---
title: "The Idiot · Идиот"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Eva Martin"
title_ru: "Идиот"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 41 of 50
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/41/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Eva Martin, The Idiot · Идиот, section 41. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/41/"
---

# The Idiot · Идиот

*Fyodor Dostoevsky, tr. Eva Martin*

Russian: Идиот, Фёдор Достоевский

Prince Myshkin, a truly good man, comes home to Petersburg: Dostoevsky’s novel in Russian, English and French.

## 41. Part Four · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/41/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/41/#p-N

[¶0] As a general rule, old General Ivolgin’s paroxysms ended in smoke. He had before this experienced fits of sudden fury, but not very often, because he was really a man of peaceful and kindly disposition. He had tried hundreds of times to overcome the dissolute habits which he had contracted of late years. He would suddenly remember that he was “a father,” would be reconciled with his wife, and shed genuine tears. His feeling for Nina Alexandrovna amounted almost to adoration; she had pardoned so much in silence, and loved him still in spite of the state of degradation into which he had fallen. But the general’s struggles with his own weakness never lasted very long. He was, in his way, an impetuous man, and a quiet life of repentance in the bosom of his family soon became insupportable to him. In the end he rebelled, and flew into rages which he regretted, perhaps, even as he gave way to them, but which were beyond his control. He picked quarrels with everyone, began to hold forth eloquently, exacted unlimited respect, and at last disappeared from the house, and sometimes did not return for a long time. He had given up interfering in the affairs of his family for two years now, and knew nothing about them but what he gathered from hearsay.

> Russian: Суматоха с генералом во всякое другое время кончилась бы ничем. И прежде бывали с ним случаи внезапной блажни в этом же роде, хотя и довольно редко, потому что, вообще говоря, это был человек очень смирный и с наклонностями почти добрыми. Он сто раз, может быть, вступал в борьбу с овладевшим им в последние годы беспорядком. Он вдруг вспоминал, что он «отец семейства», мирился с женой, плакал искренно. Он до обожания уважал Нину Александровну за то, что она так много и молча прощала ему и любила его даже в его шутовском и унизительном виде. Но великодушная борьба с беспорядком обыкновенно продолжалась недолго; генерал был тоже человек слишком «порывчатый», хотя и в своем роде; он обыкновенно не выносил покаянного и праздного житья в своем семействе и кончал бунтом; впадал в азарт, в котором сам, может быть, в те же самые минуты и упрекал себя, но выдержать не мог: ссорился, начинал говорить пышно и красноречиво, требовал безмерного и невозможного к себе почтения и в конце концов исчезал из дому, иногда даже на долгое время. В последние два года про дела своего семейства он знал разве только вообще или понаслышке; подробнее же перестал в них входить, не чувствуя к тому ни малейшего призвания.

[¶1] But on this occasion there was something more serious than usual. Everyone seemed to know something, but to be afraid to talk about it. The general had turned up in the bosom of his family two or three days before, but not, as usual, with the olive branch of peace in his hand, not in the garb of penitence—in which he was usually clad on such occasions—but, on the contrary, in an uncommonly bad temper. He had arrived in a quarrelsome mood, pitching into everyone he came across, and talking about all sorts and kinds of subjects in the most unexpected manner, so that it was impossible to discover what it was that was really putting him out. At moments he would be apparently quite bright and happy; but as a rule he would sit moody and thoughtful. He would abruptly commence to hold forth about the Epanchins, about Lebedeff, or the prince, and equally abruptly would stop short and refuse to speak another word, answering all further questions with a stupid smile, unconscious that he was smiling, or that he had been asked a question. The whole of the previous night he had spent tossing about and groaning, and poor Nina Alexandrovna had been busy making cold compresses and warm fomentations and so on, without being very clear how to apply them. He had fallen asleep after a while, but not for long, and had awaked in a state of violent hypochondria which had ended in his quarrel with Hippolyte, and the solemn cursing of Ptitsin’s establishment generally. It was also observed during those two or three days that he was in a state of morbid self-esteem, and was specially touchy on all points of honour. Colia insisted, in discussing the matter with his mother, that all this was but the outcome of abstinence from drink, or perhaps of pining after Lebedeff, with whom up to this time the general had been upon terms of the greatest friendship; but with whom, for some reason or other, he had quarrelled a few days since, parting from him in great wrath. There had also been a scene with the prince. Colia had asked an explanation of the latter, but had been forced to conclude that he was not told the whole truth. If Hippolyte and Nina Alexandrovna had, as Gania suspected, had some special conversation about the general’s actions, it was strange that the malicious youth, whom Gania had called a scandal-monger to his face, had not allowed himself a similar satisfaction with Colia. The fact is that probably Hippolyte was not quite so black as Gania painted him; and it was hardly likely that he had informed Nina Alexandrovna of certain events, of which we know, for the mere pleasure of giving her pain. We must never forget that human motives are generally far more complicated than we are apt to suppose, and that we can very rarely accurately describe the motives of another. It is much better for the writer, as a rule, to content himself with the bare statement of events; and we shall take this line with regard to the catastrophe recorded above, and shall state the remaining events connected with the general’s trouble shortly, because we feel that we have already given to this secondary character in our story more attention than we originally intended.

> Russian: Но на этот раз в «суматохе с генералом» проявилось нечто необыкновенное: все как будто про что-то знали и все как будто боялись про что-то сказать. Генерал «формально» явился в семейство, то есть к Нине Александровне, всего только три дня назад, но как-то не смиренно и не с покаянием, как это случалось всегда при прежних «явках», а напротив — с необыкновенною раздражительностью. Он был говорлив, беспокоен, заговаривал со всеми встречавшимися с ним с жаром и как будто так и набрасываясь на человека, но всё о предметах до того разнообразных и неожиданных, что никак нельзя было добиться, что, в сущности, его так теперь беспокоит. Минутами бывал весел, но чаще задумывался, сам, впрочем, не зная, о чем именно; вдруг начинал о чем-то рассказывать — о Епанчиных, о князе и Лебедеве, — и вдруг обрывал и переставал совсем говорить, а на дальнейшие вопросы отвечал только тупою улыбкой, впрочем даже и не замечая, что его спрашивают, а он улыбается. Последнюю ночь он провел охая и стоная и измучил Нину Александровну, которая всю ночь грела ему для чего-то припарки; под утро вдруг заснул, проспал четыре часа и проснулся в сильнейшем и беспорядочном припадке ипохондрии, который и кончился ссорой с Ипполитом и «проклятием дому сему». Заметили тоже, что в эти три дня он беспрерывно впадал в сильнейшее честолюбие, а вследствие того и в необыкновенную обидчивость. Коля же настаивал, уверяя мать, что всё это тоска по хмельном, а может, и по Лебедеве, с которым генерал необыкновенно сдружился в последнее время. Но три дня тому назад с Лебедевым он вдруг поссорился и разошелся в ужасной ярости; даже с князем была какая-то сцена. Коля просил у князя объяснения и стал наконец подозревать, что и тот чего-то как бы не хочет сказать ему. Если и происходил, как предполагал с совершенною вероятностью Ганя, какой-нибудь особенный разговор между Ипполитом и Ниной Александровной, то странно, что этот злой господин, которого Ганя так прямо назвал сплетником, не нашел удовольствия вразумить таким же образом и Колю. Очень может быть, что это был не такой уже злой «мальчишка», каким его очерчивал Ганя, говоря с сестрой, а злой какого-нибудь другого сорта; да и Нине Александровне вряд ли он сообщил какое-нибудь свое наблюдение единственно для того только, чтобы «разорвать ей сердце». Не забудем, что причины действий человеческих обыкновенно бесчисленно сложнее и разнообразнее, чем мы их всегда потом объясняем, и редко определенно очерчиваются. Всего лучше иногда рассказчику ограничиваться простым изложением событий. Так и поступим мы при дальнейшем разъяснении теперешней катастрофы с генералом; ибо как мы ни бились, а поставлены в решительную необходимость уделить и этому второстепенному лицу нашего рассказа несколько более внимания и места, чем до сих пор предполагали.

[¶2] The course of events had marched in the following order. When Lebedeff returned, in company with the general, after their expedition to town a few days since, for the purpose of investigation, he brought the prince no information whatever. If the latter had not himself been occupied with other thoughts and impressions at the time, he must have observed that Lebedeff not only was very uncommunicative, but even appeared anxious to avoid him. When the prince did give the matter a little attention, he recalled the fact that during these days he had always found Lebedeff to be in radiantly good spirits, when they happened to meet; and further, that the general and Lebedeff were always together. The two friends did not seem ever to be parted for a moment. Occasionally the prince heard loud talking and laughing upstairs, and once he detected the sound of a jolly soldier’s song going on above, and recognized the unmistakable bass of the general’s voice. But the sudden outbreak of song did not last; and for an hour afterwards the animated sound of apparently drunken conversation continued to be heard from above. At length there was the clearest evidence of a grand mutual embracing, and someone burst into tears. Shortly after this, however, there was a violent but short-lived quarrel, with loud talking on both sides. All these days Colia had been in a state of great mental preoccupation. Muishkin was usually out all day, and only came home late at night. On his return he was invariably informed that Colia had been looking for him. However, when they did meet, Colia never had anything particular to tell him, excepting that he was highly dissatisfied with the general and his present condition of mind and behaviour. “They drag each other about the place,” he said, “and get drunk together at the pub close by here, and quarrel in the street on the way home, and embrace one another after it, and don’t seem to part for a moment.” When the prince pointed out that there was nothing new about that, for that they had always behaved in this manner together, Colia did not know what to say; in fact he could not explain what it was that specially worried him, just now, about his father.

> Russian: События эти следовали одно за другим в таком порядке: Когда Лебедев, после поездки своей в Петербург для разыскания Фердыщенки, воротился в тот же день назад, вместе с генералом, то ничего особенного не сообщил князю. Если бы князь не был в то время слишком отвлечен и занят другими важными для него впечатлениями, то он мог бы скоро заметить, что и в следовавшие затем два дня Лебедев не только не представил ему никаких разъяснений, но даже, напротив, как бы сам избегал почему-то встречи с ним. Обратив наконец на это внимание, князь подивился, что в эти два дня, при случайных встречах с Лебедевым, он припоминал его не иначе, как в самом сияющем расположении духа, и всегда почти вместе с генералом. Оба друга не расставались уже ни на минуту. Князь слышал иногда доносившиеся к нему сверху громкие и быстрые разговоры, хохотливый, веселый спор; даже раз, очень поздно вечером, донеслись к нему звуки внезапно и неожиданно раздавшейся военно-вакхической песни, и он тотчас же узнал сиплый бас генерала. Но раздавшаяся песня не состоялась и вдруг смолкла. Затем около часа еще продолжался сильно одушевленный и по всем признакам пьяный разговор. Угадать можно было, что забавлявшиеся наверху друзья обнимались и кто-то наконец заплакал. Затем вдруг последовала сильная ссора, тоже быстро и скоро замолкшая. Всё это время Коля был в каком-то особенно озабоченном настроении. Князь большею частью не бывал дома и возвращался к себе иногда очень поздно; ему всегда докладывали, что Коля весь день искал его и спрашивал. Но при встречах Коля ничего не мог сказать особенного, кроме того, что решительно «недоволен» генералом и теперешним его поведением: «Таскаются, пьянствуют здесь недалеко в трактире, обнимаются и бранятся на улице, поджигают друг друга и расстаться не могут». Когда князь заметил ему, что и прежде то же самое чуть не каждый день было, то Коля решительно не знал, что на это ответить и как объяснить, в чем именно заключается настоящее его беспокойство.

[¶3] On the morning following the bacchanalian songs and quarrels recorded above, as the prince stepped out of the house at about eleven o’clock, the general suddenly appeared before him, much agitated.

> Russian: Наутро, после вакхической песни и ссоры, когда князь, часов около одиннадцати, выходил из дому, пред ним вдруг явился генерал, чрезвычайно чем-то взволнованный, почти потрясенный.

[¶4] “I have long sought the honour and opportunity of meeting you—much-esteemed Lef Nicolaievitch,” he murmured, pressing the prince’s hand very hard, almost painfully so; “long—very long.”

> Russian: — Давно искал чести и случая встретить вас, многоуважаемый Лев Николаевич, давно, очень давно, — пробормотал он, чрезвычайно крепко, почти до боли сжимая руку князя, — очень, очень давно.

[¶5] The prince begged him to step in and sit down.

> Russian: Князь попросил садиться.

[¶6] “No—I will not sit down,—I am keeping you, I see,—another time!—I think I may be permitted to congratulate you upon the realization of your heart’s best wishes, is it not so?”

> Russian: — Нет, не сяду, к тому же я вас задерживаю, я — в другой раз. Кажется, я могу при этом поздравить с... исполнением... желаний сердца.

[¶7] “What best wishes?”

> Russian: — Каких желаний сердца?

[¶8] The prince blushed. He thought, as so many in his position do, that nobody had seen, heard, noticed, or understood anything.

> Russian: Князь смутился. Ему, как и очень многим в его положении, казалось, что решительно никто ничего не видит, не догадывается и не понимает.

[¶9] “Oh—be easy, sir, be easy! I shall not wound your tenderest feelings. I’ve been through it all myself, and I know well how unpleasant it is when an outsider sticks his nose in where he is not wanted. I experience this every morning. I came to speak to you about another matter, though, an important matter. A very important matter, prince.”

> Russian: — Будьте покойны, будьте покойны! Не потревожу деликатнейших чувств. Сам испытывал и сам знаю, когда чужой... так сказать, нос... по пословице... лезет туда, куда его не спрашивают. Я это каждое утро испытываю. Я по другому делу пришел, по важному. По очень важному делу, князь.

[¶10] The latter requested him to take a seat once more, and sat down himself.

> Russian: Князь еще раз попросил сесть и сел сам.

[¶11] “Well—just for one second, then. The fact is, I came for advice. Of course I live now without any very practical objects in life; but, being full of self-respect, in which quality the ordinary Russian is so deficient as a rule, and of activity, I am desirous, in a word, prince, of placing myself and my wife and children in a position of—in fact, I want advice.”

> Russian: — Разве на одну секунду... Я пришел за советом. Я, конечно, живу без практических целей, но, уважая самого себя и... деловитость, в которой так манкирует русский человек, говоря вообще... желаю поставить себя, и жену мою, и детей моих в положение... одним словом, князь, я ищу совета.

[¶12] The prince commended his aspirations with warmth.

> Russian: Князь с жаром похвалил его намерение.

[¶13] “Quite so—quite so! But this is all mere nonsense. I came here to speak of something quite different, something very important, prince. And I have determined to come to you as to a man in whose sincerity and nobility of feeling I can trust like—like—are you surprised at my words, prince?”

> Russian: — Ну, это всё вздор, — быстро прервал генерал, — я, главное, не о том, я о другом, и о важном. И именно решился разъяснить вам, Лев Николаевич, как человеку, в искренности приема и в благородстве чувств которого я уверен, как... как... Вы не удивляетесь моим словам, князь?

[¶14] The prince was watching his guest, if not with much surprise, at all events with great attention and curiosity. The old man was very pale; every now and then his lips trembled, and his hands seemed unable to rest quietly, but continually moved from place to place. He had twice already jumped up from his chair and sat down again without being in the least aware of it. He would take up a book from the table and open it—talking all the while,—look at the heading of a chapter, shut it and put it back again, seizing another immediately, but holding it unopened in his hand, and waving it in the air as he spoke.

> Russian: Князь если не с особенным удивлением, то с чрезвычайным вниманием и любопытством следил за своим гостем. Старик был несколько бледен, губы его иногда слегка вздрагивали, руки как бы не могли найти спокойного места. Он сидел только несколько минут и уже раза два успел для чего-то вдруг подняться со стула и вдруг опять сесть, очевидно не обращая ни малейшего внимания на свои маневры. На столе лежали книги; он взял одну, продолжая говорить, заглянул в развернутую страницу, тотчас же опять сложил и положил на стол, схватил другую книгу, которую уже не развертывал, а продержал всё остальное время в правой руке, беспрерывно махая ею по воздуху.

[¶15] “But enough!” he cried, suddenly. “I see I have been boring you with my—”

> Russian: — Довольно! — вскричал он вдруг. — Вижу, что я вас сильно обеспокоил.

[¶16] “Not in the least—not in the least, I assure you. On the contrary, I am listening most attentively, and am anxious to guess—”

> Russian: — Да нисколько же, помилуйте, сделайте одолжение, я, напротив, вслушиваюсь и желаю догадаться...

[¶17] “Prince, I wish to place myself in a respectable position—I wish to esteem myself—and to—”

> Russian: — Князь! Я желаю поставить себя в положение уважаемое... я желаю уважать самого себя и... права мои.

[¶18] “My dear sir, a man of such noble aspirations is worthy of all esteem by virtue of those aspirations alone.”

> Russian: — Человек с таким желанием уже тем одним достоин всякого уважения.

[¶19] The prince brought out his “copy-book sentence” in the firm belief that it would produce a good effect. He felt instinctively that some such well-sounding humbug, brought out at the proper moment, would soothe the old man’s feelings, and would be specially acceptable to such a man in such a position. At all hazards, his guest must be despatched with heart relieved and spirit comforted; that was the problem before the prince at this moment.

> Russian: Князь высказал свою фразу из прописей в твердой уверенности, что она произведет прекрасное действие. Он как-то инстинктивно догадался, что какою-нибудь подобною пустозвонною, но приятною фразой, сказанною кстати, можно вдруг покорить и умирить душу такого человека и особенно в таком положении, как генерал. Во всяком случае, надо было отпустить такого гостя с облегченным сердцем, и в том была задача.

[¶20] The phrase flattered the general, touched him, and pleased him mightily. He immediately changed his tone, and started off on a long and solemn explanation. But listen as he would, the prince could make neither head nor tail of it. The general spoke hotly and quickly for ten minutes; he spoke as though his words could not keep pace with his crowding thoughts. Tears stood in his eyes, and yet his speech was nothing but a collection of disconnected sentences, without beginning and without end—a string of unexpected words and unexpected sentiments—colliding with one another, and jumping over one another, as they burst from his lips.

> Russian: Фраза польстила, тронула и очень понравилась: генерал вдруг расчувствовался, мгновенно переменил тон и пустился в восторженно-длинные объяснения. Но как ни напрягался князь, как ни вслушивался, он буквально ничего не мог понять. Генерал говорил минут десять, горячо, быстро, как бы не успевая выговаривать свои теснившиеся толпой мысли; даже слезы заблистали под конец в его глазах, но все-таки это были одни фразы без начала и конца, неожиданные слова и неожиданные мысли, быстро и неожиданно прорывавшиеся и перескакивавшие одна чрез другую.

[¶21] “Enough!” he concluded at last, “you understand me, and that is the great thing. A heart like yours cannot help understanding the sufferings of another. Prince, you are the ideal of generosity; what are other men beside yourself? But you are young—accept my blessing! My principal object is to beg you to fix an hour for a most important conversation—that is my great hope, prince. My heart needs but a little friendship and sympathy, and yet I cannot always find means to satisfy it.”

> Russian: — Довольно! Вы меня поняли, и я спокоен, — заключил он вдруг, вставая, — сердце, как ваше, не может не понять страждущего. Князь, вы благородны, как идеал! Что пред вами другие? Но вы молоды, и я благословляю вас. В конце концов я пришел вас просить назначить мне час для важного разговора, и вот в чем главнейшая надежда моя. Я ищу одной дружбы и сердца, князь; я никогда не мог сладить с требованиями моего сердца.

[¶22] “But why not now? I am ready to listen, and—”

> Russian: — Но почему же не сейчас? Я готов выслушать...

[¶23] “No, no—prince, not now! Now is a dream! And it is too, too important! It is to be the hour of Fate to me—_my own_ hour. Our interview is not to be broken in upon by every chance comer, every impertinent guest—and there are plenty of such stupid, impertinent fellows”—(he bent over and whispered mysteriously, with a funny, frightened look on his face)—“who are unworthy to tie your shoe, prince. I don’t say _mine_, mind—you will understand me, prince. Only _you_ understand me, prince—no one else. _He_ doesn’t understand me, he is absolutely—_absolutely_ unable to sympathize. The first qualification for understanding another is Heart.”

> Russian: — Нет, князь нет! — горячо прервал генерал, — не сейчас! Сейчас есть мечта! Это слишком, слишком важно, слишком важно! Этот час разговора будет часом окончательной судьбы. Это будет час _мой,_ и я бы не желал, чтобы нас мог прервать в такую святую минуту первый вошедший, первый наглец, и нередко такой наглец, — нагнулся он вдруг к князю со странным, таинственным и почти испуганным шепотом, — такой наглец, который не стоит каблука... с ноги вашей, возлюбленный князь! О, я не говорю: с моей ноги! Особенно заметьте себе, что я не упоминал про мою ногу; ибо слишком уважаю себя, чтобы высказать это без обиняков; но только вы один и способны понять, что, отвергая в таком случае и мой каблук, я выказываю, может быть, чрезвычайную гордость достоинства. Кроме вас, никто другой не поймет, а _он_ во главе всех других. _Он_ ничего не понимает, князь; совершенно, совершенно не способен понять! Нужно иметь сердце, чтобы понять!

[¶24] The prince was rather alarmed at all this, and was obliged to end by appointing the same hour of the following day for the interview desired. The general left him much comforted and far less agitated than when he had arrived. At seven in the evening, the prince sent to request Lebedeff to pay him a visit. Lebedeff came at once, and “esteemed it an honour,” as he observed, the instant he entered the room. He acted as though there had never been the slightest suspicion of the fact that he had systematically avoided the prince for the last three days. He sat down on the edge of his chair, smiling and making faces, and rubbing his hands, and looking as though he were in delighted expectation of hearing some important communication, which had been long guessed by all. The prince was instantly covered with confusion; for it appeared to be plain that everyone expected something of him—that everyone looked at him as though anxious to congratulate him, and greeted him with hints, and smiles, and knowing looks. Keller, for instance, had run into the house three times of late, “just for a moment,” and each time with the air of desiring to offer his congratulations. Colia, too, in spite of his melancholy, had once or twice begun sentences in much the same strain of suggestion or insinuation.

> Russian: Под конец князь почти испугался и назначил генералу свидание на завтра в этот же час. Тот вышел с бодростью, чрезвычайно утешенный и почти успокоенный. Вечером, в седьмом часу, князь послал попросить к себе на минутку Лебедева. Лебедев явился с чрезвычайною поспешностью, «за честь почитая», как он тотчас же и начал при входе; как бы и тени не было того, что он три дня точно прятался и видимо избегал встречи с князем. Он сел на край стула, с гримасами, с улыбками, со смеющимися и выглядывающими глазками, с потиранием рук и с видом наивнейшего ожидания что-нибудь услышать вроде какого-нибудь капитального сообщения, давно ожидаемого и всеми угаданного. Князя опять покоробило; ему становилось ясным, что все вдруг стали чего-то ждать от него, что все взглядывают на него, как бы желая его с чем-то поздравить, с намеками, улыбками и подмигиваниями. Келлер уже раза три забегал на минутку, и тоже с видимым желанием поздравить: начинал каждый раз восторженно и неясно, ничего не оканчивал и быстро стушевывался. (Он где-то особенно сильно запил в последние дни и гремел в какой-то биллиардной). Даже Коля, несмотря на свою грусть, тоже начинал раза два о чем-то неясно заговаривать с князем.

[¶25] The prince, however, immediately began, with some show of annoyance, to question Lebedeff categorically, as to the general’s present condition, and his opinion thereon. He described the morning’s interview in a few words.

> Russian: Князь прямо и несколько раздражительно спросил Лебедева, что думает он о теперешнем состоянии генерала и почему тот в таком беспокойстве? В нескольких словах он рассказал ему давешнюю сцену.

[¶26] “Everyone has his worries, prince, especially in these strange and troublous times of ours,” Lebedeff replied, drily, and with the air of a man disappointed of his reasonable expectations.

> Russian: — Всякий имеет свое беспокойство, князь, и... особенно в наш странный и беспокойный век-с; так-с, — с некоторою сухостью ответил Лебедев и обиженно замолк, с видом человека, сильно обманутого в своих ожиданиях.

[¶27] “Dear me, what a philosopher you are!” laughed the prince.

> Russian: — Какая философия! — усмехнулся князь.

[¶28] “Philosophy is necessary, sir—very necessary—in our day. It is too much neglected. As for me, much esteemed prince, I am sensible of having experienced the honour of your confidence in a certain matter up to a certain point, but never beyond that point. I do not for a moment complain—”

> Russian: — Философия нужна-с, очень бы нужна была-с в нашем веке, в практическом приложении, но ею пренебрегают-с, вот что-с. С моей стороны, многоуважаемый князь, я хоть и бывал почтен вашею ко мне доверчивостью в некотором известном вам пункте-с, но до известной лишь степени и никак не далее обстоятельств, касавшихся собственно одного того пункта... Это я понимаю и нисколько не жалуюсь.

[¶29] “Lebedeff, you seem to be angry for some reason!” said the prince.

> Russian: — Лебедев, вы как будто за что-то сердитесь?

[¶30] “Not the least bit in the world, esteemed and revered prince! Not the least bit in the world!” cried Lebedeff, solemnly, with his hand upon his heart. “On the contrary, I am too painfully aware that neither by my position in the world, nor by my gifts of intellect and heart, nor by my riches, nor by any former conduct of mine, have I in any way deserved your confidence, which is far above my highest aspirations and hopes. Oh no, prince; I may serve you, but only as your humble slave! I am not angry, oh no! Not angry; pained perhaps, but nothing more. “My dear Lebedeff, I—” “Oh, nothing more, nothing more! I was saying to myself but now... ‘I am quite unworthy of friendly relations with him,’ say I; ‘but perhaps as landlord of this house I may, at some future date, in his good time, receive information as to certain imminent and much to be desired changes—’”

> Russian: — Нисколько, нимало, многоуважаемый и лучезарнейший князь, нимало! — восторженно вскричал Лебедев, прикладывая руку к сердцу, — а, напротив, именно и тотчас постиг, что ни положением в свете, ни развитием ума и сердца, ни накоплением богатств, ни прежним поведением моим, ниже познаниями, — ничем вашей почтенной и высоко предстоящей надеждам моим доверенности не заслуживаю; а что если и могу служить вам, то как раб и наемщик, не иначе... я не сержусь, а грущу-с. — Лукьян Тимофеич, помилуйте! — Не иначе! Так и теперь, так и в настоящем случае! Встречая вас и следя за вами сердцем и мыслью, говорил сам себе: дружеских сообщений я недостоин, но в качестве хозяина квартиры, может быть, и могу получить в надлежащее время, к ожидаемому сроку, так сказать, предписание, или много что уведомление, ввиду известных предстоящих и ожидаемых изменений...

[¶31] So saying Lebedeff fixed the prince with his sharp little eyes, still in hope that he would get his curiosity satisfied.

> Russian: Выговаривая это, Лебедев так и впился своими востренькими глазками в глядевшего на него с изумлением князя; он всё еще был в надежде удовлетворить свое любопытство.

[¶32] The prince looked back at him in amazement. “I don’t understand what you are driving at!” he cried, almost angrily, “and, and—what an intriguer you are, Lebedeff!” he added, bursting into a fit of genuine laughter.

> Russian: — Решительно ничего не понимаю, — вскричал князь чуть ли не с гневом, — и... вы ужаснейший интриган! — рассмеялся он вдруг самым искренним смехом.

[¶33] Lebedeff followed suit at once, and it was clear from his radiant face that he considered his prospects of satisfaction immensely improved.

> Russian: Мигом рассмеялся и Лебедев, и просиявший взгляд его так и выразил, что надежды его прояснились и даже удвоились.

[¶34] “And do you know,” the prince continued, “I am amazed at your naive ways, Lebedeff! Don’t be angry with me—not only yours, everybody else’s also! You are waiting to hear something from me at this very moment with such simplicity that I declare I feel quite ashamed of myself for having nothing whatever to tell you. I swear to you solemnly, that there is nothing to tell. There! Can you take that in?” The prince laughed again.

> Russian: — И знаете, что я вам скажу, Лукьян Тимофеич? Вы только на меня не сердитесь, а я удивляюсь вашей наивности, да и не одной вашей! Вы с такою наивностью чего-то от меня ожидаете, вот именно теперь, в эту минуту, что мне даже совестно и стыдно пред вами, что у меня нет ничего, чтоб удовлетворить вас; но клянусь же вам, что решительно нет ничего, можете себе это представить! Князь опять засмеялся.

[¶35] Lebedeff assumed an air of dignity. It was true enough that he was sometimes naive to a degree in his curiosity; but he was also an excessively cunning gentleman, and the prince was almost converting him into an enemy by his repeated rebuffs. The prince did not snub Lebedeff’s curiosity, however, because he felt any contempt for him; but simply because the subject was too delicate to talk about. Only a few days before he had looked upon his own dreams almost as crimes. But Lebedeff considered the refusal as caused by personal dislike to himself, and was hurt accordingly. Indeed, there was at this moment a piece of news, most interesting to the prince, which Lebedeff knew and even had wished to tell him, but which he now kept obstinately to himself.

> Russian: Лебедев приосанился. Это правда, что он бывал иногда даже слишком наивен и назойлив в своем любопытстве; но в то же время это был человек довольно хитрый и извилистый, а в некоторых случаях даже слишком коварно-молчаливый; беспрерывными отталкиваниями князь почти приготовил в нем себе врага. Но отталкивал его князь не потому, что его презирал, а потому, что тема любопытства его была деликатна. На некоторые мечты свои князь смотрел еще назад тому несколько дней как на преступление, а Лукьян Тимофеич принимал отказы князя за одно лишь личное к себе отвращение и недоверчивость, уходил с сердцем уязвленным и ревновал к князю не только Колю и Келлера, но даже собственную дочь свою, Веру Лукьяновну. Даже в самую эту минуту он, может быть, мог бы и желал искренно сообщить князю одно в высшей степени интересное для князя известие, но мрачно замолк и не сообщил.

[¶36] “And what can I do for you, esteemed prince? Since I am told you sent for me just now,” he said, after a few moments’ silence.

> Russian: — Чем же, собственно, могу услужить вам, многоуважаемый князь, так как все-таки вы меня теперь... кликнули? — проговорил он наконец после некоторого молчания.

[¶37] “Oh, it was about the general,” began the prince, waking abruptly from the fit of musing which he too had indulged in “and—and about the theft you told me of.”

> Russian: — Да вот я, собственно, о генерале, — встрепенулся князь, тоже на минутку задумавшийся, — и... насчет вашей этой покражи, о которой вы мне сообщили...

[¶38] “That is—er—about—what theft?”

> Russian: — Это насчет чего же-с?

[¶39] “Oh come! just as if you didn’t understand, Lukian Timofeyovitch! What are you up to? I can’t make you out! The money, the money, sir! The four hundred roubles that you lost that day. You came and told me about it one morning, and then went off to Petersburg. There, _now_ do you understand?”

> Russian: — Ну вот, точно вы теперь меня и не понимаете! Ах, боже, что, Лукьян Тимофеич, у вас всё за роли! Деньги, деньги, четыреста рублей, которые вы тогда потеряли, в бумажнике, и про которые приходили сюда рассказывать, поутру, отправляясь в Петербург, — поняли наконец?

[¶40] “Oh—h—h! You mean the four hundred roubles!” said Lebedeff, dragging the words out, just as though it had only just dawned upon him what the prince was talking about. “Thanks very much, prince, for your kind interest—you do me too much honour. I found the money, long ago!”

> Russian: — Ах, это вы про те четыреста рублей! — протянул Лебедев, точно лишь сейчас только догадался. — Благодарю вас, князь, за ваше искреннее участие; оно слишком для меня лестно, но... я их нашел-с, и давно уже.

[¶41] “You found it? Thank God for that!”

> Russian: — Нашли! Ах, слава богу!

[¶42] “Your exclamation proves the generous sympathy of your nature, prince; for four hundred roubles—to a struggling family man like myself—is no small matter!”

> Russian: — Восклицание с вашей стороны благороднейшее, ибо четыреста рублей — слишком немаловажное дело для бедного, живущего тяжким трудом человека, с многочисленным семейством сирот...

[¶43] “I didn’t mean that; at least, of course, I’m glad for your sake, too,” added the prince, correcting himself, “but—how did you find it?” “Very simply indeed! I found it under the chair upon which my coat had hung; so that it is clear the purse simply fell out of the pocket and on to the floor!”

> Russian: — Да я ведь не про то! Конечно, я и тому рад, что вы нашли, — поправился поскорее князь, — но... как же вы нашли? — Чрезвычайно просто-с, нашел под стулом, на котором был повешен сюртук, так что, очевидно, бумажник скользнул из кармана на пол.

[¶44] “Under the chair? Impossible! Why, you told me yourself that you had searched every corner of the room? How could you not have looked in the most likely place of all?”

> Russian: — Как под стул? Не может быть, ведь вы же мне говорили, что во всех углах обыскивали; как же вы в этом самом главном месте просмотрели?

[¶45] “Of course I looked there,—of course I did! Very much so! I looked and scrambled about, and felt for it, and wouldn’t believe it was not there, and looked again and again. It is always so in such cases. One longs and expects to find a lost article; one sees it is not there, and the place is as bare as one’s palm; and yet one returns and looks again and again, fifteen or twenty times, likely enough!”

> Russian: — То-то и есть что смотрел-с! Слишком, слишком хорошо помню, что смотрел-с! На карачках ползал, щупал на этом месте руками, отставив стул, собственным глазам своим не веруя: и вижу, что нет ничего, пустое и гладкое место, вот как моя ладонь-с, а все-таки продолжаю щупать. Подобное малодушие-с всегда повторяется с человеком, когда уж очень хочется отыскать... при значительных и печальных пропажах-с: и видит, что нет ничего, место пустое, а все-таки раз пятнадцать в него заглянет.

[¶46] “Oh, quite so, of course. But how was it in your case?—I don’t quite understand,” said the bewildered prince. “You say it wasn’t there at first, and that you searched the place thoroughly, and yet it turned up on that very spot!”

> Russian: — Да, положим; только как же это, однако?.. Я всё не понимаю, — бормотал князь, сбитый с толку, — прежде, вы говорили, тут не было, и вы на этом месте искали, а тут вдруг очутилось?

[¶47] “Yes, sir—on that very spot.” The prince gazed strangely at Lebedeff. “And the general?” he asked, abruptly.

> Russian: — А тут вдруг и очутилось-с. Князь странно посмотрел на Лебедева. — А генерал? — вдруг спросил он.

[¶48] “The—the general? How do you mean, the general?” said Lebedeff, dubiously, as though he had not taken in the drift of the prince’s remark.

> Russian: — То есть что же-с, генерал-с? — не понял опять Лебедев.

[¶49] “Oh, good heavens! I mean, what did the general say when the purse turned up under the chair? You and he had searched for it together there, hadn’t you?”

> Russian: — Ах, боже мой! Я спрашиваю, что сказал генерал, когда вы отыскали под стулом бумажник? Ведь вы же вместе прежде отыскивали.

[¶50] “Quite so—together! But the second time I thought better to say nothing about finding it. I found it alone.” “But—why in the world—and the money? Was it all there?” “I opened the purse and counted it myself; right to a single rouble.”

> Russian: — Прежде вместе-с. Но в этот раз я, признаюсь, промолчал-с и предпочел не объявлять ему, что бумажник уже отыскан мною, наедине. — По... почему же? А деньги целы? — Я раскрывал бумажник; все целы, до единого даже рубля-с.

[¶51] “I think you might have come and told me,” said the prince, thoughtfully.

> Russian: — Хоть бы мне-то пришли сказать, — задумчиво заметил князь.

[¶52] “Oh—I didn’t like to disturb you, prince, in the midst of your private and doubtless most interesting personal reflections. Besides, I wanted to appear, myself, to have found nothing. I took the purse, and opened it, and counted the money, and shut it and put it down again under the chair.”

> Russian: — Побоялся лично обеспокоить, князь, при ваших личных и, может быть, чрезвычайных, так сказать, впечатлениях; а кроме того, я и сам-то-с принял вид, что как бы и не находил ничего. Бумажник развернул, осмотрел, потом закрыл да и опять под стул положил.

[¶53] “What in the world for?”

> Russian: — Да для чего же?

[¶54] “Oh, just out of curiosity,” said Lebedeff, rubbing his hands and sniggering.

> Russian: — Т-так-с; из дальнейшего любопытства-с, — хихикнул вдруг Лебедев, потирая руки.

[¶55] “What, it’s still there then, is it? Ever since the day before yesterday?” “Oh no! You see, I was half in hopes the general might find it. Because if I found it, why should not he too observe an object lying before his very eyes? I moved the chair several times so as to expose the purse to view, but the general never saw it. He is very absent just now, evidently. He talks and laughs and tells stories, and suddenly flies into a rage with me, goodness knows why.”

> Russian: — Так он и теперь там лежит, с третьего дня? — О нет-с; пролежал только сутки. Я, видите ли, отчасти хотел, чтоб и генерал отыскал-с. Потому что, если я наконец нашел, так почему же и генералу не заметить предмет, так сказать бросающийся в глаза, торчащий из-под стула. Я несколько раз поднимал этот стул и переставлял, так что бумажник уже совсем на виду оказывался, но генерал никак не замечал, и так продолжалось целые сутки. Очень уж он, видно, рассеян теперь, и не разберешь; говорит, рассказывает, смеется, хохочет, а то вдруг ужасно на меня рассердится, не знаю почему-с. Стали мы наконец выходить из комнаты, я дверь нарочно отпертою и оставляю; он таки поколебался, хотел что-то сказать, вероятно за бумажник с такими деньгами испугался, но ужасно вдруг рассердился и ничего не сказал-с; двух шагов по улице не прошли, он меня бросил и ушел в другую сторону. Вечером только в трактире сошлись.

[¶56] “Well, but—have you taken the purse away now?”

> Russian: — Но наконец вы все-таки взяли из-под стула бумажник?

[¶57] “No, it disappeared from under the chair in the night.”

> Russian: — Нет-с; в ту же ночь он из-под стула пропал-с.

[¶58] “Where is it now, then?”

> Russian: — Так где же он теперь-то?

[¶59] “Here,” laughed Lebedeff, at last, rising to his full height and looking pleasantly at the prince, “here, in the lining of my coat. Look, you can feel it for yourself, if you like!”

> Russian: — Да здесь-с, — засмеялся вдруг Лебедев, подымаясь во весь рост со стула и приятно смотря на князя, — очутился вдруг здесь, в поле собственного моего сюртука. Вот, извольте сами посмотреть, ощупайте-с.

[¶60] Sure enough there was something sticking out of the front of the coat—something large. It certainly felt as though it might well be the purse fallen through a hole in the pocket into the lining.

> Russian: Действительно, в левой поле сюртука, прямо спереди, на самом виду, образовался как бы целый мешок, и на ощупь тотчас же можно было угадать, что тут кожаный бумажник, провалившийся туда из прорвавшегося кармана.

[¶61] “I took it out and had a look at it; it’s all right. I’ve let it slip back into the lining now, as you see, and so I have been walking about ever since yesterday morning; it knocks against my legs when I walk along.”

> Russian: — Вынимал и смотрел-с, всё цело-с. Опять опустил и так со вчерашнего утра и хожу, в поле ношу, по ногам даже бьет.

[¶62] “H’m! and you take no notice of it?”

> Russian: — А вы и не примечаете?

[¶63] “Quite so, I take no notice of it. Ha, ha! and think of this, prince, my pockets are always strong and whole, and yet, here in one night, is a huge hole. I know the phenomenon is unworthy of your notice; but such is the case. I examined the hole, and I declare it actually looks as though it had been made with a pen-knife, a most improbable contingency.”

> Russian: — А я и не примечаю-с, хе-хе! И представьте себе, многоуважаемый князь, — хотя предмет и недостоин такого особенного внимания вашего, — всегда-то карманы у меня целехоньки, а тут вдруг в одну ночь такая дыра! Стал высматривать любопытнее, — как бы перочинным ножичком кто прорезал; невероятно почти-с?

[¶64] “And—and—the general?”

> Russian: — А... генерал?

[¶65] “Ah, very angry all day, sir; all yesterday and all today. He shows decided bacchanalian predilections at one time, and at another is tearful and sensitive, but at any moment he is liable to paroxysms of such rage that I assure you, prince, I am quite alarmed. I am not a military man, you know. Yesterday we were sitting together in the tavern, and the lining of my coat was—quite accidentally, of course—sticking out right in front. The general squinted at it, and flew into a rage. He never looks me quite in the face now, unless he is very drunk or maudlin; but yesterday he looked at me in such a way that a shiver went all down my back. I intend to find the purse tomorrow; but till then I am going to have another night of it with him.”

> Russian: — Целый день сердился, и вчера и сегодня; ужасно недоволен-с; то радостен и вакхичен даже до льстивости, то чувствителен даже до слез, а то вдруг рассердится, да так, что я даже и струшу-с, ей-богу-с; я, князь, все-таки человек не военный-с. Вчера в трактире сидим, а у меня как бы невзначай пола выставилась на самый вид, гора горой; косится он, сердится. Прямо в глаза он мне теперь давно уже не глядит-с, разве когда уж очень хмелен или расчувствуется; но вчера раза два так поглядел, что просто мороз по спине прошел. Я, впрочем, завтра намерен бумажник найти, а до завтра еще с ним вечерок погуляю.

[¶66] “What’s the good of tormenting him like this?” cried the prince.

> Russian: — За что вы так его мучаете? — вскричал князь.

[¶67] “I don’t torment him, prince, I don’t indeed!” cried Lebedeff, hotly. “I love him, my dear sir, I esteem him; and believe it or not, I love him all the better for this business, yes—and value him more.”

> Russian: — Не мучаю, князь, не мучаю, — с жаром подхватил Лебедев, — я искренно его люблю-с и... уважаю-с; а теперь, вот верьте не верьте, он еще дороже мне стал-с; еще более стал ценить-с!

[¶68] Lebedeff said this so seriously that the prince quite lost his temper with him.

> Russian: Лебедев проговорил всё это до того серьезно и искренно, что князь пришел даже в негодование.

[¶69] “Nonsense! love him and torment him so! Why, by the very fact that he put the purse prominently before you, first under the chair and then in your lining, he shows that he does not wish to deceive you, but is anxious to beg your forgiveness in this artless way. Do you hear? He is asking your pardon. He confides in the delicacy of your feelings, and in your friendship for him. And you can allow yourself to humiliate so thoroughly honest a man!”

> Russian: — Любите, а так мучаете! Помилуйте, да уж тем одним, что он так на вид положил вам пропажу, под стул да в сюртук, уж этим одним он вам прямо показывает, что не хочет с вами хитрить, а простодушно у вас прощения просит. Слышите: прощения просит! Он на деликатность чувств ваших, стало быть, надеется; стало быть, верит в дружбу вашу к нему. А вы до такого унижения доводите такого... честнейшего человека!

[¶70] “Thoroughly honest, quite so, prince, thoroughly honest!” said Lebedeff, with flashing eyes. “And only you, prince, could have found so very appropriate an expression. I honour you for it, prince. Very well, that’s settled; I shall find the purse now and not tomorrow. Here, I find it and take it out before your eyes! And the money is all right. Take it, prince, and keep it till tomorrow, will you? Tomorrow or next day I’ll take it back again. I think, prince, that the night after its disappearance it was buried under a bush in the garden. So I believe—what do you think of that?”

> Russian: — Честнейшего, князь, честнейшего! — подхватил Лебедев, сверкая глазами, — и именно только вы одни, благороднейший князь, в состоянии были такое справедливое слово сказать! За это-то я и предан вам даже до обожания-с, хоть и прогнил от разных пороков! Решено! Отыскиваю бумажник теперь же, сейчас же, а не завтра; вот, вынимаю его в ваших глазах-с; вот он; вот и деньги все налицо; вот, возьмите, благороднейший князь, возьмите и сохраните до завтра. Завтра или послезавтра возьму-с; а знаете, князь, очевидно, что у меня где-нибудь в садике, под камушком, пролежали в первую-то ночь пропажи-с; как вы думаете?

[¶71] “Well, take care you don’t tell him to his face that you have found the purse. Simply let him see that it is no longer in the lining of your coat, and form his own conclusions.”

> Russian: — Смотрите же, не говорите ему так прямо в глаза, что бумажник нашли. Пусть просто-запросто он увидит, что в поле больше нет ничего, и поймет.

[¶72] “Do you think so? Had I not just better tell him I have found it, and pretend I never guessed where it was?”

> Russian: — Так ли-с? Не лучше ли сказать, что нашел-с, и притвориться, что до сих пор не догадывался?

[¶73] “No, I don’t think so,” said the prince, thoughtfully; “it’s too late for that—that would be dangerous now. No, no! Better say nothing about it. Be nice with him, you know, but don’t show him—oh, _you_ know well enough—”

> Russian: — Н-нет, — задумался князь, — н-нет, теперь уже поздно; это опаснее; право, лучше не говорите! А с ним будьте ласковы, но... не слишком делайте вид, и... и... знаете...

[¶74] “I know, prince, of course I know, but I’m afraid I shall not carry it out; for to do so one needs a heart like your own. He is so very irritable just now, and so proud. At one moment he will embrace me, and the next he flies out at me and sneers at me, and then I stick the lining forward on purpose. Well, _au revoir_, prince, I see I am keeping you, and boring you, too, interfering with your most interesting private reflections.”

> Russian: — Знаю, князь, знаю, то есть знаю, что, пожалуй, и не выполню; ибо тут надо сердце такое, как ваше, иметь. Да к тому же и сам раздражителен и повадлив, слишком уж он свысока стал со мной иногда теперь обращаться; то хнычет и обнимается, а то вдруг начнет унижать и презрительно издеваться; ну, тут я возьму да нарочно полу-то и выставлю, хе-хе! До свиданья, князь, ибо очевидно задерживаю и мешаю, так сказать, интереснейшим чувствам...

[¶75] “Now, do be careful! Secrecy, as before!”

> Russian: — Но, ради бога, прежний секрет!

[¶76] “Oh, silence isn’t the word! Softly, softly!”

> Russian: — Тихими стопами-с, тихими стопами-с!

[¶77] But in spite of this conclusion to the episode, the prince remained as puzzled as ever, if not more so. He awaited next morning’s interview with the general most impatiently.

> Russian: Но хоть дело было и кончено, а князь остался озабочен чуть ли не более прежнего. Он с нетерпением ждал завтрашнего свидания с генералом.