---
title: "The Idiot · Идиот"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Eva Martin"
title_ru: "Идиот"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 4 of 50
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/4/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Eva Martin, The Idiot · Идиот, section 4. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/4/"
---

# The Idiot · Идиот

*Fyodor Dostoevsky, tr. Eva Martin*

Russian: Идиот, Фёдор Достоевский

Prince Myshkin, a truly good man, comes home to Petersburg: Dostoevsky’s novel in Russian, English and French.

## 4. Part One · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/4/#p-N

[¶0] All three of the Miss Epanchins were fine, healthy girls, well-grown, with good shoulders and busts, and strong—almost masculine—hands; and, of course, with all the above attributes, they enjoyed capital appetites, of which they were not in the least ashamed.

> Russian: Все три девицы Епанчины были барышни здоровые, цветущие, рослые, с удивительными плечами, с мощною грудью, с сильными, почти как у мужчин, руками, и, конечно вследствие своей силы и здоровья, любили иногда хорошо покушать, чего вовсе и не желали скрывать.

[¶1] Elizabetha Prokofievna sometimes informed the girls that they were a little too candid in this matter, but in spite of their outward deference to their mother these three young women, in solemn conclave, had long agreed to modify the unquestioning obedience which they had been in the habit of according to her; and Mrs. General Epanchin had judged it better to say nothing about it, though, of course, she was well aware of the fact.

> Russian: Маменька их, генеральша Лизавета Прокофьевна, иногда косилась на откровенность их аппетита, но так как иные мнения ее, несмотря на всю наружную почтительность, с которою принимались дочерьми, в сущности, давно уже потеряли первоначальный и бесспорный авторитет между ними, и до такой даже степени, что установившийся согласный конклав трех девиц сплошь да рядом начинал пересиливать, то и генеральша, в видах собственного достоинства, нашла удобнее не спорить и уступать.

[¶2] It is true that her nature sometimes rebelled against these dictates of reason, and that she grew yearly more capricious and impatient; but having a respectful and well-disciplined husband under her thumb at all times, she found it possible, as a rule, to empty any little accumulations of spleen upon his head, and therefore the harmony of the family was kept duly balanced, and things went as smoothly as family matters can.

> Russian: Правда, характер весьма часто не слушался и не подчинялся решениям благоразумия; Лизавета Прокофьевна становилась с каждым годом всё капризнее и нетерпеливее, стала даже какая-то чудачка, но так как под рукой все-таки оставался весьма покорный и приученный муж, то излишнее и накопившееся изливалось обыкновенно на его голову, а затем гармония в семействе восстановлялась опять, и всё шло как не надо лучше.

[¶3] Mrs. Epanchin had a fair appetite herself, and generally took her share of the capital mid-day lunch which was always served for the girls, and which was nearly as good as a dinner. The young ladies used to have a cup of coffee each before this meal, at ten o’clock, while still in bed. This was a favourite and unalterable arrangement with them. At half-past twelve, the table was laid in the small dining-room, and occasionally the general himself appeared at the family gathering, if he had time.

> Russian: Генеральша, впрочем, и сама не теряла аппетита и обыкновенно, в половине первого, принимала участие в обильном завтраке, похожем почти на обед, вместе с дочерьми. По чашке кофею выпивалось барышнями еще раньше, ровно в десять часов, в постелях, в минуту пробуждения. Так им полюбилось и установилось раз навсегда. В половине же первого накрывался стол в маленькой столовой, близ мамашиных комнат, и к этому семейному и интимному завтраку являлся иногда и сам генерал, если позволяло время.

[¶4] Besides tea and coffee, cheese, honey, butter, pan-cakes of various kinds (the lady of the house loved these best), cutlets, and so on, there was generally strong beef soup, and other substantial delicacies.

> Russian: Кроме чаю, кофею, сыру, меду, масла, особых оладий, излюбленных самою генеральшей, котлет и прочего, подавался даже крепкий горячий бульон.

[¶5] On the particular morning on which our story has opened, the family had assembled in the dining-room, and were waiting the general’s appearance, the latter having promised to come this day. If he had been one moment late, he would have been sent for at once; but he turned up punctually.

> Russian: В то утро, в которое начался наш рассказ, всё семейство собралось в столовой в ожидании генерала, обещавшего явиться к половине первого. Если б он опоздал хоть минуту, за ним тотчас же послали бы; но он явился аккуратно.

[¶6] As he came forward to wish his wife good-morning and kiss her hands, as his custom was, he observed something in her look which boded ill. He thought he knew the reason, and had expected it, but still, he was not altogether comfortable. His daughters advanced to kiss him, too, and though they did not look exactly angry, there was something strange in their expression as well.

> Russian: Подойдя поздороваться с супругой и поцеловать у ней ручку, он заметил в лице ее на этот раз что-то слишком особенное. И хотя он еще накануне предчувствовал, что так именно и будет сегодня по одному «анекдоту» (как он сам по привычке своей выражался), и, уже засыпая вчера, об этом беспокоился, но все-таки теперь опять струсил. Дочери подошли с ним поцеловаться; тут хотя и не сердились на него, но все-таки и тут было тоже как бы что-то особенное.

[¶7] The general was, owing to certain circumstances, a little inclined to be too suspicious at home, and needlessly nervous; but, as an experienced father and husband, he judged it better to take measures at once to protect himself from any dangers there might be in the air.

> Russian: Правда, генерал, по некоторым обстоятельствам, стал излишне подозрителен; но так как он был отец и супруг опытный и ловкий, то тотчас же и взял свои меры.

[¶8] However, I hope I shall not interfere with the proper sequence of my narrative too much, if I diverge for a moment at this point, in order to explain the mutual relations between General Epanchin’s family and others acting a part in this history, at the time when we take up the thread of their destiny. I have already stated that the general, though he was a man of lowly origin, and of poor education, was, for all that, an experienced and talented husband and father. Among other things, he considered it undesirable to hurry his daughters to the matrimonial altar and to worry them too much with assurances of his paternal wishes for their happiness, as is the custom among parents of many grown-up daughters. He even succeeded in ranging his wife on his side on this question, though he found the feat very difficult to accomplish, because unnatural; but the general’s arguments were conclusive, and founded upon obvious facts. The general considered that the girls’ taste and good sense should be allowed to develop and mature deliberately, and that the parents’ duty should merely be to keep watch, in order that no strange or undesirable choice be made; but that the selection once effected, both father and mother were bound from that moment to enter heart and soul into the cause, and to see that the matter progressed without hindrance until the altar should be happily reached.

> Russian: Может быть, мы не очень повредим выпуклости нашего рассказа, если остановимся здесь и прибегнем к помощи некоторых пояснений для прямой и точнейшей постановки тех отношений и обстоятельств, в которых мы находим семейство генерала Епанчина в начале нашей повести. Мы уже сказали сейчас, что сам генерал хотя был человек и не очень образованный, а, напротив, как он сам выражался о себе, «человек самоучный», но был, однако же, опытным супругом и ловким отцом. Между прочим, он принял систему не торопить дочерей своих замуж, то есть не «висеть у них над душой» и не беспокоить их слишком томлением своей родительской любви об их счастии, как невольно и естественно происходит сплошь да рядом даже в самых умных семействах, в которых накопляются взрослые дочери. Он даже достиг того, что склонил и Лизавету Прокофьевну к своей системе, хотя дело вообще было трудное, — трудное потому, что и неестественное; но аргументы генерала были чрезвычайно значительны, основывались на осязаемых фактах. Да и предоставленные вполне своей воле и своим решениям невесты, натурально, принуждены же будут наконец взяться сами за ум, и тогда дело загорится, потому что возьмутся за дело охотой, отложив капризы и излишнюю разборчивость; родителям оставалось бы только неусыпнее и как можно неприметнее наблюдать, чтобы не произошло какого-нибудь странного выбора или неестественного уклонения, а затем, улучив надлежащий момент, разом помочь всеми силами и направить дело всеми влияниями.

[¶9] Besides this, it was clear that the Epanchins’ position gained each year, with geometrical accuracy, both as to financial solidity and social weight; and, therefore, the longer the girls waited, the better was their chance of making a brilliant match.

> Russian: Наконец, уж одно то, что с каждым годом, например, росло в геометрической прогрессии их состояние и общественное значение; следственно, чем больше уходило время, тем более выигрывали и дочери, даже как невесты.

[¶10] But again, amidst the incontrovertible facts just recorded, one more, equally significant, rose up to confront the family; and this was, that the eldest daughter, Alexandra, had imperceptibly arrived at her twenty-fifth birthday. Almost at the same moment, Afanasy Ivanovitch Totski, a man of immense wealth, high connections, and good standing, announced his intention of marrying. Afanasy Ivanovitch was a gentleman of fifty-five years of age, artistically gifted, and of most refined tastes. He wished to marry well, and, moreover, he was a keen admirer and judge of beauty.

> Russian: Но среди всех этих неотразимых фактов наступил и еще один факт: старшей дочери, Александре, вдруг и совсем почти неожиданно (как и всегда это так бывает), минуло двадцать пять лет. Почти в то же самое время и Афанасий Иванович Тоцкий, человек высшего света, с высшими связями и необыкновенного богатства, опять обнаружил свое старинное желание жениться. Это был человек лет пятидесяти пяти, изящного характера, с необыкновенною утонченностию вкуса. Ему хотелось жениться хорошо; ценитель красоты он был чрезвычайный.

[¶11] Now, since Totski had, of late, been upon terms of great cordiality with Epanchin, which excellent relations were intensified by the fact that they were, so to speak, partners in several financial enterprises, it so happened that the former now put in a friendly request to the general for counsel with regard to the important step he meditated. Might he suggest, for instance, such a thing as a marriage between himself and one of the general’s daughters?

> Russian: Так как с некоторого времени он с генералом Епанчиным состоял в необыкновенной дружбе, особенно усиленной взаимным участием в некоторых финансовых предприятиях, то и сообщил ему, так сказать, прося дружеского совета и руководства: возможно или нет предложение о браке с одною из его дочерей?

[¶12] Evidently the quiet, pleasant current of the family life of the Epanchins was about to undergo a change.

> Russian: В тихом и прекрасном течении семейной жизни генерала Епанчина наступал очевидный переворот.

[¶13] The undoubted beauty of the family, _par excellence_, was the youngest, Aglaya, as aforesaid. But Totski himself, though an egotist of the extremest type, realized that he had no chance there; Aglaya was clearly not for such as he.

> Russian: Бесспорною красавицей в семействе, как уже сказано было, была младшая, Аглая. Но даже сам Тоцкий, человек чрезвычайного эгоизма, понял, что не тут ему надо искать и что Аглая не ему предназначена.

[¶14] Perhaps the sisterly love and friendship of the three girls had more or less exaggerated Aglaya’s chances of happiness. In their opinion, the latter’s destiny was not merely to be very happy; she was to live in a heaven on earth. Aglaya’s husband was to be a compendium of all the virtues, and of all success, not to speak of fabulous wealth. The two elder sisters had agreed that all was to be sacrificed by them, if need be, for Aglaya’s sake; her dowry was to be colossal and unprecedented.

> Russian: Может быть, несколько слепая любовь и слишком горячая дружба сестер и преувеличивали дело, но судьба Аглаи предназначалась между ними, самым искренним образом, быть не просто судьбой, а возможным идеалом земного рая. Будущий муж Аглаи должен был быть обладателем всех совершенств и успехов, не говоря уже о богатстве. Сестры даже положили между собой, и как-то без особенных лишних слов, о возможности, если надо, пожертвования с их стороны в пользу Аглаи: приданое для Аглаи предназначалось колоссальное и из ряду вон.

[¶15] The general and his wife were aware of this agreement, and, therefore, when Totski suggested himself for one of the sisters, the parents made no doubt that one of the two elder girls would probably accept the offer, since Totski would certainly make no difficulty as to dowry. The general valued the proposal very highly. He knew life, and realized what such an offer was worth.

> Russian: Родители знали об этом соглашении двух старших сестер, и потому, когда Тоцкий попросил совета, между ними почти и сомнений не было, что одна из старших сестер наверно не откажется увенчать их желания, тем более что Афанасий Иванович не мог затрудниться насчет приданого. Предложение же Тоцкого сам генерал оценил тотчас же, с свойственным ему знанием жизни, чрезвычайно высоко.

[¶16] The answer of the sisters to the communication was, if not conclusive, at least consoling and hopeful. It made known that the eldest, Alexandra, would very likely be disposed to listen to a proposal.

> Russian: Так как и сам Тоцкий наблюдал покамест, по некоторым особым обстоятельствам, чрезвычайную осторожность в своих шагах и только еще сондировал дело, то и родители предложили дочерям на вид только еще самые отдаленные предположения. В ответ на это было получено от них, тоже хоть не совсем определенное, но по крайней мере успокоительное заявление, что старшая, Александра, пожалуй, и не откажется.

[¶17] Alexandra was a good-natured girl, though she had a will of her own. She was intelligent and kind-hearted, and, if she were to marry Totski, she would make him a good wife. She did not care for a brilliant marriage; she was eminently a woman calculated to soothe and sweeten the life of any man; decidedly pretty, if not absolutely handsome. What better could Totski wish?

> Russian: Это была девушка хотя и с твердым характером, но добрая, разумная и чрезвычайно уживчивая; могла выйти за Тоцкого даже охотно, и если бы дала слово, то исполнила бы его честно. Блеска она не любила, не только не грозила хлопотами и крутым переворотом, но могла даже усладить и успокоить жизнь. Собой она была очень хороша, хотя и не так эффектна. Что могло быть лучше для Тоцкого?

[¶18] So the matter crept slowly forward. The general and Totski had agreed to avoid any hasty and irrevocable step. Alexandra’s parents had not even begun to talk to their daughters freely upon the subject, when suddenly, as it were, a dissonant chord was struck amid the harmony of the proceedings. Mrs. Epanchin began to show signs of discontent, and that was a serious matter. A certain circumstance had crept in, a disagreeable and troublesome factor, which threatened to overturn the whole business.

> Russian: И однако же, дело продолжало идти всё еще ощупью. Взаимно и дружески между Тоцким и генералом положено было избегать всякого формального и безвозвратного шага. Даже родители всё еще не начинали говорить с дочерьми совершенно открыто; начинался как будто и диссонанс: генеральша Епанчина, мать семейства, становилась почему-то недовольною, а это было очень важно. Тут было одно мешавшее всему обстоятельство, один мудреный и хлопотливый случай, из-за которого всё дело могло расстроиться безвозвратно.

[¶19] This circumstance had come into existence eighteen years before. Close to an estate of Totski’s, in one of the central provinces of Russia, there lived, at that time, a poor gentleman whose estate was of the wretchedest description. This gentleman was noted in the district for his persistent ill-fortune; his name was Barashkoff, and, as regards family and descent, he was vastly superior to Totski, but his estate was mortgaged to the last acre. One day, when he had ridden over to the town to see a creditor, the chief peasant of his village followed him shortly after, with the news that his house had been burnt down, and that his wife had perished with it, but his children were safe.

> Russian: Этот мудреный и хлопотливый «случай» (как выражался сам Тоцкий) начался очень давно, лет восемнадцать этак назад. Рядом с одним из богатейших поместий Афанасия Ивановича, в одной из срединных губерний, бедствовал один мелкопоместный и беднейший помещик. Это был человек замечательный по своим беспрерывным и анекдотическим неудачам, — один отставной офицер, хорошей дворянской фамилии, и даже в этом отношении почище Тоцкого, некто Филипп Александрович Барашков. Весь задолжавшийся и заложившийся, он успел уже наконец после каторжных, почти мужичьих трудов устроить кое-как свое маленькое хозяйство удовлетворительно. При малейшей удаче он необыкновенно ободрялся. Ободренный и просиявший надеждами, он отлучился на несколько дней в свой, уездный городок, чтобы повидаться и, буде возможно, столковаться окончательно с одним из главнейших своих кредиторов.

[¶20] Even Barashkoff, inured to the storms of evil fortune as he was, could not stand this last stroke. He went mad and died shortly after in the town hospital. His estate was sold for the creditors; and the little girls—two of them, of seven and eight years of age respectively,—were adopted by Totski, who undertook their maintenance and education in the kindness of his heart. They were brought up together with the children of his German bailiff. Very soon, however, there was only one of them left—Nastasia Philipovna—for the other little one died of whooping-cough. Totski, who was living abroad at this time, very soon forgot all about the child; but five years after, returning to Russia, it struck him that he would like to look over his estate and see how matters were going there, and, arrived at his bailiff’s house, he was not long in discovering that among the children of the latter there now dwelt a most lovely little girl of twelve, sweet and intelligent, and bright, and promising to develop beauty of most unusual quality—as to which last Totski was an undoubted authority.

> Russian: На третий день по прибытии его в город явился к нему из его деревеньки его староста, верхом, с обожженною щекой и обгоревшею бородой, и возвестил ему, что «вотчина сгорела», вчера, в самый полдень, причем «изволили сгореть и супруга, а деточки целы остались». Этого сюрприза даже и Барашков, приученный к «синякам фортуны», не мог вынести; он сошел с ума и чрез месяц помер в горячке. Сгоревшее имение, с разбредшимися по миру мужиками, было продано за долги; двух же маленьких девочек, шести и семи лет, детей Барашкова, по великодушию своему, принял на свое иждивение и воспитание Афанасий Иванович Тоцкий. Они стали воспитываться вместе с детьми управляющего Афанасия Ивановича, одного отставного и многосемейного чиновника и притом немца. Вскоре осталась одна только девочка, Настя, а младшая умерла от коклюша; Тоцкий же вскоре совсем и забыл о них обеих, проживая за границей. Лет пять спустя, однажды, Афанасий Иванович, проездом, вздумал заглянуть в свое поместье и вдруг заметил в деревенском своем доме, в семействе своего немца, прелестного ребенка, девочку лет двенадцати, резвую, милую, умненькую и обещавшую необыкновенную красоту; в этом отношении Афанасий Иванович был знаток безошибочный.

[¶21] He only stayed at his country seat a few days on this occasion, but he had time to make his arrangements. Great changes took place in the child’s education; a good governess was engaged, a Swiss lady of experience and culture. For four years this lady resided in the house with little Nastia, and then the education was considered complete. The governess took her departure, and another lady came down to fetch Nastia, by Totski’s instructions. The child was now transported to another of Totski’s estates in a distant part of the country. Here she found a delightful little house, just built, and prepared for her reception with great care and taste; and here she took up her abode together with the lady who had accompanied her from her old home. In the house there were two experienced maids, musical instruments of all sorts, a charming “young lady’s library,” pictures, paint-boxes, a lap-dog, and everything to make life agreeable. Within a fortnight Totski himself arrived, and from that time he appeared to have taken a great fancy to this part of the world and came down each summer, staying two and three months at a time. So passed four years peacefully and happily, in charming surroundings.

> Russian: В этот раз он пробыл в поместье всего несколько дней, но успел распорядиться; в воспитании девочки произошла значительная перемена: приглашена была почтенная и пожилая гувернантка, опытная в высшем воспитании девиц, швейцарка, образованная и преподававшая, кроме французского языка, и разные науки. Она поселилась в деревенском доме, и воспитание маленькой Настасьи приняло чрезвычайные размеры. Ровно чрез четыре года это воспитание кончилось; гувернантка уехала, а за Настей приехала одна барыня, тоже какая-то помещица и тоже соседка господина Тоцкого по имению, но уже в другой, далекой губернии, и взяла Настю с собой вследствие инструкции и полномочия от Афанасия Ивановича. В этом небольшом поместье оказался тоже, хотя и небольшой, только что отстроенный деревянный дом; убран он был особенно изящно, да и деревенька, как нарочно, называлась сельцо Отрадное. Помещица привезла Настю прямо в этот тихий домик, и так как сама она, бездетная вдова, жила всего в одной версте, то и сама поселилась вместе с Настей. Около Насти явилась старуха ключница и молодая, опытная горничная. В доме нашлись музыкальные инструменты, изящная девичья библиотека, картины, эстампы, карандаши, кисти, краски, удивительная левретка, а чрез две недели пожаловал и сам Афанасий Иванович... С тех пор он как-то особенно полюбил эту глухую степную свою деревеньку, заезжал каждое лето, гостил по два, даже по три месяца, и так прошло довольно долгое время, года четыре, спокойно и счастливо, со вкусом и изящно.

[¶22] At the end of that time, and about four months after Totski’s last visit (he had stayed but a fortnight on this occasion), a report reached Nastasia Philipovna that he was about to be married in St. Petersburg, to a rich, eminent, and lovely woman. The report was only partially true, the marriage project being only in an embryo condition; but a great change now came over Nastasia Philipovna. She suddenly displayed unusual decision of character; and without wasting time in thought, she left her country home and came up to St. Petersburg, straight to Totski’s house, all alone.

> Russian: Однажды случилось, что как-то в начале зимы, месяца четыре спустя после одного из летних приездов Афанасия Ивановича в Отрадное, заезжавшего на этот раз всего только на две недели, пронесся слух, или, лучше сказать, дошел как-то слух до Настасьи Филипповны, что Афанасий Иванович в Петербурге женится на красавице, на богатой, на знатной, — одним словом, делает солидную и блестящую партию. Слух этот оказался потом не во всех подробностях верным: свадьба и тогда была еще только в проекте, и всё еще было очень неопределенно, но в судьбе Настасьи Филипповны все-таки произошел с этого времени чрезвычайный переворот. Она вдруг выказала необыкновенную решимость и обнаружила самый неожиданный характер. Долго не думая, она бросила свой деревенский домик и вдруг явилась в Петербург, прямо к Тоцкому, одна-одинехонька.

[¶23] The latter, amazed at her conduct, began to express his displeasure; but he very soon became aware that he must change his voice, style, and everything else, with this young lady; the good old times were gone. An entirely new and different woman sat before him, between whom and the girl he had left in the country last July there seemed nothing in common.

> Russian: Тот изумился, начал было говорить; но вдруг оказалось, почти с первого слова, что надобно совершенно изменить слог, диапазон голоса, прежние темы приятных и изящных разговоров, употреблявшиеся доселе с таким успехом, логику — всё, всё, всё! Перед ним сидела совершенно другая женщина, нисколько не похожая на ту, которую он знал доселе и оставил всего только в июле месяце, в сельце Отрадном.

[¶24] In the first place, this new woman understood a good deal more than was usual for young people of her age; so much indeed, that Totski could not help wondering where she had picked up her knowledge. Surely not from her “young lady’s library”? It even embraced legal matters, and the “world” in general, to a considerable extent. Her character was absolutely changed. No more of the girlish alternations of timidity and petulance, the adorable naivete, the reveries, the tears, the playfulness... It was an entirely new and hitherto unknown being who now sat and laughed at him, and informed him to his face that she had never had the faintest feeling for him of any kind, except loathing and contempt—contempt which had followed closely upon her sensations of surprise and bewilderment after her first acquaintance with him.

> Russian: Эта новая женщина, оказалось, во-первых, необыкновенно много знала и понимала, — так много, что надо было глубоко удивляться, откуда могла она приобрести такие сведения, выработать в себе такие точные понятия. (Неужели из своей девичьей библиотеки?). Мало того, она даже юридически чрезвычайно много понимала и имела положительное знание если не света, то о том по крайней мере, как некоторые дела текут на свете; во-вторых, это был совершенно не тот характер, как прежде, то есть не что-то робкое, пансионски неопределенное, иногда очаровательное по своей оригинальной резвости и наивности, иногда грустное и задумчивое, удивленное, недоверчивое плачущее и беспокойное. Нет: тут хохотало пред ним и кололо его ядовитейшими сарказмами необыкновенное и неожиданное существо, прямо заявившее ему, что никогда оно не имело к нему в своем сердце ничего, кроме глубочайшего презрения, презрения до тошноты, наступившего тотчас же после первого удивления.

[¶25] This new woman gave him further to understand that though it was absolutely the same to her whom he married, yet she had decided to prevent this marriage—for no particular reason, but that she _chose_ to do so, and because she wished to amuse herself at his expense for that it was “quite her turn to laugh a little now!”

> Russian: Эта новая женщина объявляла, что ей в полном смысле всё равно будет, если он сейчас же и на ком угодно женится, но что она приехала не позволить ему этот брак, и не позволить по злости, единственно потому, что ей так хочется, и что, следственно, так и быть должно, — «ну, хоть для того, чтобы мне только посмеяться над тобой вволю, потому что теперь и я наконец смеяться хочу».

[¶26] Such were her words—very likely she did not give her real reason for this eccentric conduct; but, at all events, that was all the explanation she deigned to offer.

> Russian: Так по крайней мере она выражалась; всего, что было у ней на уме, она, может быть, и не высказала.

[¶27] Meanwhile, Totski thought the matter over as well as his scattered ideas would permit. His meditations lasted a fortnight, however, and at the end of that time his resolution was taken. The fact was, Totski was at that time a man of fifty years of age; his position was solid and respectable; his place in society had long been firmly fixed upon safe foundations; he loved himself, his personal comforts, and his position better than all the world, as every respectable gentleman should!

> Russian: Но покамест новая Настасья Филипповна хохотала и всё это излагала, Афанасий Иванович обдумывал про себя это дело и по возможности приводил в порядок несколько разбитые свои мысли. Это обдумывание продолжалось немало времени; он вникал и решался окончательно почти две недели; но через две недели его решение было принято. Дело в том, что Афанасию Ивановичу в то время было уже около пятидесяти лет, и человек он был в высшей степени солидный и установившийся. Постановка его в свете и в обществе давным-давно совершилась на самых прочных основаниях. Себя, свой покой и комфорт он любил и ценил более всего на свете, как и следовало в высшей степени порядочному человеку.

[¶28] At the same time his grasp of things in general soon showed Totski that he now had to deal with a being who was outside the pale of the ordinary rules of traditional behaviour, and who would not only threaten mischief but would undoubtedly carry it out, and stop for no one.

> Russian: Ни малейшего нарушения, ни малейшего колебания не могло быть допущено в том, что всею жизнью устанавливалось и приняло такую прекрасную форму. С другой стороны, опытность и глубокий взгляд на вещи подсказали Тоцкому очень скоро и необыкновенно верно, что он имеет теперь дело с существом совершенно из ряду вон, что это именно такое существо, которое не только грозит, но и непременно сделает, и, главное, ни пред чем решительно не остановится, тем более что решительно ничем в свете не дорожит, так что даже и соблазнить его невозможно.

[¶29] There was evidently, he concluded, something at work here; some storm of the mind, some paroxysm of romantic anger, goodness knows against whom or what, some insatiable contempt—in a word, something altogether absurd and impossible, but at the same time most dangerous to be met with by any respectable person with a position in society to keep up.

> Russian: Тут, очевидно, было что-то другое, подразумевалась какая-то душевная и сердечная бурда, — что-то вроде какого-то романического негодования бог знает на кого и за что, какого-то ненасытимого чувства презрения, совершенно выскочившего из мерки, — одним словом, что-то в высшей степени смешное и недозволенное в порядочном обществе и с чем встретиться для всякого порядочного человека составляет чистейшее божие наказание.

[¶30] For a man of Totski’s wealth and standing, it would, of course, have been the simplest possible matter to take steps which would rid him at once from all annoyance; while it was obviously impossible for Nastasia Philipovna to harm him in any way, either legally or by stirring up a scandal, for, in case of the latter danger, he could so easily remove her to a sphere of safety. However, these arguments would only hold good in case of Nastasia acting as others might in such an emergency. She was much more likely to overstep the bounds of reasonable conduct by some extraordinary eccentricity. Here the sound judgment of Totski stood him in good stead. He realized that Nastasia Philipovna must be well aware that she could do nothing by legal means to injure him, and that her flashing eyes betrayed some entirely different intention.

> Russian: Разумеется, с богатством и со связями Тоцкого можно было тотчас же сделать какое-нибудь маленькое и совершенно невинное злодейство, чтоб избавиться от неприятности. С другой стороны, было очевидно, что и сама Настасья Филипповна почти ничего не в состоянии сделать вредного, в смысле, например, хоть юридическом; даже и скандала не могла бы сделать значительного, потому что так легко ее можно было всегда ограничить. Но всё это в таком только случае, если бы Настасья Филипповна решилась действовать, как все и как вообще в подобных случаях действуют, не выскакивая слишком эксцентрично из мерки. Но тут-то и пригодилась Тоцкому его верность взгляда: он сумел разгадать, что Настасья Филипповна и сама отлично понимает, как безвредна она в смысле юридическом, но что у ней совсем другое на уме и... в сверкавших глазах ее.

[¶31] Nastasia Philipovna was quite capable of ruining herself, and even of perpetrating something which would send her to Siberia, for the mere pleasure of injuring a man for whom she had developed so inhuman a sense of loathing and contempt. He had sufficient insight to understand that she valued nothing in the world—herself least of all—and he made no attempt to conceal the fact that he was a coward in some respects. For instance, if he had been told that he would be stabbed at the altar, or publicly insulted, he would undoubtedly have been frightened; but not so much at the idea of being murdered, or wounded, or insulted, as at the thought that if such things were to happen he would be made to look ridiculous in the eyes of society.

> Russian: Ничем не дорожа, а пуще всего собой (нужно было очень много ума и проникновения, чтобы догадаться в эту минуту, что она давно уже перестала дорожить собой, и чтоб ему, скептику и светскому цинику, поверить серьезности этого чувства), Настасья Филипповна в состоянии была самое себя погубить, безвозвратно и безобразно, Сибирью и каторгой, лишь бы надругаться над человеком, к которому она питала такое бесчеловечное отвращение. Афанасий Иванович никогда не скрывал, что он был несколько трусоват или, лучше сказать, в высшей степени консервативен. Если б он знал, например, что его убьют под венцом или произойдет что-нибудь в этом роде, чрезвычайно неприличное, смешное и непринятое в обществе, то он, конечно бы, испугался, но при этом не столько того, что его убьют и ранят до крови или плюнут всепублично в лицо и пр., и пр., а того, что это произойдет с ним в такой неестественной и неприятной форме.

[¶32] He knew well that Nastasia thoroughly understood him and where to wound him and how, and therefore, as the marriage was still only in embryo, Totski decided to conciliate her by giving it up. His decision was strengthened by the fact that Nastasia Philipovna had curiously altered of late. It would be difficult to conceive how different she was physically, at the present time, to the girl of a few years ago. She was pretty then... but now!... Totski laughed angrily when he thought how short-sighted he had been. In days gone by he remembered how he had looked at her beautiful eyes, how even then he had marvelled at their dark mysterious depths, and at their wondering gaze which seemed to seek an answer to some unknown riddle. Her complexion also had altered. She was now exceedingly pale, but, curiously, this change only made her more beautiful. Like most men of the world, Totski had rather despised such a cheaply-bought conquest, but of late years he had begun to think differently about it. It had struck him as long ago as last spring that he ought to be finding a good match for Nastasia; for instance, some respectable and reasonable young fellow serving in a government office in another part of the country. How maliciously Nastasia laughed at the idea of such a thing, now! However, it appeared to Totski that he might make use of her in another way; and he determined to establish her in St. Petersburg, surrounding her with all the comforts and luxuries that his wealth could command. In this way he might gain glory in certain circles.

> Russian: А ведь Настасья Филипповна именно это и пророчила, хотя еще и молчала об этом; он знал, что она в высшей степени его понимала и изучила, а следственно, знала, чем в него и ударить. А так как свадьба действительно была еще только в намерении, то Афанасий Иванович смирился и уступил Настасье Филипповне. Решению его помогло и еще одно обстоятельство: трудно было вообразить себе, до какой степени не походила эта новая Настасья Филипповна на прежнюю лицом. Прежде это была только очень хорошенькая девочка, а теперь... Тоцкий долго не мог простить себе, что он четыре года глядел и не разглядел. Правда, много значит и то, когда с обеих сторон, внутренно и внезапно, происходит переворот. Он припоминал, впрочем, и прежде мгновения, когда иногда странные мысли приходили ему при взгляде, например, на эти глаза: как бы предчувствовался в них какой-то глубокий и таинственный мрак. Этот взгляд глядел — точно задавал загадку. В последние два года он часто удивлялся изменению цвета лица Настасьи Филипповны: она становилась ужасно бледна и — странно — даже хорошела от этого. Тоцкий, который, как все погулявшие на своем веку джентльмены, с презрением смотрел вначале, как дешево досталась ему эта нежившая душа, в последнее время несколько усумнился в своем взгляде. Во всяком случае, у него положено было еще прошлою весной, в скором времени, отлично и с достатком выдать Настасью Филипповну замуж за какого-нибудь благоразумного и порядочного господина, служащего в другой губернии. (О, как ужасно и как зло смеялась над этим теперь Настасья Филипповна!). Но теперь Афанасий Иванович, прельщенный новизной, подумал даже, что он мог бы вновь эксплуатировать эту женщину. Он решился поселить Настасью Филипповну в Петербурге и окружить роскошным комфортом. Если не то, так другое: Настасьей Филипповной можно было щегольнуть и даже потщеславиться в известном кружке. Афанасий же Иванович так дорожил своею славой по этой части.

[¶33] Five years of this Petersburg life went by, and, of course, during that time a great deal happened. Totski’s position was very uncomfortable; having “funked” once, he could not totally regain his ease. He was afraid, he did not know why, but he was simply _afraid_ of Nastasia Philipovna. For the first two years or so he had suspected that she wished to marry him herself, and that only her vanity prevented her telling him so. He thought that she wanted him to approach her with a humble proposal from his own side. But to his great, and not entirely pleasurable amazement, he discovered that this was by no means the case, and that were he to offer himself he would be refused. He could not understand such a state of things, and was obliged to conclude that it was pride, the pride of an injured and imaginative woman, which had gone to such lengths that it preferred to sit and nurse its contempt and hatred in solitude rather than mount to heights of hitherto unattainable splendour. To make matters worse, she was quite impervious to mercenary considerations, and could not be bribed in any way.

> Russian: Прошло уже пять лет петербургской жизни, и, разумеется, в такой срок многое определилось. Положение Афанасия Ивановича было неутешительное; всего хуже было то, что он, струсив раз, уже никак потом не мог успокоиться. Он боялся — и даже сам не знал чего, — просто боялся Настасьи Филипповны. Некоторое время, в первые-два года, он стал было подозревать, что Настасья Филипповна сама желает вступить с ним в брак, но молчит из необыкновенного тщеславия и ждет настойчивого его предложения. Претензия была бы странная; Афанасий Иванович морщился и тяжело задумывался. К большому и (таково сердце человека!) к несколько неприятному своему изумлению, он вдруг, по одному случаю, убедился, что если бы даже он и сделал предложение, то его бы не приняли. Долгое время он не понимал этого. Ему показалось возможным одно только объяснение, что гордость «оскорбленной и фантастической женщины» доходит уже до такого исступления, что ей скорее приятнее высказать раз свое презрение в отказе, чем навсегда определить свое положение и достигнуть недосягаемого величия. Хуже всего было то, что Настасья Филипповна ужасно много взяла верху. На интерес тоже не поддавалась, даже на очень крупный, и хотя приняла предложенный ей комфорт, но жила очень скромно и почти ничего в эти пять лет не скопила.

[¶34] Finally, Totski took cunning means to try to break his chains and be free. He tried to tempt her in various ways to lose her heart; he invited princes, hussars, secretaries of embassies, poets, novelists, even Socialists, to see her; but not one of them all made the faintest impression upon Nastasia. It was as though she had a pebble in place of a heart, as though her feelings and affections were dried up and withered for ever.

> Russian: Афанасий Иванович рискнул было на очень хитрое средство, чтобы разбить свои цепи: неприметно и искусно он стал соблазнять ее, чрез ловкую помощь, разными идеальнейшими соблазнами; но олицетворенные идеалы: князья, гусары, секретари посольств, поэты, романисты, социалисты даже — ничто не произвело никакого впечатления на Настасью Филипповну, как будто у ней вместо сердца был камень, а чувства иссохли и вымерли раз навсегда.

[¶35] She lived almost entirely alone; she read, she studied, she loved music. Her principal acquaintances were poor women of various grades, a couple of actresses, and the family of a poor schoolteacher. Among these people she was much beloved.

> Russian: Жила она больше уединенно, читала, даже училась, любила музыку. Знакомств имела мало: она всё зналась с какими-то бедными и смешными чиновницами, знала двух каких-то актрис, каких-то старух, очень любила многочисленное семейство одного почтенного учителя, и в семействе этом и ее очень любили и с удовольствием принимали.

[¶36] She received four or five friends sometimes, of an evening. Totski often came. Lately, too, General Epanchin had been enabled with great difficulty to introduce himself into her circle. Gania made her acquaintance also, and others were Ferdishenko, an ill-bred, and would-be witty, young clerk, and Ptitsin, a money-lender of modest and polished manners, who had risen from poverty. In fact, Nastasia Philipovna’s beauty became a thing known to all the town; but not a single man could boast of anything more than his own admiration for her; and this reputation of hers, and her wit and culture and grace, all confirmed Totski in the plan he had now prepared.

> Russian: Довольно часто по вечерам сходились к ней пять-шесть человек знакомых, не более. Тоцкий являлся очень часто и аккуратно. В последнее время не без труда познакомился с Настасьей Филипповной генерал Епанчин. В то же время совершенно легко и без всякого труда познакомился с ней и один молодой чиновник, по фамилии Фердыщенко, очень неприличный и сальный шут, с претензиями на веселость и выпивающий. Был знаком один молодой и странный человек, по фамилии Птицын, скромный, аккуратный и вылощенный, происшедший из нищеты и сделавшийся ростовщиком. Познакомился, наконец, и Гаврила Ардалионович... Кончилось тем, что про Настасью Филипповну установилась странная слава: о красоте ее знали все, но и только; никто не мог ничем похвалиться, никто не мог ничего рассказать. Такая репутация, ее образование, изящная манера, остроумие — всё это утвердило Афанасия Ивановича окончательно на известном плане.

[¶37] And it was at this moment that General Epanchin began to play so large and important a part in the story.

> Russian: Тут-то и начинается тот момент, с которого принял в этой истории такое деятельное и чрезвычайное участие сам генерал Епанчин.

[¶38] When Totski had approached the general with his request for friendly counsel as to a marriage with one of his daughters, he had made a full and candid confession. He had said that he intended to stop at no means to obtain his freedom; even if Nastasia were to promise to leave him entirely alone in future, he would not (he said) believe and trust her; words were not enough for him; he must have solid guarantees of some sort. So he and the general determined to try what an attempt to appeal to her heart would effect. Having arrived at Nastasia’s house one day, with Epanchin, Totski immediately began to speak of the intolerable torment of his position. He admitted that he was to blame for all, but candidly confessed that he could not bring himself to feel any remorse for his original guilt towards herself, because he was a man of sensual passions which were inborn and ineradicable, and that he had no power over himself in this respect; but that he wished, seriously, to marry at last, and that the whole fate of the most desirable social union which he contemplated, was in her hands; in a word, he confided his all to her generosity of heart.

> Russian: Когда Тоцкий так любезно обратился к нему за дружеским советом насчет одной из его дочерей, то тут же, самым благороднейшим образом, сделал полнейшие и откровенные признания. Он открыл, что решился уже не останавливаться _ни пред какими_ средствами, чтобы получить свою свободу; что он не успокоился бы, если бы Настасья Филипповна даже сама объявила ему, что впредь оставит его в полном покое; что ему мало слов, что ему нужны самые полные гарантии. Столковались и решились действовать сообща. Первоначально положено было испытать средства самые мягкие и затронуть, так сказать, одни «благородные струны сердца». Оба приехали к Настасье Филипповне, и Тоцкий прямехонько начал с того, что объявил ей о невыносимом ужасе своего положения; обвинил он себя во всем; откровенно сказал, что не может раскаяться в первоначальном поступке с нею, потому что он сластолюбец закоренелый и в себе не властен, но что теперь он хочет жениться и что вся судьба этого в высшей степени приличного и светского брака в ее руках; одним словом, что он ждет всего от ее благородного сердца.

[¶39] General Epanchin took up his part and spoke in the character of father of a family; he spoke sensibly, and without wasting words over any attempt at sentimentality, he merely recorded his full admission of her right to be the arbiter of Totski’s destiny at this moment. He then pointed out that the fate of his daughter, and very likely of both his other daughters, now hung upon her reply.

> Russian: Затем стал говорить генерал Епанчин, в своем качестве отца, и говорил резонно, избегнул трогательного, упомянул только, что вполне признает ее право на решение судьбы Афанасия Ивановича, ловко щегольнул собственным смирением, представив на вид, что судьба его дочери, а может быть и двух других дочерей, зависит теперь от ее же решения. На вопрос Настасьи Филипповны: «Чего именно от нее хотят?»

[¶40] To Nastasia’s question as to what they wished her to do, Totski confessed that he had been so frightened by her, five years ago, that he could never now be entirely comfortable until she herself married. He immediately added that such a suggestion from him would, of course, be absurd, unless accompanied by remarks of a more pointed nature. He very well knew, he said, that a certain young gentleman of good family, namely, Gavrila Ardalionovitch Ivolgin, with whom she was acquainted, and whom she received at her house, had long loved her passionately, and would give his life for some response from her. The young fellow had confessed this love of his to him (Totski) and had also admitted it in the hearing of his benefactor, General Epanchin. Lastly, he could not help being of opinion that Nastasia must be aware of Gania’s love for her, and if he (Totski) mistook not, she had looked with some favour upon it, being often lonely, and rather tired of her present life. Having remarked how difficult it was for him, of all people, to speak to her of these matters, Totski concluded by saying that he trusted Nastasia Philipovna would not look with contempt upon him if he now expressed his sincere desire to guarantee her future by a gift of seventy-five thousand roubles. He added that the sum would have been left her all the same in his will, and that therefore she must not consider the gift as in any way an indemnification to her for anything, but that there was no reason, after all, why a man should not be allowed to entertain a natural desire to lighten his conscience, etc., etc.; in fact, all that would naturally be said under the circumstances. Totski was very eloquent all through, and, in conclusion, just touched on the fact that not a soul in the world, not even General Epanchin, had ever heard a word about the above seventy-five thousand roubles, and that this was the first time he had ever given expression to his intentions in respect to them.

> Russian: — Тоцкий с прежнею, совершенно обнаженною прямотой признался ей, что он так напуган еще пять лет назад, что не может даже и теперь совсем успокоиться, до тех пор пока Настасья Филипповна сама не выйдет за кого-нибудь замуж. Он тотчас же прибавил, что просьба эта была бы, конечно, с его стороны нелепа, если б он не имел насчет ее некоторых оснований. Он очень хорошо заметил и положительно узнал, что молодой человек, очень хорошей фамилии, живущий в самом достойном семействе, а именно Гаврила Ардалионович Иволгин, которого она знает и у себя принимает, давно уже любит ее всею силой страсти и, конечно, отдал бы половину жизни за одну надежду приобресть ее симпатию. Признания эти Гаврила Ардалионович сделал ему, Афанасию Ивановичу, сам, и давно уже, по-дружески и от чистого молодого сердца, и что об этом давно уже знает и Иван Федорович, благодетельствующий молодому человеку. Наконец, если только он, Афанасий Иванович, не ошибается, любовь молодого человека давно уже известна самой Настасье Филипповне, и ему показалось даже, что она смотрит на эту любовь снисходительно. Конечно, ему всех труднее говорить об этом. Но если Настасья Филипповна захотела бы допустить в нем, в Тоцком, кроме эгоизма и желания устроить свою собственную участь, хотя несколько желания добра и ей, то поняла бы, что ему давно странно и даже тяжело смотреть на ее одиночество: что тут один только неопределенный мрак, полное неверие в обновление жизни, которая так прекрасно могла бы воскреснуть в любви и в семействе и принять таким образом новую цель; что тут гибель способностей, может быть блестящих, добровольное любование своею тоской, одним словом, даже некоторый романтизм, не достойный ни здравого ума, ни благородного сердца Настасьи Филипповны. Повторив еще раз, что ему труднее других говорить, что не может отказаться от надежды, что Настасья Филипповна не ответит ему презрением, если он выразит свое искреннее желание обеспечить ее участь в будущем и предложит ей сумму в семьдесят пять тысяч рублей. Он прибавил в пояснение, что эта сумма всё равно назначена уже ей в его завещании; одним словом, что тут вовсе не вознаграждение какое-нибудь... и что, наконец, почему же не допустить и не извинить в нем человеческого желания хоть чем-нибудь облегчить свою совесть и т. д., и т. д., всё, что говорится в подобных случаях на эту тему. Афанасий Иванович говорил долго и красноречиво, присовокупив, так сказать мимоходом, очень любопытное сведение, что об этих семидесяти пяти тысячах он заикнулся теперь в первый раз и что о них не знал даже и сам Иван Федорович, который вот тут сидит; одним словом, не знает _никто._

[¶41] Nastasia Philipovna’s reply to this long rigmarole astonished both the friends considerably.

> Russian: Ответ Настасьи Филипповны изумил обоих друзей.

[¶42] Not only was there no trace of her former irony, of her old hatred and enmity, and of that dreadful laughter, the very recollection of which sent a cold chill down Totski’s back to this very day; but she seemed charmed and really glad to have the opportunity of talking seriously with him for once in a way. She confessed that she had long wished to have a frank and free conversation and to ask for friendly advice, but that pride had hitherto prevented her; now, however, that the ice was broken, nothing could be more welcome to her than this opportunity.

> Russian: Не только не было заметно в ней хотя бы малейшего появления прежней насмешки, прежней вражды и ненависти, прежнего хохоту, от которого, при одном воспоминании, до сих пор проходил холод по спине Тоцкого, но, напротив, она как будто обрадовалась тому, что может наконец поговорить с кем-нибудь откровенно и по-дружески. Она призналась, что сама давно желала спросить дружеского совета, что мешала только гордость, но что теперь, когда лед разбит, ничего и не могло быть лучше.

[¶43] First, with a sad smile, and then with a twinkle of merriment in her eyes, she admitted that such a storm as that of five years ago was now quite out of the question. She said that she had long since changed her views of things, and recognized that facts must be taken into consideration in spite of the feelings of the heart. What was done was done and ended, and she could not understand why Totski should still feel alarmed.

> Russian: Сначала с грустною улыбкой, а потом весело и резво рассмеявшись, она призналась, что прежней бури во всяком случае и быть не могло; что она давно уже изменила отчасти свой взгляд на вещи и что хотя и не изменилась в сердце, но все-таки принуждена была очень многое допустить в виде совершившихся фактов; что сделано, то сделано, что прошло, то прошло, так что ей даже странно, что Афанасий Иванович всё еще продолжает быть так напуганным.

[¶44] She next turned to General Epanchin and observed, most courteously, that she had long since known of his daughters, and that she had heard none but good report; that she had learned to think of them with deep and sincere respect. The idea alone that she could in any way serve them, would be to her both a pride and a source of real happiness.

> Russian: Тут она обратилась к Ивану Федоровичу и с видом глубочайшего уважения объявила, что она давно уже слышала очень многое об его дочерях и давно уже привыкла глубоко и искренно уважать их. Одна мысль о том, что она могла бы быть для них хоть чем-нибудь полезною, была бы, кажется, для нее счастьем и гордостью.

[¶45] It was true that she was lonely in her present life; Totski had judged her thoughts aright. She longed to rise, if not to love, at least to family life and new hopes and objects, but as to Gavrila Ardalionovitch, she could not as yet say much. She thought it must be the case that he loved her; she felt that she too might learn to love him, if she could be sure of the firmness of his attachment to herself; but he was very young, and it was a difficult question to decide. What she specially liked about him was that he worked, and supported his family by his toil.

> Russian: Это правда, что ей теперь тяжело и скучно, очень скучно; Афанасий Иванович угадал мечты ее; она желала бы воскреснуть, хоть не в любви, так в семействе, сознав новую цель; но что о Гавриле Ардалионовиче она почти ничего не может сказать. Кажется, правда, что он ее любит; она чувствует, что могла бы и сама его полюбить, если бы могла поверить в твердость его привязанности; но он очень молод, если даже и искренен; тут решение трудно. Ей, впрочем, нравится больше всего то, что он работает, трудится и один поддерживает всё семейство.

[¶46] She had heard that he was proud and ambitious; she had heard much that was interesting of his mother and sister, she had heard of them from Mr. Ptitsin, and would much like to make their acquaintance, but—another question!—would they like to receive her into their house? At all events, though she did not reject the idea of this marriage, she desired not to be hurried. As for the seventy-five thousand roubles, Mr. Totski need not have found any difficulty or awkwardness about the matter; she quite understood the value of money, and would, of course, accept the gift. She thanked him for his delicacy, however, but saw no reason why Gavrila Ardalionovitch should not know about it.

> Russian: Она слышала, что он человек с энергией, с гордостью, хочет карьеры, хочет пробиться. Слышала тоже, что Нина Александровна Иволгина, мать Гаврилы Ардалионовича, превосходная и в высшей степени уважаемая женщина; что сестра его, Варвара Ардалионовна, очень замечательная и энергичная девушка; она много слышала о ней от Птицына. Она слышала, что они бодро переносят свои несчастия; она очень бы желала с ними познакомиться, но еще вопрос, радушно ли они примут ее в их семью? Вообще она ничего не говорит против возможности этого брака, но об этом еще слишком надо подумать; она желала бы, чтоб ее не торопили. Насчет же семидесяти пяти тысяч — напрасно Афанасий Иванович так затруднялся говорить о них. Она понимает, сама цену деньгам и, конечно, их возьмет. Она благодарит Афанасия Ивановича за его деликатность, за то, что он даже и генералу об этом не говорил, не только Гавриле Ардалионовичу, но, однако ж, почему же и ему не знать об этом заранее?

[¶47] She would not marry the latter, she said, until she felt persuaded that neither on his part nor on the part of his family did there exist any sort of concealed suspicions as to herself. She did not intend to ask forgiveness for anything in the past, which fact she desired to be known. She did not consider herself to blame for anything that had happened in former years, and she thought that Gavrila Ardalionovitch should be informed as to the relations which had existed between herself and Totski during the last five years. If she accepted this money it was not to be considered as indemnification for her misfortune as a young girl, which had not been in any degree her own fault, but merely as compensation for her ruined life.

> Russian: Ей нечего стыдиться за эти деньги, входя в их семью. Во всяком случае, она ни у кого не намерена просить прощения ни в чем и желает, чтоб это знали. Она не выйдет за Гаврилу Ардалионовича, пока не убедится, что ни в нем, ни в семействе его нет какой-нибудь затаенной мысли на ее счет. Во всяком случае, она ни в чем не считает себя виновною, и пусть бы лучше Гаврила Ардалионович узнал, на каких основаниях она прожила все эти пять лет в Петербурге, в каких отношениях к Афанасию Ивановичу и много ли скопила состояния. Наконец, если она и принимает теперь капитал, то вовсе не как плату за свой девичий позор, в котором она не виновата, а просто как вознаграждение за исковерканную судьбу.

[¶48] She became so excited and agitated during all these explanations and confessions that General Epanchin was highly gratified, and considered the matter satisfactorily arranged once for all. But the once bitten Totski was twice shy, and looked for hidden snakes among the flowers. However, the special point to which the two friends particularly trusted to bring about their object (namely, Gania’s attractiveness for Nastasia Philipovna), stood out more and more prominently; the pourparlers had commenced, and gradually even Totski began to believe in the possibility of success.

> Russian: Под конец она даже так разгорячилась и раздражилась, излагая всё это (что, впрочем, было так естественно), что генерал Епанчин был очень доволен и считал дело оконченным; но раз напуганный Тоцкий и теперь не совсем поверил и долго боялся, нет ли и тут змеи под цветами. Переговоры, однако, начались; пункт, на котором был основан весь маневр обоих друзей, а именно возможность увлечения Настасьи Филипповны к Гане, начал мало-помалу выясняться и оправдываться, так что даже Тоцкий начинал иногда верить в возможность успеха.

[¶49] Before long Nastasia and Gania had talked the matter over. Very little was said—her modesty seemed to suffer under the infliction of discussing such a question. But she recognized his love, on the understanding that she bound herself to nothing whatever, and that she reserved the right to say “no” up to the very hour of the marriage ceremony. Gania was to have the same right of refusal at the last moment.

> Russian: Тем временем Настасья Филипповна объяснилась с Ганей: слов было сказано очень мало, точно ее целомудрие страдало при этом. Она допускала, однако ж, и дозволяла ему любовь его, но настойчиво объявила, что ничем не хочет стеснять себя; что она до самой свадьбы (если свадьба состоится) оставляет за собой право сказать «нет», хотя бы в самый последний час; совершенно такое же право предоставляет и Гане.

[¶50] It soon became clear to Gania, after scenes of wrath and quarrellings at the domestic hearth, that his family were seriously opposed to the match, and that Nastasia was aware of this fact was equally evident. She said nothing about it, though he daily expected her to do so.

> Russian: Вскоре Ганя узнал положительно, чрез услужливый случай, что недоброжелательство всей его семьи к этому браку и к Настасье Филипповне лично, обнаруживавшееся домашними сценами, уже известно Настасье Филипповне в большой подробности; сама она с ним об этом не заговаривала, хотя он и ждал ежедневно. Впрочем, можно было бы и еще много рассказать из всех историй и обстоятельств, обнаружившихся по поводу этого сватовства и переговоров; но мы и так забежали вперед, тем более что иные из обстоятельств являлись еще в виде слишком неопределенных слухов.

[¶51] There were several rumours afloat, before long, which upset Totski’s equanimity a good deal, but we will not now stop to describe them; merely mentioning an instance or two. One was that Nastasia had entered into close and secret relations with the Epanchin girls—a most unlikely rumour; another was that Nastasia had long satisfied herself of the fact that Gania was merely marrying her for money, and that his nature was gloomy and greedy, impatient and selfish, to an extraordinary degree; and that although he had been keen enough in his desire to achieve a conquest before, yet since the two friends had agreed to exploit his passion for their own purposes, it was clear enough that he had begun to consider the whole thing a nuisance and a nightmare.

> Russian: Например, будто бы Тоцкий откуда-то узнал, что Настасья Филипповна вошла в какие-то неопределенные и секретные от всех сношения с девицами Епанчиными, — слух совершенно невероятный. Зато другому слуху он невольно верил и боялся его до кошмара: он слышал за верное, что Настасья Филипповна будто бы в высшей степени знает, что Ганя женится только на деньгах, что у Гани душа черная, алчная, нетерпеливая, завистливая и необъятно, не пропорционально ни с чем самолюбивая; что Ганя хотя и действительно страстно добивался победы над Настасьей Филипповной прежде, но когда оба друга решились эксплуатировать эту страсть, начинавшуюся с обеих сторон, в свою пользу и купить Ганю продажей ему Настасьи Филипповны в законные жены, то он возненавидел ее, как свой кошмар.

[¶52] In his heart passion and hate seemed to hold divided sway, and although he had at last given his consent to marry the woman (as he said), under the stress of circumstances, yet he promised himself that he would “take it out of her,” after marriage.

> Russian: В его душе будто бы странно сошлись страсть и ненависть, и он хотя и дал наконец, после мучительных колебаний, согласие жениться на «скверной женщине», но сам поклялся в душе горько отметить ей за это и «доехать» ее потом, как он будто бы сам выразился.

[¶53] Nastasia seemed to Totski to have divined all this, and to be preparing something on her own account, which frightened him to such an extent that he did not dare communicate his views even to the general. But at times he would pluck up his courage and be full of hope and good spirits again, acting, in fact, as weak men do act in such circumstances.

> Russian: Всё это Настасья Филипповна будто бы знала и что-то втайне готовила. Тоцкий до того было уже струсил, что даже и Епанчину перестал сообщать о своих беспокойствах; но бывали мгновения, что он, как слабый человек, решительно вновь ободрялся и быстро воскресал духом: он ободрился, например, чрезвычайно, когда Настасья Филипповна дала наконец слово обоим друзьям, что вечером, в день своего рождения, скажет последнее слово.

[¶54] However, both the friends felt that the thing looked rosy indeed when one day Nastasia informed them that she would give her final answer on the evening of her birthday, which anniversary was due in a very short time.

> Russian: Зато самый странный и самый невероятный слух, касавшийся самого уважаемого Ивана Федоровича, увы! всё более и более оказывался верным. Тут с первого взгляда всё казалось чистейшею дичью.

[¶55] A strange rumour began to circulate, meanwhile; no less than that the respectable and highly respected General Epanchin was himself so fascinated by Nastasia Philipovna that his feeling for her amounted almost to passion. What he thought to gain by Gania’s marriage to the girl it was difficult to imagine. Possibly he counted on Gania’s complaisance; for Totski had long suspected that there existed some secret understanding between the general and his secretary. At all events the fact was known that he had prepared a magnificent present of pearls for Nastasia’s birthday, and that he was looking forward to the occasion when he should present his gift with the greatest excitement and impatience. The day before her birthday he was in a fever of agitation.

> Russian: Трудно было поверить, что будто бы Иван Федорович, на старости своих почтенных лет, при своем превосходном уме и положительном знании жизни и пр., и пр., соблазнился сам Настасьей Филипповной, — но так будто бы, до такой будто бы степени, что этот каприз почти походил на страсть. На что он надеялся в этом случае — трудно себе и представить; может быть, даже на содействие самого Гани. Тоцкому подозревалось по крайней мере что-то в этом роде, подозревалось существование какого-то почти безмолвного договора, основанного на взаимном проникновении, между генералом и Ганей. Впрочем, известно, что человек, слишком увлекшийся страстью, особенно если он в летах, совершенно слепнет и готов подозревать надежду там, где вовсе ее и нет; мало того, теряет рассудок и действует, как глупый ребенок, хотя бы и был семи пядей во лбу. Известно было, что генерал приготовил ко дню рождения Настасьи Филипповны от себя в подарок удивительный жемчуг, стоивший огромной суммы, и подарком этим очень интересовался, хотя и знал, что Настасья Филипповна — женщина бескорыстная. Накануне дня рождения Настасьи Филипповны он был как в лихорадке, хотя и ловко скрывал себя.

[¶56] Mrs. Epanchin, long accustomed to her husband’s infidelities, had heard of the pearls, and the rumour excited her liveliest curiosity and interest. The general remarked her suspicions, and felt that a grand explanation must shortly take place—which fact alarmed him much.

> Russian: Об этом-то именно жемчуге и прослышала генеральша Епанчина. Правда, Елизавета Прокофьевна уже с давних пор начала испытывать ветреность своего супруга, даже отчасти привыкла к ней; но ведь невозможно же было пропустить такой случай: слух о жемчуге чрезвычайно интересовал ее. Генерал выследил это заблаговременно; еще накануне были сказаны иные словечки; он предчувствовал объяснение капитальное и боялся его.

[¶57] This is the reason why he was so unwilling to take lunch (on the morning upon which we took up this narrative) with the rest of his family. Before the prince’s arrival he had made up his mind to plead business, and “cut” the meal; which simply meant running away.

> Russian: Вот почему ему ужасно не хотелось в то утро, с которого мы начали рассказ, идти завтракать в недра семейства. Еще до князя он положил отговориться делами и избежать. Избежать у генерала иногда значило просто-запросто убежать.

[¶58] He was particularly anxious that this one day should be passed—especially the evening—without unpleasantness between himself and his family; and just at the right moment the prince turned up—“as though Heaven had sent him on purpose,” said the general to himself, as he left the study to seek out the wife of his bosom.

> Russian: Ему хоть один этот день и, главное, сегодняшний вечер хотелось выиграть без неприятностей. И вдруг так кстати пришелся князь. «Точно бог послал!» — подумал генерал про себя, входя к своей супруге.