; but I—I’m master here!”

> Russian: — Ай да генерал! — подхватил Фердыщенко.

[¶30] “Listen, Mr. Terentieff,” said Ptitsin, who had bidden the prince good-night, and was now holding out his hand to Hippolyte; “I think you remark in that manuscript of yours, that you bequeath your skeleton to the Academy. Are you referring to your own skeleton—I mean, your very bones?”

> Russian: — Знаю, что не застрелится, генерал, многоуважаемый генерал, но все-таки... ибо я хозяин. — Послушайте, господин Терентьев, — сказал вдруг Птицын, простившись с князем и протягивая руку Ипполиту, — вы, кажется, в своей тетрадке говорите про ваш скелет и завещаете его Академии? Это вы про ваш скелет, собственный ваш, то есть ваши кости завещаете?

[¶31] “Yes, my bones, I—”

> Russian: — Да, мои кости...

[¶32] “Quite so, I see; because, you know, little mistakes have occurred now and then. There was a case—”

> Russian: — То-то. А то ведь можно ошибиться; говорят, уже был такой случай.

[¶33] “Why do you tease him?” cried the prince, suddenly.

> Russian: — Что вы его дразните? — вскричал вдруг князь.

[¶34] “You’ve moved him to tears,” added Ferdishenko. But Hippolyte was by no means weeping. He was about to move from his place, when his four guards rushed at him and seized him once more. There was a laugh at this.

> Russian: — До слез довели, — прибавил Фердыщенко. Но Ипполит вовсе не плакал. Он двинулся было с места, но четверо, его обступившие, вдруг разом схватили его за руки. Раздался смех.

[¶35] “He led up to this on purpose. He took the trouble of writing all that so that people should come and grab him by the arm,” observed Rogojin. “Good-night, prince. What a time we’ve sat here, my very bones ache!”

> Russian: — К тому и вел, что за руки будут держать; на то и тетрадку прочел, — заметил Рогожин. — Прощай, князь. Эк досиделись; кости болят.

[¶36] “If you really intended to shoot yourself, Terentieff,” said Evgenie Pavlovitch, laughing, “if I were you, after all these compliments, I should just not shoot myself in order to vex them all.”

> Russian: — Если вы действительно хотели застрелиться, Терентьев, — засмеялся Евгений Павлович, — то уж я бы, после таких комплиментов, на вашем месте нарочно бы не застрелился, чтоб их подразнить.

[¶37] “They are very anxious to see me blow my brains out,” said Hippolyte, bitterly.

> Russian: — Им ужасно хочется видеть, как я застрелюсь! — вскинулся на него Ипполит. Он говорил точно накидываясь.

[¶38] “Yes, they’ll be awfully annoyed if they don’t see it.”

> Russian: — Им досадно, что не увидят.

[¶39] “Then you think they won’t see it?”

> Russian: — Так и вы думаете, что не увидят?

[¶40] “I am not trying to egg you on. On the contrary, I think it very likely that you may shoot yourself; but the principal thing is to keep cool,” said Evgenie with a drawl, and with great condescension.

> Russian: — Я вас не поджигаю; я, напротив, думаю, что очень возможно, что вы застрелитесь. Главное, не сердитесь... — протянул Евгений Павлович, покровительственно растягивая свои слова.

[¶41] “I only now perceive what a terrible mistake I made in reading this article to them,” said Hippolyte, suddenly, addressing Evgenie, and looking at him with an expression of trust and confidence, as though he were applying to a friend for counsel.

> Russian: — Я теперь только вижу, что сделал ужасную ошибку, прочтя им эту тетрадь! — проговорил Ипполит, с таким внезапно доверчивым видом смотря на Евгения Павловича, как будто просил у друга дружеского совета.

[¶42] “Yes, it’s a droll situation; I really don’t know what advice to give you,” replied Evgenie, laughing. Hippolyte gazed steadfastly at him, but said nothing. To look at him one might have supposed that he was unconscious at intervals.

> Russian: — Положение смешное, но... право, не знаю, что вам посоветовать, — улыбаясь ответил Евгений Павлович. Ипполит строго в упор смотрел на него, не отрываясь, и молчал. Можно было подумать, что минутами он совсем забывался.

[¶43] “Excuse me,” said Lebedeff, “but did you observe the young gentleman’s style? ‘I’ll go and blow my brains out in the park,’ says he, ‘so as not to disturb anyone.’ He thinks he won’t disturb anybody if he goes three yards away, into the park, and blows his brains out there.”

> Russian: — Нет-с, позвольте-с, манера-то ведь при этом какая-с, — проговорил Лебедев, — «застрелюсь, дескать, в парке, чтобы никого не обеспокоить»! Это он думает, что он никого не обеспокоит, что сойдет с лестницы три шага в сад.

[¶44] “Gentlemen—” began the prince.

> Russian: — Господа... — начал было князь.

[¶45] “No, no, excuse me, most revered prince,” Lebedeff interrupted, excitedly. “Since you must have observed yourself that this is no joke, and since at least half your guests must also have concluded that after all that has been said this youth _must_ blow his brains out for honour’s sake—I—as master of this house, and before these witnesses, now call upon you to take steps.”

> Russian: — Нет-с, позвольте-с, многоуважаемый князь, — с яростию ухватился Лебедев, — так как вы сами изволите видеть, что это не шутка, и так как половина ваших гостей по крайней мере того же мнения и уверены, что теперь, после произнесенных здесь слов, он уж непременно должен застрелиться из чести, то я хозяин-с и при свидетелях объявляю, что приглашаю вас способствовать!

[¶46] “Yes, but what am I to do, Lebedeff? What steps am I to take? I am ready.” “I’ll tell you. In the first place he must immediately deliver up the pistol which he boasted of, with all its appurtenances. If he does this I shall consent to his being allowed to spend the night in this house—considering his feeble state of health, and of course conditionally upon his being under proper supervision. But tomorrow he must go elsewhere. Excuse me, prince! Should he refuse to deliver up his weapon, then I shall instantly seize one of his arms and General Ivolgin the other, and we shall hold him until the police arrive and take the matter into their own hands. Mr. Ferdishenko will kindly fetch them.”

> Russian: — Что же надо сделать, Лебедев? Я готов вам способствовать! — А вот что-с: во-первых, чтоб он тотчас же выдал свой пистолет, которым он хвастался пред нами, со всеми препаратами. Если выдаст, то я согласен на то, чтобы допустить его переночевать эту ночь в этом доме ввиду болезненного состояния его, с тем, конечно, что под надзором с моей стороны. Но завтра пусть непременно отправляется куда ему будет угодно; извините, князь! Если же не выдаст оружия, то я немедленно, сейчас же беру его за руки, я за одну, генерал за другую, и сей же час пошлю известить полицию, и тогда уже дело перейдет на рассмотрение полиции-с. Господин Фердыщенко, по знакомству, сходит-с.

[¶47] At this there was a dreadful noise; Lebedeff danced about in his excitement; Ferdishenko prepared to go for the police; Gania frantically insisted that it was all nonsense, “for nobody was going to shoot themselves.” Evgenie Pavlovitch said nothing.

> Russian: Поднялся шум; Лебедев горячился и выходил уже из меры; Фердыщенко приготовлялся идти в полицию; Ганя неистово настаивал на том, что никто не застрелится. Евгений Павлович молчал.

[¶48] “Prince,” whispered Hippolyte, suddenly, his eyes all ablaze, “you don’t suppose that I did not foresee all this hatred?” He looked at the prince as though he expected him to reply, for a moment. “Enough!” he added at length, and addressing the whole company, he cried: “It’s all my fault, gentlemen! Lebedeff, here’s the key,” (he took out a small bunch of keys); “this one, the last but one—Colia will show you—Colia, where’s Colia?” he cried, looking straight at Colia and not seeing him. “Yes, he’ll show you; he packed the bag with me this morning. Take him up, Colia; my bag is upstairs in the prince’s study, under the table. Here’s the key, and in the little case you’ll find my pistol and the powder, and all. Colia packed it himself, Mr. Lebedeff; he’ll show you; but it’s on condition that tomorrow morning, when I leave for Petersburg, you will give me back my pistol, do you hear? I do this for the prince’s sake, not yours.”

> Russian: — Князь, слетали вы когда-нибудь с колокольни? — прошептал ему вдруг Ипполит. — Н-нет... — наивно ответил князь. — Неужели вы думали, что я не предвидел всей этой ненависти! — прошептал опять Ипполит, засверкав глазами и смотря на князя, точно и в самом деле ждал от него ответа. — Довольно! — закричал он вдруг на всю публику. — Я виноват... больше всех! Лебедев, вот ключ (он вынул портмоне и из него стальное кольцо с тремя или четырьмя небольшими ключиками), вот этот, предпоследний... Коля вам укажет... Коля! Где Коля? — вскричал он, смотря на Колю и не видя его, — да... вот он вам укажет; он вместе со мной давеча укладывал сак. Сведите его, Коля; у князя в кабинете, под столом... мой сак... этим ключиком, внизу, в сундучке... мой пистолет и рожок с порохом. Он сам укладывал давеча, господин Лебедев, он вам покажет; но с тем, что завтра рано, когда я поеду в Петербург, вы мне отдадите пистолет назад. Слышите? Я делаю это для князя; не для вас.

[¶49] “Capital, that’s much better!” cried Lebedeff, and seizing the key he made off in haste.

> Russian: — Вот так-то лучше! — схватился за ключ Лебедев и, ядовито усмехаясь, побежал в соседнюю комнату.

[¶50] Colia stopped a moment as though he wished to say something; but Lebedeff dragged him away.

> Russian: Коля остановился, хотел было что-то заметить, но Лебедев утащил его за собой.

[¶51] Hippolyte looked around at the laughing guests. The prince observed that his teeth were chattering as though in a violent attack of ague.

> Russian: Ипполит смотрел на смеющихся гостей. Князь заметил, что зубы его стучат, как в самом сильном ознобе.

[¶52] “What brutes they all are!” he whispered to the prince. Whenever he addressed him he lowered his voice.

> Russian: — Какие они все негодяи! — опять прошептал Ипполит князю в исступлении. Когда он говорил с князем, то всё наклонялся и шептал.

[¶53] “Let them alone, you’re too weak now—”

> Russian: — Оставьте их; вы очень слабы...

[¶54] “Yes, directly; I’ll go away directly. I’ll—”

> Russian: — Сейчас, сейчас... сейчас уйду.

[¶55] Suddenly he embraced Muishkin.

> Russian: Вдруг он обнял князя.

[¶56] “Perhaps you think I am mad, eh?” he asked him, laughing very strangely.

> Russian: — Вы, может быть, находите, что я сумасшедший? — посмотрел он на него, странно засмеявшись.

[¶57] “No, but you—”

> Russian: — Нет, но вы...

[¶58] “Directly, directly! Stand still a moment, I wish to look in your eyes; don’t speak—stand so—let me look at you! I am bidding farewell to mankind.”

> Russian: — Сейчас, сейчас, молчите; ничего не говорите; стойте... я хочу посмотреть в ваши глаза... Стойте так, я буду смотреть. Я с Человеком прощусь.

[¶59] He stood so for ten seconds, gazing at the prince, motionless, deadly pale, his temples wet with perspiration; he held the prince’s hand in a strange grip, as though afraid to let him go.

> Russian: Он стоял и смотрел на князя неподвижно и молча секунд десять, очень бледный, со смоченными от пота висками и как-то странно хватаясь за князя рукой, точно боясь его выпустить.

[¶60] “Hippolyte, Hippolyte, what is the matter with you?” cried Muishkin. “Directly! There, that’s enough. I’ll lie down directly. I must drink to the sun’s health. I wish to—I insist upon it! Let go!”

> Russian: — Ипполит, Ипполит, что с вами? — вскричал князь. — Сейчас... довольно... я лягу. Я за здоровье солнца выпью один глоток... Я хочу, я хочу, оставьте!

[¶61] He seized a glass from the table, broke away from the prince, and in a moment had reached the terrace steps. The prince made after him, but it so happened that at this moment Evgenie Pavlovitch stretched out his hand to say good-night. The next instant there was a general outcry, and then followed a few moments of indescribable excitement.

> Russian: Он быстро схватил со стола бокал, рванулся с места и в одно мгновение подошел к сходу с террасы. Князь побежал было за ним, но случилось так, что, как нарочно, в это самое мгновение Евгений Павлович протянул ему руку прощаясь. Прошла одна секунда, и вдруг всеобщий крик раздался на террасе. Затем наступила минута чрезвычайного смятения. Вот что случилось:

[¶62] Reaching the steps, Hippolyte had paused, holding the glass in his left hand while he put his right hand into his coat pocket. Keller insisted afterwards that he had held his right hand in his pocket all the while, when he was speaking to the prince, and that he had held the latter’s shoulder with his left hand only. This circumstance, Keller affirmed, had led him to feel some suspicion from the first. However this may be, Keller ran after Hippolyte, but he was too late. He caught sight of something flashing in Hippolyte’s right hand, and saw that it was a pistol. He rushed at him, but at that very instant Hippolyte raised the pistol to his temple and pulled the trigger. There followed a sharp metallic click, but no report. When Keller seized the would-be suicide, the latter fell forward into his arms, probably actually believing that he was shot. Keller had hold of the pistol now. Hippolyte was immediately placed in a chair, while the whole company thronged around excitedly, talking and asking each other questions. Every one of them had heard the snap of the trigger, and yet they saw a live and apparently unharmed man before them. Hippolyte himself sat quite unconscious of what was going on, and gazed around with a senseless expression. Lebedeff and Colia came rushing up at this moment.

> Russian: Подойдя вплоть ко сходу с террасы, Ипполит остановился, держа в левой руке бокал и опустив правую руку в правый боковой карман своего пальто. Келлер уверял потом, что Ипполит еще и прежде всё держал эту руку в правом кармане, еще когда говорил с князем и хватал его левою рукой за плечо и за воротник, и что эта-то правая рука в кармане, уверял Келлер, и зародила в нем будто бы первое подозрение. Как бы там ни было, но некоторое беспокойство заставило и его побежать за Ипполитом. По и он не поспел. Он видел только, как вдруг в правой руке Ипполита что-то блеснуло и как в ту же секунду маленький карманный пистолет очутился вплоть у его виска. Келлер бросился схватить его за руку, но в ту же секунду Ипполит спустил курок. Раздался резкий, сухой щелчок курка, но выстрела не последовало. Когда Келлер обхватил Ипполита, тот упал ему на руки, точно без памяти, может быть действительно воображая, что он уже убит. Пистолет был уже в руках Келлера. Ипполита подхватили, подставили стул, усадили его, и все столпились кругом, все кричали, все спрашивали. Все слышали щелчок курка и видели человека живого, даже не оцарапанного. Сам Ипполит сидел, не понимая, что происходит, и обводил всех кругом бессмысленным взглядом. Лебедев и Коля вбежали u это мгновение.

[¶63] “What is it?” someone asked, breathlessly—“A misfire?”

> Russian: — Осечка? — спрашивали кругом.

[¶64] “Perhaps it wasn’t loaded,” said several voices.

> Russian: — Может, и не заряжен? — догадывались другие.

[¶65] “It’s loaded all right,” said Keller, examining the pistol, “but—”

> Russian: — Заряжен! — провозгласил Келлер, осматривая пистолет, — но...

[¶66] “What! did it miss fire?”

> Russian: — Неужто осечка?

[¶67] “There was no cap in it,” Keller announced.

> Russian: — Капсюля совсем не было, — возвестил Келлер.

[¶68] It would be difficult to describe the pitiable scene that now followed. The first sensation of alarm soon gave place to amusement; some burst out laughing loud and heartily, and seemed to find a malicious satisfaction in the joke. Poor Hippolyte sobbed hysterically; he wrung his hands; he approached everyone in turn—even Ferdishenko—and took them by both hands, and swore solemnly that he had forgotten—absolutely forgotten—“accidentally, and not on purpose,”—to put a cap in—that he “had ten of them, at least, in his pocket.” He pulled them out and showed them to everyone; he protested that he had not liked to put one in beforehand for fear of an accidental explosion in his pocket. That he had thought he would have lots of time to put it in afterwards—when required—and, that, in the heat of the moment, he had forgotten all about it. He threw himself upon the prince, then on Evgenie Pavlovitch. He entreated Keller to give him back the pistol, and he’d soon show them all that “his honour—his honour,”—but he was “dishonoured, now, for ever!”

> Russian: Трудно и рассказать последовавшую жалкую сцену. Первоначальный и всеобщий испуг быстро начал сменяться смехом; некоторые даже захохотали, находили в этом злорадное наслаждение. Ипполит рыдал как в истерике, ломал себе руки, бросался ко всем, даже к Фердыщенке, схватил его обеими руками и клялся ему, что он забыл, «забыл совсем нечаянно, а не нарочно» положить капсюль, что «капсюли эти вот все тут, в жилетном его кармане, штук десять» (он показывал всем кругом), что он не насадил раньше, боясь нечаянного выстрела в кармане, что рассчитывал всегда успеть насадить, когда понадобится, и вдруг забыл. Он бросался к князю, к Евгению Павловичу, умолял Келлера, чтоб ему отдали назад пистолет, что он сейчас всем докажет, что «его честь, честь»... что он теперь «обесчещен навеки!..».

[¶69] He fell senseless at last—and was carried into the prince’s study. Lebedeff, now quite sobered down, sent for a doctor; and he and his daughter, with Burdovsky and General Ivolgin, remained by the sick man’s couch. When he was carried away unconscious, Keller stood in the middle of the room, and made the following declaration to the company in general, in a loud tone of voice, with emphasis upon each word.

> Russian: Он упал наконец в самом деле без чувств. Его унесли в кабинет князя, и Лебедев, совсем отрезвившийся, послал немедленно за доктором, а сам вместе с дочерью, сыном, Бурдовским и генералом остался у постели больного. Когда вынесли бесчувственного Ипполита, Келлер стал среди комнаты и провозгласил во всеуслышание, разделяя и отчеканивая каждое слово, в решительном вдохновении:

[¶70] “Gentlemen, if any one of you casts any doubt again, before me, upon Hippolyte’s good faith, or hints that the cap was forgotten intentionally, or suggests that this unhappy boy was acting a part before us, I beg to announce that the person so speaking shall account to me for his words.”

> Russian: — Господа, если кто из вас еще раз, вслух, при мне, усомнится в том, что капсюль забыт нарочно, и станет утверждать, что несчастный молодой человек играл только комедию, — то таковой из вас будет иметь дело со мною.

[¶71] No one replied. The company departed very quickly, in a mass. Ptitsin, Gania, and Rogojin went away together.

> Russian: Но ему не отвечали. Гости наконец разошлись, гурьбой и спеша. Птицын, Ганя и Рогожин отправились вместе.

[¶72] The prince was much astonished that Evgenie Pavlovitch changed his mind, and took his departure without the conversation he had requested.

> Russian: Князь был очень удивлен, что Евгений Павлович изменил свое намерение и уходит не объяснившись.

[¶73] “Why, you wished to have a talk with me when the others left?” he said.

> Russian: — Ведь вы хотели со мной говорить, когда все разойдутся? — спросил он его.

[¶74] “Quite so,” said Evgenie, sitting down suddenly beside him, “but I have changed my mind for the time being. I confess, I am too disturbed, and so, I think, are you; and the matter as to which I wished to consult you is too serious to tackle with one’s mind even a little disturbed; too serious both for myself and for you. You see, prince, for once in my life I wish to perform an absolutely honest action, that is, an action with no ulterior motive; and I think I am hardly in a condition to talk of it just at this moment, and—and—well, we’ll discuss it another time. Perhaps the matter may gain in clearness if we wait for two or three days—just the two or three days which I must spend in Petersburg.”

> Russian: — Точно так, — сказал Евгений Павлович, вдруг садясь на стул и усаживая князя подле себя, — но теперь я на время переменил намерение. Признаюсь вам, что я несколько смущен, да и вы тоже. У меня сбились мысли; кроме того, то, о чем мне хочется объясниться с вами, слишком для меня важная вещь, да и для вас тоже. Видите, князь, мне хоть раз в жизни хочется сделать совершенно честное дело, то есть совершенно без задней мысли, ну а я думаю, что теперь, в эту минуту, не совсем способен к совершенно честному делу, да и вы, может быть, тоже... то... и... ну, да мы потом объяснимся. Может, и дело выиграет в ясности, и для меня и для вас, если мы подождем дня три, которые я пробуду теперь в Петербурге.

[¶75] Here he rose again from his chair, so that it seemed strange that he should have thought it worth while to sit down at all. The prince thought, too, that he looked vexed and annoyed, and not nearly so friendly towards himself as he had been earlier in the night.

> Russian: Тут он опять поднялся со стула, так что странно было, зачем и садился. Князю показалось тоже, что Евгений Павлович недоволен и раздражен и смотрит враждебно, что в его взгляде совсем не то, что давеча.

[¶76] “I suppose you will go to the sufferer’s bedside now?” he added.

> Russian: — Кстати, вы теперь к страждущему?

[¶77] “Yes, I am afraid...” began the prince.

> Russian: — Да... я боюсь, — проговорил князь.

[¶78] “Oh, you needn’t fear! He’ll live another six weeks all right. Very likely he will recover altogether; but I strongly advise you to pack him off tomorrow.”

> Russian: — Не бойтесь; проживет, наверно, недель шесть и даже, может, еще здесь и поправится. А лучше всего прогоните-ка его завтра.

[¶79] “I think I may have offended him by saying nothing just now. I am afraid he may suspect that I doubted his good faith,—about shooting himself, you know. What do you think, Evgenie Pavlovitch?”

> Russian: — Может, я и вправду подтолкнул его под руку тем, что... не говорил ничего; он, может, подумал, что и я сомневаюсь в том, что он застрелится? Как вы думаете, Евгений Павлыч?

[¶80] “Not a bit of it! You are much too good to him; you shouldn’t care a hang about what he thinks. I have heard of such things before, but never came across, till tonight, a man who would actually shoot himself in order to gain a vulgar notoriety, or blow out his brains for spite, if he finds that people don’t care to pat him on the back for his sanguinary intentions. But what astonishes me more than anything is the fellow’s candid confession of weakness. You’d better get rid of him tomorrow, in any case.”

> Russian: — Ни-ни. Вы слишком добры, что еще заботитесь. Я слыхивал об этом, но никогда не видывал в натуре, как человек нарочно застреливается из-за того, чтоб его похвалили, или со злости, что его не хвалят за это. Главное, этой откровенности слабосилия не поверил бы! А вы все-таки прогоните его завтра.

[¶81] “Do you think he will make another attempt?”

> Russian: — Вы думаете, он застрелится еще раз?

[¶82] “Oh no, not he, not now! But you have to be very careful with this sort of gentleman. Crime is too often the last resource of these petty nonentities. This young fellow is quite capable of cutting the throats of ten people, simply for a lark, as he told us in his ‘explanation.’ I assure you those confounded words of his will not let me sleep.”

> Russian: — Нет, уж теперь не застрелится. Но берегитесь вы этих доморощенных Ласенеров наших! Повторяю вам, преступление слишком обыкновенное прибежище этой бездарной, нетерпеливой и жадной ничтожности. — Разве это Ласенер? — Сущность та же, хотя, может быть, и разные амплуа. Увидите, если этот господин не способен укокошить десять душ, собственно для одной «шутки», точь-в-точь как он сам нам прочел давеча в «Объяснении». Теперь мне эти слова его спать не дадут.

[¶83] “I think you disturb yourself too much.”

> Russian: — Вы, может быть, слишком уж беспокоитесь.

[¶84] “What an extraordinary person you are, prince! Do you mean to say that you doubt the fact that he is capable of murdering ten men?”

> Russian: — Вы удивительны, князь; вы не верите, что он способен убить _теперь_ десять душ?

[¶85] “I daren’t say, one way or the other; all this is very strange—but—”

> Russian: — Я боюсь вам ответить; это всё очень странно, но...

[¶86] “Well, as you like, just as you like,” said Evgenie Pavlovitch, irritably. “Only you are such a plucky fellow, take care you don’t get included among the ten victims!”

> Russian: — Ну, как хотите, как хотите! — раздражительно закончил Евгений Павлович. — К тому же вы такой храбрый человек; не попадитесь только сами в число десяти.

[¶87] “Oh, he is much more likely not to kill anyone at all,” said the prince, gazing thoughtfully at Evgenie. The latter laughed disagreeably.

> Russian: — Всего вероятнее, что он никого не убьет, — сказал князь, задумчиво смотря на Евгения Павловича. Тот злобно рассмеялся.

[¶88] “Well, _au revoir!_ Did you observe that he ‘willed’ a copy of his confession to Aglaya Ivanovna?”

> Russian: — До свидания, пора! А заметили вы, что он завещал копию с своей исповеди Аглае Ивановне?

[¶89] “Yes, I did; I am thinking of it.”

> Russian: — Да, заметил и... думаю об этом.

[¶90] “In connection with ‘the ten,’ eh?” laughed Evgenie, as he left the room.

> Russian: — То-то, в случае десяти-то душ, — опять засмеялся Евгений Павлович и вышел.

[¶91] An hour later, towards four o’clock, the prince went into the park. He had endeavoured to fall asleep, but could not, owing to the painful beating of his heart. He had left things quiet and peaceful; the invalid was fast asleep, and the doctor, who had been called in, had stated that there was no special danger. Lebedeff, Colia, and Burdovsky were lying down in the sick-room, ready to take it in turns to watch. There was nothing to fear, therefore, at home.

> Russian: Час спустя, уже в четвертом часу, князь сошел в парк. Он пробовал было заснуть дома, но не мог, от сильного биения сердца. Дома, впрочем, всё было устроено и по возможности успокоено; больной заснул, и прибывший доктор объявил, что никакой нет особенной опасности. Лебедев, Коля, Бурдовский улеглись в комнате больного, чтобы чередоваться в дежурстве; опасаться, стало быть, было нечего.

[¶92] But the prince’s mental perturbation increased every moment. He wandered about the park, looking absently around him, and paused in astonishment when he suddenly found himself in the empty space with the rows of chairs round it, near the Vauxhall. The look of the place struck him as dreadful now: so he turned round and went by the path which he had followed with the Epanchins on the way to the band, until he reached the green bench which Aglaya had pointed out for their rendezvous. He sat down on it and suddenly burst into a loud fit of laughter, immediately followed by a feeling of irritation. His disturbance of mind continued; he felt that he must go away somewhere, anywhere. Above his head some little bird sang out, of a sudden; he began to peer about for it among the leaves. Suddenly the bird darted out of the tree and away, and instantly he thought of the “fly buzzing about in the sun’s rays” that Hippolyte had talked of; how that it knew its place and was a participator in the universal life, while he alone was an “outcast.” This picture had impressed him at the time, and he meditated upon it now. An old, forgotten memory awoke in his brain, and suddenly burst into clearness and light. It was a recollection of Switzerland, during the first year of his cure, the very first months. At that time he had been pretty nearly an idiot still; he could not speak properly, and had difficulty in understanding when others spoke to him. He climbed the mountain-side, one sunny morning, and wandered long and aimlessly with a certain thought in his brain, which would not become clear. Above him was the blazing sky, below, the lake; all around was the horizon, clear and infinite. He looked out upon this, long and anxiously. He remembered how he had stretched out his arms towards the beautiful, boundless blue of the horizon, and wept, and wept. What had so tormented him was the idea that he was a stranger to all this, that he was outside this glorious festival. What was this universe? What was this grand, eternal pageant to which he had yearned from his childhood up, and in which he could never take part? Every morning the same magnificent sun; every morning the same rainbow in the waterfall; every evening the same glow on the snow-mountains. Every little fly that buzzed in the sun’s rays was a singer in the universal chorus, “knew its place, and was happy in it.” Every blade of grass grew and was happy. Everything knew its path and loved it, went forth with a song and returned with a song; only he knew nothing, understood nothing, neither men nor words, nor any of nature’s voices; he was a stranger and an outcast. Oh, he could not then speak these words, or express all he felt! He had been tormented dumbly; but now it appeared to him that he must have said these very words—even then—and that Hippolyte must have taken his picture of the little fly from his tears and words of that time. He was sure of it, and his heart beat excitedly at the thought, he knew not why.

> Russian: Но беспокойство князя возрастало с минуты на минуту. Он бродил по парку, рассеянно смотря кругом себя, и с удивлением остановился, когда дошел до площадки пред воксалом и увидал ряд пустых скамеек и пюпитров для оркестра. Его поразило это место и показалось почему-то ужасно безобразным. Он поворотил назад и прямо по дороге, по которой проходил вчера с Епанчиными в воксал, дошел до зеленой скамейки, назначенной ему для свидания, уселся на ней и вдруг громко рассмеялся, отчего тотчас же пришел в чрезвычайное негодование. Тоска его продолжалась; ему хотелось куда-нибудь уйти... Он не знал куда. Над ним на дереве пела птичка, и он стал глазами искать ее между листьями; вдруг птичка вспорхнула с дерева, и в ту же минуту ему почему-то припомнилась та «мушка» в «горячем солнечном луче», про которую Ипполит написал, что и «она знает свое место и в общем хоре участница, а он один только выкидыш». Эта фраза поразила его еще давеча, он вспомнил об этом теперь. Одно давно забытое воспоминание зашевелилось в нем и вдруг разом выяснилось. Это было в Швейцарии, в первый год лечения, даже в первые месяцы. Тогда он еще был совсем как идиот, даже говорить не умел хорошо, понимать иногда не мог, чего от него требуют. Он раз зашел в горы, в ясный солнечный день, и долго ходил с одною мучительною, но никак не воплощавшеюся мыслию. Пред ним было блестящее небо, внизу озеро, кругом горизонт светлый и бесконечный, которому конца-края нет. Он долго смотрел и терзался. Ему вспомнилось теперь, как простирал он руки свои в эту светлую, бесконечную синеву и плакал. Мучило его то, что всему этому он совсем чужой. Что же это за пир, что ж это за всегдашний великий праздник, которому нет конца и к которому тянет его давно, всегда, с самого детства, и к которому он никак не может пристать. Каждое утро восходит такое же светлое солнце; каждое утро на водопаде радуга; каждый вечер снеговая, самая высокая гора там, вдали, на краю неба, горит пурпуровым пламенем; каждая «маленькая мушка, которая жужжит около него в горячем солнечном луче, во всем этом хоре участница: место знает свое, любит его и счастлива»; каждая-то травка растет и счастлива! И у всего свой путь, и всё знает свой путь, с песнью отходит и с песнью приходит; один он ничего не знает, ничего не понимает, ни людей, ни звуков, всему чужой и выкидыш. О, он, конечно, не мог говорить тогда этими словами и высказать свой вопрос; он мучился глухо и немо; но теперь ему казалось, что он всё это говорил и тогда, все эти самые слова, и что про эту «мушку» Ипполит взял у него самого, из его тогдашних слов и слез. Он был в этом уверен, и его сердце билось почему-то от этой мысли...

[¶93] He fell asleep on the bench; but his mental disquiet continued through his slumbers. Just before he dozed off, the idea of Hippolyte murdering ten men flitted through his brain, and he smiled at the absurdity of such a thought. Around him all was quiet; only the flutter and whisper of the leaves broke the silence, but broke it only to cause it to appear yet more deep and still. He dreamed many dreams as he sat there, and all were full of disquiet, so that he shuddered every moment. At length a woman seemed to approach him. He knew her, oh! he knew her only too well. He could always name her and recognize her anywhere; but, strange, she seemed to have quite a different face from hers, as he had known it, and he felt a tormenting desire to be able to say she was not the same woman. In the face before him there was such dreadful remorse and horror that he thought she must be a criminal, that she must have just committed some awful crime. Tears were trembling on her white cheek. She beckoned him, but placed her finger on her lip as though to warn him that he must follow her very quietly. His heart froze within him. He wouldn’t, he _couldn’t_ confess her to be a criminal, and yet he felt that something dreadful would happen the next moment, something which would blast his whole life. She seemed to wish to show him something, not far off, in the park. He rose from his seat in order to follow her, when a bright, clear peal of laughter rang out by his side. He felt somebody’s hand suddenly in his own, seized it, pressed it hard, and awoke. Before him stood Aglaya, laughing aloud.

> Russian: Он забылся на скамейке, но тревога его продолжалась и во сне. Пред самым сном он вспомнил, что Ипполит убьет десять человек, и усмехнулся нелепости предположения. Вокруг него стояла прекрасная, ясная тишина, с одним только шелестом листьев, от которого, кажется, становится еще тише и уединеннее кругом. Ему приснилось очень много снов, и всё тревожных, от которых он поминутно вздрагивал. Наконец пришла к нему женщина; он знал ее, знал до страдания; он всегда мог назвать ее и указать, — но странно, — у ней было теперь как будто совсем не такое лицо, какое он всегда знал, и ему мучительно не хотелось признать ее за ту женщину. В этом лице было столько раскаяния и ужасу, что казалось — это была страшная преступница и только что сделала ужасное преступление. Слеза дрожала на ее бледной щеке; она поманила его рукой и приложила палец к губам, как бы предупреждая его идти за ней тише. Сердце его замерло; он ни за что, ни за что не хотел признать ее за преступницу; но он чувствовал, что тотчас же произойдет что-то ужасное, на всю его жизнь. Ей, кажется, хотелось ему что-то показать, тут же недалеко, в парке. Он встал, чтобы пойти за нею, и вдруг раздался подле него чей-то светлый, свежий смех; чья-то рука вдруг очутилась в его руке; он схватил эту руку, крепко сжал и проснулся. Пред ним стояла и громко смеялась Аглая.