---
title: "The Idiot · Идиот"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Eva Martin"
title_ru: "Идиот"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 38 of 50
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/38/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Eva Martin, The Idiot · Идиот, section 38. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/38/"
---

# The Idiot · Идиот

*Fyodor Dostoevsky, tr. Eva Martin*

Russian: Идиот, Фёдор Достоевский

Prince Myshkin, a truly good man, comes home to Petersburg: Dostoevsky’s novel in Russian, English and French.

## 38. Part Three · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/38/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/38/#p-N

[¶0] The prince understood at last why he shivered with dread every time he thought of the three letters in his pocket, and why he had put off reading them until the evening. When he fell into a heavy sleep on the sofa on the verandah, without having had the courage to open a single one of the three envelopes, he again dreamed a painful dream, and once more that poor, “sinful” woman appeared to him. Again she gazed at him with tears sparkling on her long lashes, and beckoned him after her; and again he awoke, as before, with the picture of her face haunting him. He longed to get up and go to her at once—but he _could not_. At length, almost in despair, he unfolded the letters, and began to read them.

> Russian: Князь понял наконец, почему он холодел каждый раз, когда прикасался к этим трем письмам, и почему он отдалял минуту прочесть их до самого вечера. Когда он, еще давеча утром, забылся тяжелым сном на своей кушетке, всё еще не решаясь раскрыть который-нибудь из этих трех кувертов, ему опять приснился тяжелый сон, и опять приходила к нему та же «преступница». Она опять смотрела на него со сверкавшими слезами на длинных ресницах, опять звала его за собой, и опять он пробудился, кик давеча, с мучением припоминая ее лицо. Он хотел было пойти к _ней_ тотчас же, но не мог; наконец, почти в отчаянии, развернул письма и стал читать.

[¶1] These letters, too, were like a dream. We sometimes have strange, impossible dreams, contrary to all the laws of nature. When we awake we remember them and wonder at their strangeness. You remember, perhaps, that you were in full possession of your reason during this succession of fantastic images; even that you acted with extraordinary logic and cunning while surrounded by murderers who hid their intentions and made great demonstrations of friendship, while waiting for an opportunity to cut your throat. You remember how you escaped them by some ingenious stratagem; then you doubted if they were really deceived, or whether they were only pretending not to know your hiding-place; then you thought of another plan and hoodwinked them once again. You remember all this quite clearly, but how is it that your reason calmly accepted all the manifest absurdities and impossibilities that crowded into your dream? One of the murderers suddenly changed into a woman before your very eyes; then the woman was transformed into a hideous, cunning little dwarf; and you believed it, and accepted it all almost as a matter of course—while at the same time your intelligence seemed unusually keen, and accomplished miracles of cunning, sagacity, and logic! Why is it that when you awake to the world of realities you nearly always feel, sometimes very vividly, that the vanished dream has carried with it some enigma which you have failed to solve? You smile at the extravagance of your dream, and yet you feel that this tissue of absurdity contained some real idea, something that belongs to your true life,—something that exists, and has always existed, in your heart. You search your dream for some prophecy that you were expecting. It has left a deep impression upon you, joyful or cruel, but what it means, or what has been predicted to you in it, you can neither understand nor remember.

> Russian: Эти письма тоже походили на сон. Иногда снятся странные сны, невозможные и неестественные; пробудясь, вы припоминаете их ясно и удивляетесь странному факту: вы помните прежде всего, что разум не оставлял вас во всё продолжение вашего сновидения; вспоминаете даже, что вы действовали чрезвычайно хитро и логично во всё это долгое, долгое время, когда вас окружали убийцы, когда они с вами хитрили, скрывали свое намерение, обращались с вами дружески, тогда как у них уже было наготове оружие и они лишь ждали какого-то знака; вы вспоминаете, как хитро вы их наконец обманули, спрятались от них; потом вы догадались, что они наизусть знают весь ваш обман и не показывают вам только вида, что знают, где вы спрятались; но вы схитрили и обманули их опять, всё это вы припоминаете ясно. Но почему же в то же самое время разум ваш мог помириться с такими очевидными нелепостями и невозможностями, которыми, между прочим, был сплошь наполнен ваш сон? Один из ваших убийц в ваших глазах обратился в женщину, а из женщины в маленького, хитрого, гадкого карлика, — и вы всё это допустили тотчас же, как совершившийся факт, почти без малейшего недоумения, и именно в то самое время, когда, с другой стороны, ваш разум был в сильнейшем напряжении, выказывал чрезвычайную силу, хитрость, догадку, логику? Почему тоже, пробудясь от сна и совершенно уже войдя в действительность, вы чувствуете почти каждый раз, а иногда с необыкновенною силой впечатления, что вы оставляете вместе со сном что-то для вас неразгаданное? Вы усмехаетесь нелепости вашего сна и чувствуете в то же время, что в сплетении этих нелепостей заключается какая-то мысль, но мысль уже действительная, нечто принадлежащее к вашей настоящей жизни, нечто существующее и всегда существовавшее в вашем сердце; вам как будто было сказано вашим сном что-то новое, пророческое, ожидаемое вами; впечатление ваше сильно, оно радостное или мучительное, но в чем оно заключается и что было сказано вам — всего этого вы не можете ни понять, ни припомнить.

[¶2] The reading of these letters produced some such effect upon the prince. He felt, before he even opened the envelopes, that the very fact of their existence was like a nightmare. How could she ever have made up her mind to write to her? he asked himself. How could she write about that at all? And how could such a wild idea have entered her head? And yet, the strangest part of the matter was, that while he read the letters, he himself almost believed in the possibility, and even in the justification, of the idea he had thought so wild. Of course it was a mad dream, a nightmare, and yet there was something cruelly real about it. For hours he was haunted by what he had read. Several passages returned again and again to his mind, and as he brooded over them, he felt inclined to say to himself that he had foreseen and known all that was written here; it even seemed to him that he had read the whole of this some time or other, long, long ago; and all that had tormented and grieved him up to now was to be found in these old, long since read, letters.

> Russian: Почти то же было и после этих писем. Но еще и не развертывая их, князь почувствовал, что самый уже факт существования и возможности их похож на кошмар. Как решилась _она ей_ писать, спрашивал он, бродя вечером один (иногда даже сам не помня, где ходит). Как могла она _об этом_ писать, и как могла такая безумная мечта зародиться в ее голове? Но мечта эта была уже осуществлена, и всего удивительнее для него было то, что, пока он читал эти письма, он сам почти верил в возможность и даже в оправдание этой мечты. Да, конечно, это был сон, кошмар и безумие; но тут же заключалось и что-то такое, что было мучительно-действительное и страдальчески-справедливое, что оправдывало и сон, и кошмар, и безумие. Несколько часов сряду он как будто бредил тем, что прочитал, припоминал поминутно отрывки, останавливался на них, вдумывался в них. Иногда ему даже хотелось сказать себе, что он всё это предчувствовал и предугадывал прежде; даже казалось ему, что как будто он уже читал это всё, когда-то давно-давно, и всё, о чем он тосковал с тех пор, всё, чем он мучился и чего боялся, — всё это заключалось в этих давно уже прочитанных им письмах.

[¶3] “When you open this letter” (so the first began), “look first at the signature. The signature will tell you all, so that I need explain nothing, nor attempt to justify myself. Were I in any way on a footing with you, you might be offended at my audacity; but who am I, and who are you? We are at such extremes, and I am so far removed from you, that I could not offend you if I wished to do so.”

> Russian: «Когда вы развернете это письмо (так начиналось первое послание), вы прежде всего взглянете на подпись. Подпись всё вам скажет и всё разъяснит, так что мне нечего пред вами оправдываться и нечего вам разъяснять. Будь я хоть сколько-нибудь вам равна, вы бы могли еще обидеться такою дерзостью; но кто я и кто вы? Мы две такие противоположности, и я до того пред вами из ряду вон, что я уже никак не могу вас обидеть, даже если б и захотела».

[¶4] Farther on, in another place, she wrote: “Do not consider my words as the sickly ecstasies of a diseased mind, but you are, in my opinion—perfection! I have seen you—I see you every day. I do not judge you; I have not weighed you in the scales of Reason and found you Perfection—it is simply an article of faith. But I must confess one sin against you—I love you. One should not love perfection. One should only look on it as perfection—yet I am in love with you. Though love equalizes, do not fear. I have not lowered you to my level, even in my most secret thoughts. I have written ‘Do not fear,’ as if you could fear. I would kiss your footprints if I could; but, oh! I am not putting myself on a level with you!—Look at the signature—quick, look at the signature!”

> Russian: Далее в другом месте она писала: «Не считайте моих слов больным восторгом больного ума, но вы для меня — совершенство! Я вас видела, я вижу вас каждый день. Ведь я не сужу вас; я не рассудком дошла до того, что вы совершенство; я просто уверовала. Но во мне есть и грех пред вами: я вас люблю. Совершенство нельзя ведь любить; на совершенство можно только смотреть как на совершенство, не так ли? А между тем я в вас влюблена. Хоть любовь и равняет людей, но, не беспокойтесь, я вас к себе не приравнивала, даже в самой затаенной мысли моей. Я вам написала „не беспокойтесь“; разве вы можете беспокоиться?.. Если бы было можно, я бы целовала следы ваших ног. О, я не равняюсь с вами... Смотрите на подпись, скорее смотрите на подпись!».

[¶5] “However, observe” (she wrote in another of the letters), “that although I couple you with him, yet I have not once asked you whether you love him. He fell in love with you, though he saw you but once. He spoke of you as of ‘the light.’ These are his own words—I heard him use them. But I understood without his saying it that you were all that light is to him. I lived near him for a whole month, and I understood then that you, too, must love him. I think of you and him as one.”

> Russian: «Я, однако же, замечаю (писала она в другом письме), что я вас с ним соединяю, и ни разу не спросила еще, любите ли вы его? Он нас полюбил, видя нас только однажды. Он о вас как о „свете“ вспоминал; это его собственные слова, я их от него слышала. Но я и без слов поняла, что вы для него свет. Я целый месяц подле него прожила и тут поняла, что и вы его любите; вы и он для меня одно».

[¶6] “What was the matter yesterday?” (she wrote on another sheet). “I passed by you, and you seemed to me to _blush_. Perhaps it was only my fancy. If I were to bring you to the most loathsome den, and show you the revelation of undisguised vice—you should not blush. You can never feel the sense of personal affront. You may hate all who are mean, or base, or unworthy—but not for yourself—only for those whom they wrong. No one can wrong _you_. Do you know, I think you ought to love me—for you are the same in my eyes as in his—you are as light. An angel cannot hate, perhaps cannot love, either. I often ask myself—is it possible to love everybody? Indeed it is not; it is not in nature. Abstract love of humanity is nearly always love of self. But you are different. You cannot help loving all, since you can compare with none, and are above all personal offence or anger. Oh! how bitter it would be to me to know that you felt anger or shame on my account, for that would be your fall—you would become comparable at once with such as me.

> Russian: «Что это (пишет она еще), вчера я прошла мимо вас, и вы как будто покраснели? Не может быть, это мне так показалось. Если вас привести даже в самый грязный вертеп и показать вам обнаженный порок, то вы не должны краснеть; вы никак не можете негодовать из-за обиды. Вы можете ненавидеть всех подлых и низких, но не за себя, а за других, за тех, кого они обижают. Вас же никому нельзя обидеть. Знаете, мне кажется, вы даже должны любить меня. Для меня вы то же, что и для него: светлый дух; ангел не может ненавидеть, не может и не любить. Можно ли любить всех, всех людей, всех своих ближних, — я часто задавала себе этот вопрос? Конечно, нет, и даже неестественно. В отвлеченной любви к человечеству любишь почти всегда одного себя. Но это нам невозможно, а вы другое дело: как могли бы вы не любить хоть кого-нибудь, когда вы ни с кем себя не можете сравнивать и когда вы выше всякой обиды, выше всякого личного негодования? Вы одни можете любить без эгоизма, вы одни можете любить не для себя самой, а для того, кого вы любите. О, как горько было бы мне узнать, что вы чувствуете из-за меня стыд или гнев! Тут ваша погибель: вы разом сравняетесь со мной...

[¶7] “Yesterday, after seeing you, I went home and thought out a picture. “Artists always draw the Saviour as an actor in one of the Gospel stories. I should do differently. I should represent Christ alone—the disciples did leave Him alone occasionally. I should paint one little child left with Him. This child has been playing about near Him, and had probably just been telling the Saviour something in its pretty baby prattle. Christ had listened to it, but was now musing—one hand reposing on the child’s bright head. His eyes have a far-away expression. Thought, great as the Universe, is in them—His face is sad. The little one leans its elbow upon Christ’s knee, and with its cheek resting on its hand, gazes up at Him, pondering as children sometimes do ponder. The sun is setting. There you have my picture. “You are innocent—and in your innocence lies all your perfection—oh, remember that! What is my passion to you?—you are mine now; I shall be near you all my life—I shall not live long!”

> Russian: Вчера я, встретив вас, пришла домой и выдумала одну картину. Христа пишут живописцы всё по евангельским сказаниям; я бы написала иначе: я бы изобразила его одного, — оставляли же его иногда ученики одного. Я оставила бы с ним только одного маленького ребенка. Ребенок играл подле него; может быть, рассказывал ему что-нибудь на своем детском языке, Христос его слушал, но теперь задумался; рука его невольно, забывчиво осталась на светлой головке ребенка. Он смотрит в даль, в горизонт; мысль, великая, как весь мир, покоится в его взгляде; лицо грустное. Ребенок замолк, облокотился на его колена и, подперши ручкой щеку, поднял головку и задумчиво, как дети иногда задумываются, пристально на него смотрит. Солнце заходит... Вот моя картина! Вы невинны, и в вашей невинности всё совершенство ваше. О, помните только это! Что вам за дело до моей страсти к вам? Вы теперь уже моя, я буду всю жизнь около вас... Я скоро умру».

[¶8] At length, in the last letter of all, he found:

> Russian: Наконец, в самом последнем письме было:

[¶9] “For Heaven’s sake, don’t misunderstand me! Do not think that I humiliate myself by writing thus to you, or that I belong to that class of people who take a satisfaction in humiliating themselves—from pride. I have my consolation, though it would be difficult to explain it—but I do not humiliate myself. “Why do I wish to unite you two? For your sakes or my own? For my own sake, naturally. All the problems of my life would thus be solved; I have thought so for a long time. I know that once when your sister Adelaida saw my portrait she said that such beauty could overthrow the world. But I have renounced the world. You think it strange that I should say so, for you saw me decked with lace and diamonds, in the company of drunkards and wastrels. Take no notice of that; I know that I have almost ceased to exist. God knows what it is dwelling within me now—it is not myself. I can see it every day in two dreadful eyes which are always looking at me, even when not present. These eyes are silent now, they say nothing; but I know their secret. His house is gloomy, and there is a secret in it. I am convinced that in some box he has a razor hidden, tied round with silk, just like the one that Moscow murderer had. This man also lived with his mother, and had a razor hidden away, tied round with white silk, and with this razor he intended to cut a throat. “All the while I was in their house I felt sure that somewhere beneath the floor there was hidden away some dreadful corpse, wrapped in oil-cloth, perhaps buried there by his father, who knows? Just as in the Moscow case. I could have shown you the very spot! “He is always silent, but I know well that he loves me so much that he must hate me. My wedding and yours are to be on the same day; so I have arranged with him. I have no secrets from him. I would kill him from very fright, but he will kill me first. He has just burst out laughing, and says that I am raving. He knows I am writing to you.” There was much more of this delirious wandering in the letters—one of them was very long.

> Russian: «Ради бога, не думайте обо мне ничего; не думайте тоже, что я унижаю себя тем, что так пишу вам, или что я принадлежу к таким существам, которым наслаждение себя унижать, хотя бы даже и из гордости. Нет, у меня свои утешения; но мне трудно вам разъяснить это. Мне трудно было бы даже и себе сказать это ясно, хоть я и мучаюсь этим. Но я знаю, что не могу себя унизить даже и из припадка гордости. А к самоунижению от чистоты сердца я не способна. А стало быть, я вовсе не унижаю себя. Почему я вас хочу соединить: для вас или для себя? Для себя, разумеется, тут все разрешения мои, я так сказала себе давно... Я слышала, что ваша сестра, Аделаида, сказала тогда про мой портрет, что с такою красотой можно мир перевернуть. Но я отказалась от мира; вам смешно это слышать от меня, встречая меня в кружевах и бриллиантах, с пьяницами и негодяями? Не смотрите на это, я уже почти не существую и знаю это; бог знает, что вместо меня живет во мне. Я читаю это каждый день в двух ужасных глазах, которые постоянно на меня смотрят, даже и тогда, когда их нет предо мной. Эти глаза теперь _молчат_(они всё молчат), но я знаю их тайну. У него дом мрачный, скучный, и в нем тайна. Я уверена, что у него в ящике спрятана бритва, обмотанная шелком, как и у того московского убийцы; тот тоже жил с матерью в одном доме и тоже перевязал бритву шелком, чтобы перерезать одно горло. Всё время, когда я была у них в доме, мне всё казалось, что где-нибудь, под половицей, еще отцом его, может быть, спрятан мертвый и накрыт клеенкой, как и тот московский, и так же обставлен кругом стклянками со ждановскою жидкостью, я даже показала бы вам угол. Он всё молчит; но ведь я знаю, что он до того меня любит, что уже не мог не возненавидеть меня. Ваша свадьба и моя свадьба — вместе: так мы с ним назначили. У меня тайн от него нет, Я бы его убила со страху... Но он меня убьет прежде... он засмеялся сейчас и говорит, что я брежу; он знает, что я к вам пишу». И много, много было такого же бреду в этих письмах. Одно из них, второе, было на двух почтовых листах, мелко исписанных, большого формата.

[¶10] At last the prince came out of the dark, gloomy park, in which he had wandered about for hours just as yesterday. The bright night seemed to him to be lighter than ever. “It must be quite early,” he thought. (He had forgotten his watch.) There was a sound of distant music somewhere. “Ah,” he thought, “the Vauxhall! They won’t be there today, of course!” At this moment he noticed that he was close to their house; he had felt that he must gravitate to this spot eventually, and, with a beating heart, he mounted the verandah steps. No one met him; the verandah was empty, and nearly pitch dark. He opened the door into the room, but it, too, was dark and empty. He stood in the middle of the room in perplexity. Suddenly the door opened, and in came Alexandra, candle in hand. Seeing the prince she stopped before him in surprise, looking at him questioningly. It was clear that she had been merely passing through the room from door to door, and had not had the remotest notion that she would meet anyone.

> Russian: Князь вышел наконец из темного парка, в котором долго скитался, как и вчера. Светлая, прозрачная ночь показалась ему еще светлее обыкновенного; «неужели еще так рано?» — подумал он. (Часы он забыл захватить). Где-то будто послышалась ему отдаленная музыка; «в воксале, должно быть, — подумал он опять, — конечно, они не пошли туда сегодня». Сообразив это, он увидал, что стоит у самой их дачи; он так и знал, что должен был непременно очутиться наконец здесь, и, замирая сердцем, ступил на террасу. Никто его не встретил, терраса была пуста. Он подождал и отворил дверь в залу. «Эта дверь никогда у них не затворялась», — мелькнуло в нем, но и зала была пуста; в ней было совсем почти темно. Он стал среди комнаты в недоумении. Вдруг отворилась дверь, и вошла Александра Ивановна со свечой в руках. Увидев князя, она удивилась и остановилась пред ним, как бы спрашивая. Очевидно, она проходила только чрез комнату, из одной двеpи в другую, совсем не думая застать кого-нибудь.

[¶11] “How did you come here?” she asked, at last.

> Russian: — Как вы здесь очутились? — проговорила она наконец.

[¶12] “I—I—came in—”

> Russian: — Я... зашел...

[¶13] “Mamma is not very well, nor is Aglaya. Adelaida has gone to bed, and I am just going. We were alone the whole evening. Father and Prince S. have gone to town.”

> Russian: — Maman не совсем здорова, Аглая тоже. Аделаида ложится спать, я тоже иду. Мы сегодня весь вечер дома одни просидели. Папаша и князь в Петербурге.

[¶14] “I have come to you—now—to—”

> Russian: — Я пришел... я пришел к вам... теперь...

[¶15] “Do you know what time it is?”

> Russian: — Вы знаете, который час?

[¶16] “N—no!”

> Russian: — Н-нет...

[¶17] “Half-past twelve. We are always in bed by one.”

> Russian: — Половина первого. Мы всегда в час ложимся.

[¶18] “I—I thought it was half-past nine!”

> Russian: — Ах, я думал, что... половина десятого.

[¶19] “Never mind!” she laughed, “but why didn’t you come earlier? Perhaps you were expected!”

> Russian: — Ничего! — засмеялась она. — А зачем вы давеча не пришли? Вас, может быть, и ждали.

[¶20] “I thought” he stammered, making for the door.

> Russian: — Я... думал... — лепетал он, уходя.

[¶21] “_Au revoir!_ I shall amuse them all with this story tomorrow!”

> Russian: — До свиданья! Завтра всех насмешу.

[¶22] He walked along the road towards his own house. His heart was beating, his thoughts were confused, everything around seemed to be part of a dream. And suddenly, just as twice already he had awaked from sleep with the same vision, that very apparition now seemed to rise up before him. The woman appeared to step out from the park, and stand in the path in front of him, as though she had been waiting for him there. He shuddered and stopped; she seized his hand and pressed it frenziedly. No, this was no apparition!

> Russian: Он пошел по дороге, огибающей парк, к своей даче. Сердце его стучало, мысли путались, и всё кругом него как бы походило на сон. И вдруг, так же как и давеча, когда он оба раза проснулся на одном и том же видении, то же видение опять предстало ему. Та же женщина вышла из парка и стала пред ним, точно ждала его тут. Он вздрогнул и остановился; она схватила его руку и крепко сжала ее. «Нет, это не видение!».

[¶23] There she stood at last, face to face with him, for the first time since their parting. She said something, but he looked silently back at her. His heart ached with anguish. Oh! never would he banish the recollection of this meeting with her, and he never remembered it but with the same pain and agony of mind. She went on her knees before him—there in the open road—like a madwoman. He retreated a step, but she caught his hand and kissed it, and, just as in his dream, the tears were sparkling on her long, beautiful lashes.

> Russian: И вот наконец она стояла пред ним лицом к лицу, в первый раз после их разлуки; она что-то говорила ему, но он молча смотрел на нее; сердце его переполнилось и заныло от боли. О, никогда потом не мог он забыть эту встречу с ней и вспоминал всегда с одинаковою болью. Она опустилась пред ним на колена, тут же на улице, как исступленная; он отступил в испуге, а она ловила его руку, чтобы целовать ее, и точно так же, как и давеча в его сне, слезы блистали теперь на ее длинных ресницах.

[¶24] “Get up!” he said, in a frightened whisper, raising her. “Get up at once!” “Are you happy—are you happy?” she asked. “Say this one word. Are you happy now? Today, this moment? Have you just been with her? What did she say?”

> Russian: — Встань, встань! — говорил он испуганным шепотом, подымая ее, — встань скорее! — Ты счастлив? Счастлив? — спрашивала она. — Мне только одно слово скажи, счастлив ты теперь? Сегодня, сейчас? У ней? Что она сказала?

[¶25] She did not rise from her knees; she would not listen to him; she put her questions hurriedly, as though she were pursued.

> Russian: Она не подымалась, она не слушала его; она спрашивала спеша и спешила говорить, как будто за ней была погоня.

[¶26] “I am going away tomorrow, as you bade me—I won’t write—so that this is the last time I shall see you, the last time! This is really the _last time!_” “Oh, be calm—be calm! Get up!” he entreated, in despair.

> Russian: — Я еду завтра, как ты приказал. Я не буду... В последний ведь раз я тебя вижу, в последний! Теперь уж совсем ведь в последний раз! — Успокойся, встань! — проговорил он в отчаянии.

[¶27] She gazed thirstily at him and clutched his hands.

> Russian: Она жадно всматривалась в него, схватившись за его руки.

[¶28] “Good-bye!” she said at last, and rose and left him, very quickly. The prince noticed that Rogojin had suddenly appeared at her side, and had taken her arm and was leading her away.

> Russian: — Прощай! — сказала она наконец, встала и быстро пошла от него, почти побежала. Князь видел, что подле нее вдруг очутился Рогожин, подхватил ее под руку и повел.

[¶29] “Wait a minute, prince,” shouted the latter, as he went. “I shall be back in five minutes.”

> Russian: — Подожди, князь, — крикнул Рогожин, — я через пять минут ворочусь на время.

[¶30] He reappeared in five minutes as he had said. The prince was waiting for him.

> Russian: Через пять минут он пришел действительно; князь ждал его на том же месте.

[¶31] “I’ve put her in the carriage,” he said; “it has been waiting round the corner there since ten o’clock. She expected that you would be with _them_ all the evening. I told her exactly what you wrote me. She won’t write to the girl any more, she promises; and tomorrow she will be off, as you wish. She desired to see you for the last time, although you refused, so we’ve been sitting and waiting on that bench till you should pass on your way home.”

> Russian: — В экипаж посадил, — сказал он, — там на углу с десяти часов коляска ждала. Она так и знала, что ты у той весь вечер пробудешь. Давешнее, что ты мне написал, в точности передал. Писать она к той больше не станет; обещалась; и отсюда, по желанию твоему, завтра уедет. Захотела тебя видеть напоследях, хоть ты и отказался; тут на этом месте тебя и поджидали, как обратно пойдешь, вот там, на той скамье.

[¶32] “Did she bring you with her of her own accord?”

> Russian: — Она сама тебя с собой взяла?

[¶33] “Of course she did!” said Rogojin, showing his teeth; “and I saw for myself what I knew before. You’ve read her letters, I suppose?”

> Russian: — А что ж? — осклабился Рогожин. — Увидел то, что и знал. Письма-то прочитал, знать?

[¶34] “Did you read them?” asked the prince, struck by the thought.

> Russian: — А ты разве их вправду читал? — спросил князь, пораженный этою мыслью.

[¶35] “Of course—she showed them to me herself. You are thinking of the razor, eh? Ha, ha, ha!”

> Russian: — Еще бы; всякое письмо мне сама показывала. Про бритву-то помнишь, хе-хе!

[¶36] “Oh, she is mad!” cried the prince, wringing his hands.

> Russian: — Безумная! — вскричал князь, ломая свои руки.

[¶37] “Who knows? Perhaps she is not so mad after all,” said Rogojin, softly, as though thinking aloud.

> Russian: — Кто про то знает, может, и нет, — тихо проговорил Рогожин, как бы про себя.

[¶38] The prince made no reply.

> Russian: Князь не ответил.

[¶39] “Well, good-bye,” said Rogojin. “I’m off tomorrow too, you know. Remember me kindly! By-the-by,” he added, turning round sharply again, “did you answer her question just now? Are you happy, or not?”

> Russian: — Ну, прощай, — сказал Рогожин, — ведь и я завтра поеду; лихом не поминай! А что, брат, — прибавил он, быстро обернувшись, — что ж ты ей в ответ ничего не сказал? «Ты-то счастлив или нет?».

[¶40] “No, no, no!” cried the prince, with unspeakable sadness.

> Russian: — Нет, нет, нет! — воскликнул князь с беспредельною скорбью.

[¶41] “Ha, ha! I never supposed you would say ‘yes,’” cried Rogojin, laughing sardonically. And he disappeared, without looking round again.

> Russian: — Еще бы сказал «да!» — злобно рассмеялся Рогожин и пошел не оглядываясь.