---
title: "The Idiot · Идиот"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Eva Martin"
title_ru: "Идиот"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 43 of 50
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/43/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Eva Martin, The Idiot · Идиот, section 43. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/43/"
---

# The Idiot · Идиот

*Fyodor Dostoevsky, tr. Eva Martin*

Russian: Идиот, Фёдор Достоевский

Prince Myshkin, a truly good man, comes home to Petersburg: Dostoevsky’s novel in Russian, English and French.

## 43. Part Four · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/43/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/43/#p-N

[¶0] In point of fact, Varia had rather exaggerated the certainty of her news as to the prince’s betrothal to Aglaya. Very likely, with the perspicacity of her sex, she gave out as an accomplished fact what she felt was pretty sure to become a fact in a few days. Perhaps she could not resist the satisfaction of pouring one last drop of bitterness into her brother Gania’s cup, in spite of her love for him. At all events, she had been unable to obtain any definite news from the Epanchin girls—the most she could get out of them being hints and surmises, and so on. Perhaps Aglaya’s sisters had merely been pumping Varia for news while pretending to impart information; or perhaps, again, they had been unable to resist the feminine gratification of teasing a friend—for, after all this time, they could scarcely have helped divining the aim of her frequent visits.

> Russian: По правде, Варвара Ардалионовна в разговоре с братом несколько преувеличила точность своих известий о сватовстве князя за Аглаю Епанчину. Может быть, как прозорливая женщина, она предугадала то, что должно было случиться в близком будущем; может быть, огорчившись из-за разлетевшейся дымом мечты (в которую и сама, по правде, не верила), она, как человек, не могла отказать себе в удовольствии преувеличением беды подлить еще более яду в сердце брата, впрочем, искренно и сострадательно ею любимого. Но во всяком случае она не могла получить от подруг своих, Епанчиных, таких точных известий; были только намеки, недосказанные слова, умолчания, загадки. А может быть, сестры Аглаи и намеренно в чем-нибудь проболтались, чтоб и самим что-нибудь узнать от Варвары Ардалионовны; могло быть, наконец, и то, что и они не хотели отказать себе в женском удовольствии немного подразнить подругу, хотя бы и детства: не могли же они не усмотреть во столько времени хоть маленького краешка ее намерений.

[¶1] On the other hand, the prince, although he had told Lebedeff,—as we know, that nothing had happened, and that he had nothing to impart,—the prince may have been in error. Something strange seemed to have happened, without anything definite having actually happened. Varia had guessed that with her true feminine instinct.

> Russian: С другой стороны, и князь, хотя и совершенно был прав, уверяя Лебедева, что ничего не может сообщить ему и что с ним ровно ничего не случилось особенного, тоже, может быть, ошибался. Действительно, со всеми произошло как бы нечто очень странное: ничего не случилось и как будто в то же время и очень много случилось. Последнее-то и угадала Варвара Ардалионовна своим верным женским инстинктом.

[¶2] How or why it came about that everyone at the Epanchins’ became imbued with one conviction—that something very important had happened to Aglaya, and that her fate was in process of settlement—it would be very difficult to explain. But no sooner had this idea taken root, than all at once declared that they had seen and observed it long ago; that they had remarked it at the time of the “poor knight” joke, and even before, though they had been unwilling to believe in such nonsense. So said the sisters. Of course, Lizabetha Prokofievna had foreseen it long before the rest; her “heart had been sore” for a long while, she declared, and it was now so sore that she appeared to be quite overwhelmed, and the very thought of the prince became distasteful to her. There was a question to be decided—most important, but most difficult; so much so, that Mrs. Epanchin did not even see how to put it into words. Would the prince do or not? Was all this good or bad? If good (which might be the case, of course), _why_ good? If bad (which was hardly doubtful), _wherein_, especially, bad? Even the general, the paterfamilias, though astonished at first, suddenly declared that, “upon his honour, he really believed he had fancied something of the kind, after all. At first, it seemed a new idea, and then, somehow, it looked as familiar as possible.” His wife frowned him down there. This was in the morning; but in the evening, alone with his wife, he had given tongue again. “Well, really, you know”—(silence)—“of course, you know all this is very strange, if true, which I cannot deny; but”—(silence).—“But, on the other hand, if one looks things in the face, you know—upon my honour, the prince is a rare good fellow—and—and—and—well, his name, you know—your family name—all this looks well, and perpetuates the name and title and all that—which at this moment is not standing so high as it might—from one point of view—don’t you know? The world, the world is the world, of course—and people will talk—and—and—the prince has property, you know—if it is not very large—and then he—he—” (Continued silence, and collapse of the general.) Hearing these words from her husband, Lizabetha Prokofievna was driven beside herself.

> Russian: Как вышло, однако же, что у Епанчиных все вдруг разом задались одною и согласною мыслию о том, что с Аглаей произошло нечто капитальное и что решается судьба ее, — это очень трудно изложить в порядке. Но только что блеснула эта мысль, разом у всех, как тотчас же все разом и стали на том, что давно уже всё разглядели и всё это ясно предвидели; что всё ясно было еще с «бедного рыцаря», даже и раньше, только тогда еще не хотели верить в такую нелепость. Так утверждали сестры; конечно, и Лизавета Прокофьевна раньше всех всё предвидела и узнала, и давно уже у ней «болело сердце», но — давно ли, нет ли — теперь мысль о князе вдруг стала ей слишком не по нутру, собственно потому, что сбивала ее с толку. Тут предстоял вопрос, который надо было немедленно разрешить; но не только разрешить его нельзя было, а даже и вопроса-то бедная Лизавета Прокофьевна не могла поставить пред собой в полной ясности, как ни билась. Дело было трудное: «Хорош или не хорош князь? Хорошо всё это или не хорошо? Если не хорошо (что несомненно), то чем же именно не хорошо? А если, может быть, и хорошо (что тоже возможно), то чем же, опять, хорошо?» Сам отец семейства, Иван Федорович, был, разумеется, прежде всего удивлен, но потом вдруг сделал признание, что ведь, «ей-богу, и ему что-то в этом же роде всё это время мерещилось, нет-нет и вдруг как будто и померещится!». Он тотчас же умолк под грозным взглядом своей супруги, но умолк он утром, а вечером, наедине с супругой и принужденный опять говорить, вдруг и как бы с особенною бодростью выразил несколько неожиданных мыслей: «Ведь, в сущности, что ж?..». (Умолчание). «Конечно, всё это очень странно, если только правда, и что он не спорит, но...». (Опять умолчание). «А с другой стороны, если глядеть на вещи прямо, то князь ведь, ей-богу, чудеснейший парень, и... и, и — ну, наконец, имя же, родовое наше имя, всё это будет иметь вид, так сказать, поддержки родового имени, находящегося в унижении, в глазах света, то есть, смотря с этой точки зрения, то есть, потому... конечно, свет; свет есть свет; но всё же и князь не без состояния, хотя бы только даже и некоторого. У него есть... и... и... и...». (Продолжительное умолчание и решительная осечка). Выслушав супруга, Лизавета Прокофьевна вышла из всяких границ.

[¶3] According to her opinion, the whole thing had been one huge, fantastical, absurd, unpardonable mistake. “First of all, this prince is an idiot, and, secondly, he is a fool—knows nothing of the world, and has no place in it. Whom can he be shown to? Where can you take him to? What will old Bielokonski say? We never thought of such a husband as _that_ for our Aglaya!” Of course, the last argument was the chief one. The maternal heart trembled with indignation to think of such an absurdity, although in that heart there rose another voice, which said: “And _why_ is not the prince such a husband as you would have desired for Aglaya?” It was this voice which annoyed Lizabetha Prokofievna more than anything else.

> Russian: По ее мнению, всё происшедшее было «непростительным и даже преступным вздором, фантастическая картина, глупая и нелепая!». Прежде всего уж то, что «этот князишка — больной идиот, второе — дурак, ни света не знает, ни места в свете не имеет: кому его покажешь, куда приткнешь? Демократ какой-то непозволительный, даже и чинишка-то нет, и... и... что скажет Белоконская? Да и такого ли, такого ли мужа воображали и прочили мы Аглае?». Последний аргумент был, разумеется, самый главный. Сердце матери дрожало от этого помышления, кровью обливалось и слезами, хотя в то же время что-то и шевелилось внутри этого сердца, вдруг говорившее ей: «А чем бы князь не такой, какого вам надо?». Ну, вот эти-то возражения собственного сердца и были всего хлопотливее для Лизаветы Прокофьевны

[¶4] For some reason or other, the sisters liked the idea of the prince. They did not even consider it very strange; in a word, they might be expected at any moment to range themselves strongly on his side. But both of them decided to say nothing either way. It had always been noticed in the family that the stronger Mrs. Epanchin’s opposition was to any project, the nearer she was, in reality, to giving in. Alexandra, however, found it difficult to keep absolute silence on the subject. Long since holding, as she did, the post of “confidential adviser to mamma,” she was now perpetually called in council, and asked her opinion, and especially her assistance, in order to recollect “how on earth all this happened?” Why did no one see it? Why did no one say anything about it? What did all that wretched “poor knight” joke mean? Why was she, Lizabetha Prokofievna, driven to think, and foresee, and worry for everybody, while they all sucked their thumbs, and counted the crows in the garden, and did nothing? At first, Alexandra had been very careful, and had merely replied that perhaps her father’s remark was not so far out: that, in the eyes of the world, probably the choice of the prince as a husband for one of the Epanchin girls would be considered a very wise one. Warming up, however, she added that the prince was by no means a fool, and never had been; and that as to “place in the world,” no one knew what the position of a respectable person in Russia would imply in a few years—whether it would depend on successes in the government service, on the old system, or what. To all this her mother replied that Alexandra was a freethinker, and that all this was due to that “cursed woman’s rights question.” Half an hour after this conversation, she went off to town, and thence to the Kammenny Ostrof, [“Stone Island,” a suburb and park of St. Petersburg] to see Princess Bielokonski, who had just arrived from Moscow on a short visit. The princess was Aglaya’s godmother.

> Russian: Сестрам Аглаи почему-то понравилась мысль о князе; даже казалась не очень и странною; одним словом, они вдруг могли очутиться даже совсем на его стороне. Но обе они решились молчать. Раз навсегда замечено было в семействе, что, чем упорнее и настойчивее возрастали иногда, в каком-нибудь общем и спорном семейном пункте, возражения и отпоры Лизаветы Прокофьевны, тем более это могло служить для всех признаком, что она, может быть, уж и соглашается с этим пунктом. Но Александре Ивановне нельзя было, впрочем, совершенно умолкнуть. Давно уже признав ее за свою советницу, мамаша поминутно призывала ее теперь и требовала ее мнений, а главное — воспоминаний, то есть: «Как же это всё случилось? Почему этого никто не видал? Почему тогда не говорили? Что означал тогда этот скверный „бедный рыцарь“? Почему она одна, Лизавета Прокофьевна, осуждена обо всех заботиться, всё замечать и предугадывать, а все прочие — одних ворон считать?» и пр., и пр. Александра Ивановна сначала была осторожна и заметила только, что ей кажется довольно верною идея папаши о том, что, в глазах света, может показаться очень удовлетворительным выбор князя Мышкина в мужья для одной из Епанчиных. Мало-помалу, разгорячившись, она прибавила даже, что князь вовсе не «дурачок» и никогда таким не был, а насчет значения, — то ведь еще бог знает, в чем будет полагаться, через несколько лет, значение порядочного человека у нас в России: в прежних ли обязательных успехах по службе или в чем другом? На всё это мамаша немедленно отчеканила, что Александра «вольнодумка и что всё это их проклятый женский вопрос». Затем чрез полчаса отправилась в город, а оттуда на Каменный остров, чтобы застать Белоконскую, как нарочно в то время случившуюся в Петербурге, но скоро, впрочем, отъезжавшую. Белоконская была крестною матерью Аглаи.

[¶5] “Old Bielokonski” listened to all the fevered and despairing lamentations of Lizabetha Prokofievna without the least emotion; the tears of this sorrowful mother did not evoke answering sighs—in fact, she laughed at her. She was a dreadful old despot, this princess; she could not allow equality in anything, not even in friendship of the oldest standing, and she insisted on treating Mrs. Epanchin as her _protégée_, as she had been thirty-five years ago. She could never put up with the independence and energy of Lizabetha’s character. She observed that, as usual, the whole family had gone much too far ahead, and had converted a fly into an elephant; that, so far as she had heard their story, she was persuaded that nothing of any seriousness had occurred; that it would surely be better to wait until something _did_ happen; that the prince, in her opinion, was a very decent young fellow, though perhaps a little eccentric, through illness, and not quite as weighty in the world as one could wish. The worst feature was, she said, Nastasia Philipovna. Lizabetha Prokofievna well understood that the old lady was angry at the failure of Evgenie Pavlovitch—her own recommendation. She returned home to Pavlofsk in a worse humour than when she left, and of course everybody in the house suffered. She pitched into everyone, because, she declared, they had ‘gone mad.’ Why were things always mismanaged in her house? Why had everybody been in such a frantic hurry in this matter? So far as she could see, nothing whatever had happened. Surely they had better wait and see what was to happen, instead of making mountains out of molehills.

> Russian: «Старуха» Белоконская выслушала все лихорадочные и отчаянные признания Лизаветы Прокофьевны и нисколько не тронулась слезами сбитой с толку матери семейства, даже посмотрела на нее насмешливо. Это была страшная деспотка; в дружбе, даже в самой старинной, не могла терпеть равенства, а на Лизавету Прокофьевну смотрела решительно как на свою protégée, как и тридцать пять лет назад, и никак не могла примириться с резкостью и самостоятельностью ее характера. Она заметила между прочим, что, «кажется, они там все, по своей всегдашней привычке, слишком забежали вперед и из мухи сочинили слона; что сколько она ни вслушивалась, не убедилась, чтоб у них действительно произошло что-нибудь серьезное; что не лучше ли подождать, пока что-нибудь еще выйдет; что князь, по ее мнению, порядочный молодой человек, хотя больной, странный и слишком уж незначительный. Хуже всего, что он любовницу открыто содержит». Лизавета Прокофьевна очень хорошо поняла, что Белоконская немного сердита за неуспех Евгения Павловича, ею отрекомендованного. Воротилась она к себе в Павловск еще в большем раздражении, чем когда поехала, и тотчас же всем досталось, главное, за то, что «с ума сошли», что ни у кого решительно так не ведутся дела, только у них одних; «чего заторопились? Что вышло? Сколько я ни всматриваюсь, никак не могу заключить, что действительно что-нибудь вышло! Подождите, пока еще выйдет! Мало ли что Ивану Федоровичу могло померещиться, не из мухи же делать слона?» и пр., и пр.

[¶6] And so the conclusion of the matter was that it would be far better to take it quietly, and wait coolly to see what would turn up. But, alas! peace did not reign for more than ten minutes. The first blow dealt to its power was in certain news communicated to Lizabetha Prokofievna as to events which had happened during her trip to see the princess. (This trip had taken place the day after that on which the prince had turned up at the Epanchins at nearly one o’clock at night, thinking it was nine.) The sisters replied candidly and fully enough to their mother’s impatient questions on her return. They said, in the first place, that nothing particular had happened since her departure; that the prince had been, and that Aglaya had kept him waiting a long while before she appeared—half an hour, at least; that she had then come in, and immediately asked the prince to have a game of chess; that the prince did not know the game, and Aglaya had beaten him easily; that she had been in a wonderfully merry mood, and had laughed at the prince, and chaffed him so unmercifully that one was quite sorry to see his wretched expression. She had then asked him to play cards—the game called “little fools.” At this game the tables were turned completely, for the prince had shown himself a master at it. Aglaya had cheated and changed cards, and stolen others, in the most bare-faced way, but, in spite of everything the prince had beaten her hopelessly five times running, and she had been left “little fool” each time. Aglaya then lost her temper, and began to say such awful things to the prince that he laughed no more, but grew dreadfully pale, especially when she said that she should not remain in the house with him, and that he ought to be ashamed of coming to their house at all, especially at night, “_after all that had happened_.” So saying, she had left the room, banging the door after her, and the prince went off, looking as though he were on his way to a funeral, in spite of all their attempts at consolation. Suddenly, a quarter of an hour after the prince’s departure, Aglaya had rushed out of her room in such a hurry that she had not even wiped her eyes, which were full of tears. She came back because Colia had brought a hedgehog. Everybody came in to see the hedgehog. In answer to their questions Colia explained that the hedgehog was not his, and that he had left another boy, Kostia Lebedeff, waiting for him outside. Kostia was too shy to come in, because he was carrying a hatchet; they had bought the hedgehog and the hatchet from a peasant whom they had met on the road. He had offered to sell them the hedgehog, and they had paid fifty copecks for it; and the hatchet had so taken their fancy that they had made up their minds to buy it of their own accord. On hearing this, Aglaya urged Colia to sell her the hedgehog; she even called him “dear Colia,” in trying to coax him. He refused for a long time, but at last he could hold out no more, and went to fetch Kostia Lebedeff. The latter appeared, carrying his hatchet, and covered with confusion. Then it came out that the hedgehog was not theirs, but the property of a schoolmate, one Petroff, who had given them some money to buy Schlosser’s History for him, from another schoolfellow who at that moment was driven to raising money by the sale of his books. Colia and Kostia were about to make this purchase for their friend when chance brought the hedgehog to their notice, and they had succumbed to the temptation of buying it. They were now taking Petroff the hedgehog and hatchet which they had bought with his money, instead of Schlosser’s History. But Aglaya so entreated them that at last they consented to sell her the hedgehog. As soon as she had got possession of it, she put it in a wicker basket with Colia’s help, and covered it with a napkin. Then she said to Colia: “Go and take this hedgehog to the prince from me, and ask him to accept it as a token of my profound respect.” Colia joyfully promised to do the errand, but he demanded explanations. “What does the hedgehog mean? What is the meaning of such a present?” Aglaya replied that it was none of his business. “I am sure that there is some allegory about it,” Colia persisted. Aglaya grew angry, and called him “a silly boy.” “If I did not respect all women in your person,” replied Colia, “and if my own principles would permit it, I would soon prove to you, that I know how to answer such an insult!” But, in the end, Colia went off with the hedgehog in great delight, followed by Kostia Lebedeff. Aglaya’s annoyance was soon over, and seeing that Colia was swinging the hedgehog’s basket violently to and fro, she called out to him from the verandah, as if they had never quarrelled: “Colia, dear, please take care not to drop him!” Colia appeared to have no grudge against her, either, for he stopped, and answered most cordially: “No, I will not drop him! Don’t be afraid, Aglaya Ivanovna!” After which he went on his way. Aglaya burst out laughing and ran up to her room, highly delighted. Her good spirits lasted the whole day.

> Russian: Выходило, стало быть, что надобно успокоиться, смотреть хладнокровно и ждать. Но увы, спокойствие не продержалось и десяти минут. Первый удар хладнокровию был нанесен известиями о том, что произошло во время отсутствия мамаши на Каменный остров. (Поездка Лизаветы Прокофьевны происходила на другое же утро после того, как князь, накануне, приходил в первом часу вместо десятого). Сестры на нетерпеливые расспросы мамаши отвечали очень подробно, и, во-первых, что «ровно ничего, кажется, без нее не случилось», что князь приходил, что Аглая долго к нему не выходила, с полчаса, потом вышла и, как вышла, тотчас же предложила князю играть в шахматы; что в шахматы князь и ступить не умеет, и Аглая его тотчас же победила; стала очень весела и ужасно стыдила князя за его неуменье, ужасно смеялась над ним, так что на князя жалко стало смотреть. Потом предложила играть в карты, в дураки. Но тут вышло совсем наоборот: князь оказался в дураки такой силы, как... как профессор; играл мастерски; уж Аглая и плутовала, и карты подменяла, и в глазах у него же взятки воровала, а все-таки он каждый раз оставлял ее в дурах; раз пять сряду. Аглая взбесилась ужасно, даже совсем забылась; наговорила князю таких колкостей и дерзостей, что он уже перестал и смеяться, и совсем побледнел, когда она сказала ему наконец, что «нога ее не будет в этой комнате, пока он тут будет сидеть, и что даже бессовестно с его стороны к ним ходить, да еще по ночам, в первом часу, _после всего, что случилось»._ Затем хлопнула дверью и вышла. Князь ушел как с похорон, несмотря на все их утешения. Вдруг, четверть часа спустя как ушел князь, Аглая сбежала сверху на террасу, и с такою поспешностью, что даже глаз не вытерла, а глаза у ней были заплаканы; сбежала же потому, что пришел Коля и принес ежа. Все они стали смотреть ежа; на вопросы их Коля объяснил, что еж не его, а что он идет теперь вместе с товарищем, другим гимназистом, Костей Лебедевым, который остался на улице и стыдится войти, потому что несет топор; что и ежа и топор они купили сейчас у встречного мужика. Ежа мужик продавал и взял за него пятьдесят копеек, а топор они уже сами уговорили его продать, потому что кстати, да и очень уж хороший топор. Тут вдруг Аглая начала ужасно приставать к Коле, чтоб он ей сейчас же продал ежа, из себя выходила, даже «милым» назвала Колю. Коля долго не соглашался, но наконец не выдержал и позвал Костю Лебедева, который действительно вошел с топором и очень сконфузился. Но тут вдруг оказалось, что еж вовсе не их, а принадлежит какому-то третьему мальчику, Петрову, который дал им обоим денег, чтобы купили ему у какого-то четвертого мальчика «Историю» Шлоссера, которую тот, нуждаясь в деньгах, выгодно продавал; что они пошли покупать «Историю» Шлоссера, но не утерпели и купили ежа, так что, стало быть, и еж и топор принадлежат тому третьему мальчику, которому они их теперь и несут вместо «Истории» Шлоссера. Но Аглая так приставала, что наконец решились и продали ей ежа. Как только Аглая получила ежа, тотчас же уложила его с помощью Коли в плетеную корзинку, накрыла салфеткой и стала просить Колю, чтоб он сейчас же, и никуда не заходя, отнес ежа к князю, от ее имени, с просьбой принять в «знак глубочайшего ее уважения». Коля с радостию согласился и дал слово, что доставит, но стал немедленно приставать: «Что означает еж и подобный подарок?». Аглая отвечала ему, что не его дело. Он отвечал, что, убежден, тут заключается аллегория. Аглая рассердилась и отрезала ему, что он мальчишка, и больше ничего. Коля тотчас же возразил ей, что если б он не уважал в ней женщину и, сверх того, свои убеждения, то немедленно доказал бы ей, что умеет ответить на подобное оскорбление. Кончилось, впрочем, тем, что Коля все-таки с восторгом пошел относить ежа, а за ним бежал и Костя Лебедев; Аглая не вытерпела и, видя, что Коля слишком махает корзинкой, закричала ему вслед с террасы: «Пожалуйста, Коля, не выроните, голубчик!» — точно с ним и не бранилась сейчас; Коля остановился и тоже, точно и не бранился, закричал с величайшею готовностью: «Нет, не выроню, Аглая Ивановна. Будьте совершенно покойны!» — и побежал опять сломя голову. Аглая после того расхохоталась ужасно, и побежала к себе чрезвычайно довольная, и весь день потом была очень веселая.

[¶7] All this filled poor Lizabetha’s mind with chaotic confusion. What on earth did it all mean? The most disturbing feature was the hedgehog. What was the symbolic signification of a hedgehog? What did they understand by it? What underlay it? Was it a cryptic message? Poor General Epanchin “put his foot in it” by answering the above questions in his own way. He said there was no cryptic message at all. As for the hedgehog, it was just a hedgehog, which meant nothing—unless, indeed, it was a pledge of friendship,—the sign of forgetting of offences and so on. At all events, it was a joke, and, of course, a most pardonable and innocent one.

> Russian: Такое известие совершенно ошеломило Лизавету Прокофьевну. Кажется, что бы? Но уж такое, видно, пришло настроение. Тревога ее была возбуждена в чрезвычайной степени, и главное — еж; что означает еж? Что тут условлено? Что тут подразумевается? Какой это знак? Что за телеграмма? К тому же бедный Иван Федорович, случившийся тут же при допросе, совершенно испортил всё дело ответом. По его мнению, телеграммы тут не было никакой, а что еж — «просто еж, и только, — разве означает, кроме того, дружество, забвение обид и примирение, одним словом, всё это шалость, но во всяком случае невинная и простительная».

[¶8] We may as well remark that the general had guessed perfectly accurately. The prince, returning home from the interview with Aglaya, had sat gloomy and depressed for half an hour. He was almost in despair when Colia arrived with the hedgehog. Then the sky cleared in a moment. The prince seemed to arise from the dead; he asked Colia all about it, made him repeat the story over and over again, and laughed and shook hands with the boys in his delight. It seemed clear to the prince that Aglaya forgave him, and that he might go there again this very evening; and in his eyes that was not only the main thing, but everything in the world.

> Russian: В скобках заметим, что он угадал совершенно. Князь, воротившись домой от Аглаи, осмеянный и изгнанный ею, сидел уже с полчаса в самом мрачном отчаянии, когда вдруг явился Коля с ежом. Тотчас же прояснилось небо; князь точно из мертвых воскрес; расспрашивал Колю, висел над каждым словом его, переспрашивал по десяти раз, смеялся как ребенок и поминутно пожимал руки обоим смеющимся и ясно смотревшим на него мальчикам. Выходило, стало быть, что Аглая прощает и князю опять можно идти к ней сегодня же вечером, а для него это было не только главное, а даже и всё.

[¶9] “What children we are still, Colia!” he cried at last, enthusiastically,—“and how delightful it is that we can be children still!”

> Russian: — Какие мы еще дети, Коля! и... и... как это хорошо, что мы дети! — с упоением воскликнул он наконец.

[¶10] “Simply—my dear prince,—simply she is in love with you,—that’s the whole of the secret!” replied Colia, with authority.

> Russian: — Просто-запросто она в вас влюблена, князь, и больше ничего! — с авторитетом и внушительно ответил Коля.

[¶11] The prince blushed, but this time he said nothing. Colia burst out laughing and clapped his hands. A minute later the prince laughed too, and from this moment until the evening he looked at his watch every other minute to see how much time he had to wait before evening came.

> Russian: Князь вспыхнул, но на этот раз не сказал ни слова, n Коля только хохотал и хлопал в ладоши; минуту спустя рассмеялся и князь, а потом до самого вечера каждые пять минут смотрел на часы, много ли прошло и много ли до вечера остается.

[¶12] But the situation was becoming rapidly critical. Mrs. Epanchin could bear her suspense no longer, and in spite of the opposition of husband and daughters, she sent for Aglaya, determined to get a straightforward answer out of her, once for all. “Otherwise,” she observed hysterically, “I shall die before evening.” It was only now that everyone realized to what a ridiculous dead-lock the whole matter had been brought. Excepting feigned surprise, indignation, laughter, and jeering—both at the prince and at everyone who asked her questions,—nothing could be got out of Aglaya. Lizabetha Prokofievna went to bed and only rose again in time for tea, when the prince might be expected. She awaited him in trembling agitation; and when he at last arrived she nearly went off into hysterics.

> Russian: Но настроение взяло верх: Лизавета Прокофьевна наконец не выдержала и поддалась истерической минуте. Несмотря на все возражения супруга и дочерей, она немедленно послала за Аглаей, с тем чтоб уж задать ей последний вопрос и от нее получить самый ясный и последний ответ. «Чтобы всё это разом и покончить, и с плеч долой, так чтоб уж и не поминать!». «Иначе, — объявила она, — я и до вечера не доживу!». И тут только все догадались, до какой бестолковщины довели дело. Кроме притворного удивления, негодования, хохота и насмешек над князем и надо всеми допрашивавшими, — ничего от Аглаи не добились. Лизавета Прокофьевна слегла в постель и вышла только к чаю, к тому времени, когда ожидали князя. Князя она ожидала с трепетом, и, когда он явился, с нею чуть не сделалась истерика.

[¶13] Muishkin himself came in very timidly. He seemed to feel his way, and looked in each person’s eyes in a questioning way,—for Aglaya was absent, which fact alarmed him at once. This evening there were no strangers present—no one but the immediate members of the family. Prince S. was still in town, occupied with the affairs of Evgenie Pavlovitch’s uncle. “I wish at least _he_ would come and say something!” complained poor Lizabetha Prokofievna. The general sat still with a most preoccupied air. The sisters were looking very serious and did not speak a word, and Lizabetha Prokofievna did not know how to commence the conversation. At length she plunged into an energetic and hostile criticism of railways, and glared at the prince defiantly. Alas Aglaya still did not come—and the prince was quite lost. He had the greatest difficulty in expressing his opinion that railways were most useful institutions,—and in the middle of his speech Adelaida laughed, which threw him into a still worse state of confusion. At this moment in marched Aglaya, as calm and collected as could be. She gave the prince a ceremonious bow and solemnly took up a prominent position near the big round table. She looked at the prince questioningly. All present realized that the moment for the settlement of perplexities had arrived.

> Russian: А князь и сам вошел робко, чуть не ощупью, странно улыбаясь, засматривая всем в глаза и всем как бы задавая вопрос, потому что Аглаи опять не было в комнате, чего он тотчас же испугался. В этот вечер никого не было посторонних, одни только члены семейства. Князь Щ. был еще в Петербурге, по поводу дела о дяде Евгения Павловича. «Хоть бы он-то случился и что-нибудь сказал», — горевала о нем Лизавета Прокофьевна. Иван Федорович сидел с чрезвычайно озабоченною миной; сестры были серьезны и, как нарочно, молчали. Лизавета Прокофьевна не знала, с чего начать разговор. Наконец вдруг энергически выбранила железную дорогу и посмотрела на князя с решительным вызовом. Увы! Аглая не выходила, и князь пропадал. Чуть лепеча и потерявшись, он было выразил мнение, что починить дорогу чрезвычайно полезно, но Аделаида вдруг засмеялась, и князь опять уничтожился. В это-то самое мгновение и вошла Аглая спокойно и важно, церемонно отдала князю поклон и торжественно заняла самое видное место у круглого стола. Она вопросительно посмотрела на князя. Все поняли, что настало разрешение всех недоумений.

[¶14] “Did you get my hedgehog?” she inquired, firmly and almost angrily.

> Russian: — Получили вы моего ежа? — твердо и почти сердито спросила она.

[¶15] “Yes, I got it,” said the prince, blushing.

> Russian: — Получил, — ответил князь краснея и замирая.

[¶16] “Tell us now, at once, what you made of the present? I must have you answer this question for mother’s sake; she needs pacifying, and so do all the rest of the family!”

> Russian: — Объясните же немедленно, что вы об этом думаете? Это необходимо для спокойствия мамаши и всего нашего семейства.

[¶17] “Look here, Aglaya—” began the general.

> Russian: — Послушай, Аглая... — забеспокоился вдруг генерал.

[¶18] “This—this is going beyond all limits!” said Lizabetha Prokofievna, suddenly alarmed.

> Russian: — Это, это из всяких границ! — испугалась вдруг чего-то Лизавета Прокофьевна.

[¶19] “It is not in the least beyond all limits, mamma!” said her daughter, firmly. “I sent the prince a hedgehog this morning, and I wish to hear his opinion of it. Go on, prince.”

> Russian: — Никаких всяких границ тут нету, maman, — строго и тотчас же ответила дочка. — Я сегодня послала князю ежа и желаю знать его мнение. Что же, князь?

[¶20] “What—what sort of opinion, Aglaya Ivanovna?”

> Russian: — То есть какое мнение, Аглая Ивановна?

[¶21] “About the hedgehog.”

> Russian: — Об еже.

[¶22] “That is—I suppose you wish to know how I received the hedgehog, Aglaya Ivanovna,—or, I should say, how I regarded your sending him to me? In that case, I may tell you—in a word—that I—in fact—”

> Russian: — То есть... я думаю, Аглая Ивановна, что вы хотите узнать, как я принял... ежа... или, лучше сказать, как я взглянул... на эту присылку... ежа, то есть... в таком случае, я полагаю, что... одним словом...

[¶23] He paused, breathless.

> Russian: Он задохся и умолк.

[¶24] “Come—you haven’t told us much!” said Aglaya, after waiting some five seconds. “Very well, I am ready to drop the hedgehog, if you like; but I am anxious to be able to clear up this accumulation of misunderstandings. Allow me to ask you, prince,—I wish to hear from you, personally—are you making me an offer, or not?”

> Russian: — Ну, не много сказали, — подождала секунд пять Аглая. — Хорошо, я согласна оставить ежа; но я очень рада, что могу наконец покончить все накопившиеся недоумения. Позвольте наконец узнать от вас самого и лично: сватаетесь вы за меня или нет?

[¶25] “Gracious heavens!” exclaimed Lizabetha Prokofievna. The prince started. The general stiffened in his chair; the sisters frowned.

> Russian: — Ах, господи! — вырвалось у Лизаветы Прокофьевны. Князь вздрогнул и отшатнулся; Иван Федорович остолбенел; сестры нахмурились.

[¶26] “Don’t deceive me now, prince—tell the truth. All these people persecute me with astounding questions—about you. Is there any ground for all these questions, or not? Come!”

> Russian: — Не лгите, князь, говорите правду. Из-за вас меня преследуют странными допросами; имеют же эти допросы какое-нибудь основание? Ну!

[¶27] “I have not asked you to marry me yet, Aglaya Ivanovna,” said the prince, becoming suddenly animated; “but you know yourself how much I love you and trust you.”

> Russian: — Я за вас не сватался, Аглая Ивановна, — проговорил князь, вдруг оживляясь, — но... вы знаете сами, как я люблю вас и верю в вас... даже теперь...

[¶28] “No—I asked you this—answer this! Do you intend to ask for my hand, or not?”

> Russian: — Я вас спрашивала: просите вы моей руки или лет?

[¶29] “Yes—I do ask for it!” said the prince, more dead than alive now.

> Russian: — Прошу, — замирая ответил князь.

[¶30] There was a general stir in the room.

> Russian: Последовало общее и сильное движение.

[¶31] “No—no—my dear girl,” began the general. “You cannot proceed like this, Aglaya, if that’s how the matter stands. It’s impossible. Prince, forgive it, my dear fellow, but—Lizabetha Prokofievna!”—he appealed to his spouse for help—“you must really—” “Not I—not I! I retire from all responsibility,” said Lizabetha Prokofievna, with a wave of the hand.

> Russian: — Всё это не так, милый друг, — проговорил Иван Федорович, сильно волнуясь, — это... это почти невозможно, если это так, Глаша... Извините, князь, извините, дорогой мой!.. Лизавета Прокофьевна! — обратился он к супруге за помощью, — надо бы... вникнуть...

[¶32] “Allow me to speak, please, mamma,” said Aglaya. “I think I ought to have something to say in the matter. An important moment of my destiny is about to be decided”—(this is how Aglaya expressed herself)—“and I wish to find out how the matter stands, for my own sake, though I am glad you are all here. Allow me to ask you, prince, since you cherish those intentions, how you consider that you will provide for my happiness?”

> Russian: — Я отказываюсь, я отказываюсь! — замахала руками Лизавета Прокофьевна. — Позвольте же, maman, и мне говорить; ведь я и сама в таком деле что-нибудь значу: решается чрезвычайная минута судьбы моей (Аглая именно так и выразилась), и я хочу узнать сама, и, кроме того, рада, что при всех... Позвольте же спросить вас, князь, если вы «питаете такие намерения», то чем же вы именно полагаете составить мое счастье?

[¶33] “I—I don’t quite know how to answer your question, Aglaya Ivanovna. What is there to say to such a question? And—and must I answer?”

> Russian: — Я не знаю, право, Аглая Ивановна, как вам ответить; тут... тут что же отвечать? Да и... надо ли?

[¶34] “I think you are rather overwhelmed and out of breath. Have a little rest, and try to recover yourself. Take a glass of water, or—but they’ll give you some tea directly.”

> Russian: — Вы, кажется, сконфузились и задыхаетесь; отдохните немного и соберитесь с новыми силами; выпейте стакан воды; впрочем, вам сейчас чаю дадут.

[¶35] “I love you, Aglaya Ivanovna,—I love you very much. I love only you—and—please don’t jest about it, for I do love you very much.”

> Russian: — Я вас люблю, Аглая Ивановна, я вас очень люблю; я одну вас люблю и... не шутите, пожалуйста, я вас очень люблю.

[¶36] “Well, this matter is important. We are not children—we must look into it thoroughly. Now then, kindly tell me—what does your fortune consist of?”

> Russian: — Но, однако же, это дело важное; мы не дети, и надо взглянуть положительно... Потрудитесь теперь объяснить, в чем заключается ваше состояние?

[¶37] “No—Aglaya—come, enough of this, you mustn’t behave like this,” said her father, in dismay.

> Russian: — Ну-ну-ну, Аглая. Что ты! Это не так, не так... — испуганно бормотал Иван Федорович.

[¶38] “It’s disgraceful,” said Lizabetha Prokofievna in a loud whisper.

> Russian: — Позор! — громко прошептала Лизавета Прокофьевна.

[¶39] “She’s mad—quite!” said Alexandra.

> Russian: — С ума сошла! — также громко прошептала Александра.

[¶40] “Fortune—money—do you mean?” asked the prince in some surprise.

> Russian: — Состояние... то есть деньги? — удивился князь.

[¶41] “Just so.”

> Russian: — Именно.

[¶42] “I have now—let’s see—I have a hundred and thirty-five thousand roubles,” said the prince, blushing violently.

> Russian: — У меня... у меня теперь сто тридцать пять тысяч, — пробормотал князь закрасневшись.

[¶43] “Is that all, really?” said Aglaya, candidly, without the slightest show of confusion. “However, it’s not so bad, especially if managed with economy. Do you intend to serve?”

> Russian: — Только-то? — громко и откровенно удивилась Аглая, нисколько не краснея. — Впрочем, ничего; особенно если с экономией... Намерены служить?

[¶44] “I—I intended to try for a certificate as private tutor.”

> Russian: — Я хотел держать экзамен на домашнего учителя...

[¶45] “Very good. That would increase our income nicely. Have you any intention of being a Kammer-junker?”

> Russian: — Очень кстати; конечно, это увеличит наши средства. Полагаете вы быть камер-юнкером?

[¶46] “A Kammer-junker? I had not thought of it, but—”

> Russian: — Камер-юнкером? Я никак этого не воображал, но...

[¶47] But here the two sisters could restrain themselves no longer, and both of them burst into irrepressible laughter. Adelaida had long since detected in Aglaya’s features the gathering signs of an approaching storm of laughter, which she restrained with amazing self-control. Aglaya looked menacingly at her laughing sisters, but could not contain herself any longer, and the next minute she too had burst into an irrepressible, and almost hysterical, fit of mirth. At length she jumped up, and ran out of the room.

> Russian: Но тут не утерпели обе сестры и прыснули со смеху. Аделаида давно уже заметила в подергивающихся чертах лица Аглаи признаки быстрого и неудержимого смеха, который она сдерживала покамест изо всей силы. Аглая грозно было посмотрела на рассмеявшихся сестер, но и секунды сама не выдержала и залилась самым сумасшедшим, почти истерическим хохотом; наконец вскочила и выбежала из комнаты.

[¶48] “I knew it was all a joke!” cried Adelaida. “I felt it ever since—since the hedgehog.” “No, no! I cannot allow this,—this is a little too much,” cried Lizabetha Prokofievna, exploding with rage, and she rose from her seat and followed Aglaya out of the room as quickly as she could. The two sisters hurriedly went after her. The prince and the general were the only two persons left in the room.

> Russian: — Я так и знала, что один только смех, и больше ничего! — вскричала Аделаида, — с самого начала, с ежа. — Нет, вот этого уж не позволю, не позволю! — вскипела вдруг гневом Лизавета Прокофьевна и быстро устремилась вслед за Аглаей. За нею тотчас же побежали и сестры. В комнате остались только князь и отец семейства.

[¶49] “It’s—it’s really—now could you have imagined anything like it, Lef Nicolaievitch?” cried the general. He was evidently so much agitated that he hardly knew what he wished to say. “Seriously now, seriously I mean—”

> Russian: — Это, это... мог ты вообразить что-нибудь подобное, Лев Николаич? — резко вскричал генерал, видимо сам не понимая, что хочет сказать, — нет, серьезно, серьезно говоря?

[¶50] “I only see that Aglaya Ivanovna is laughing at me,” said the poor prince, sadly.

> Russian: — Я вижу, что Аглая Ивановна надо мной смеялась, — грустно ответил князь.

[¶51] “Wait a bit, my boy, I’ll just go—you stay here, you know. But do just explain, if you can, Lef Nicolaievitch, how in the world has all this come about? And what does it all mean? You must understand, my dear fellow; I am a father, you see, and I ought to be allowed to understand the matter—do explain, I beg you!”

> Russian: — Подожди, брат; я пойду, а ты подожди... потому... объясни мне хоть ты, Лев Николаич, хоть ты: как всё это случилось и что всё это означает, во всем, так сказать, его целом? Согласись, брат, сам, — я отец; все-таки ведь отец же, потому я ничего не понимаю; так хоть ты-то объясни!

[¶52] “I love Aglaya Ivanovna—she knows it,—and I think she must have long known it.”

> Russian: — Я люблю Аглаю Ивановну; она это знает и... давно, кажется, знает.

[¶53] The general shrugged his shoulders.

> Russian: Генерал вскинул плечами.

[¶54] “Strange—it’s strange,” he said, “and you love her very much?”

> Russian: — Странно, странно... и очень любишь?

[¶55] “Yes, very much.”

> Russian: — Очень люблю.

[¶56] “Well—it’s all most strange to me. That is—my dear fellow, it is such a surprise—such a blow—that... You see, it is not your financial position (though I should not object if you were a bit richer)—I am thinking of my daughter’s happiness, of course, and the thing is—are you able to give her the happiness she deserves? And then—is all this a joke on her part, or is she in earnest? I don’t mean on your side, but on hers.”

> Russian: — Странно, странно это мне всё. То есть такой сюрприз и удар, что... Видишь ли, милый, я не насчет состояния (хоть и ожидал, что у тебя побольше), но... мне счастье дочери... наконец... способен ли ты, так сказать, составить это... счастье-то? И... и... что это: шутка или правда с ее-то стороны? То есть не с твоей, а с ее стороны?

[¶57] At this moment Alexandra’s voice was heard outside the door, calling out “Papa!”

> Russian: Из-за дверей раздался голос Александры Ивановны: звали папашу.

[¶58] “Wait for me here, my boy—will you? Just wait and think it all over, and I’ll come back directly,” he said hurriedly, and made off with what looked like the rapidity of alarm in response to Alexandra’s call.

> Russian: — Подожди, брат, подожди! Подожди и обдумай, а я сейчас... — проговорил он второпях и почти испуганно устремился на зов Александры.

[¶59] He found the mother and daughter locked in one another’s arms, mingling their tears. These were the tears of joy and peace and reconciliation. Aglaya was kissing her mother’s lips and cheeks and hands; they were hugging each other in the most ardent way.

> Russian: Он застал супругу и дочку в объятиях одну у другой и обливавших друг друга слезами. Это были слезы счастья, умиления и примирения. Аглая целовала у матери руки, щеки, губы; обе горячо прижимались друг к дружке.

[¶60] “There, look at her now—Ivan Fedorovitch! Here she is—all of her! This is our _real_ Aglaya at last!” said Lizabetha Prokofievna.

> Russian: — Ну вот, погляди на нее, Иван Федорыч, вот она вся теперь! — сказала Лизавета Прокофьевна.

[¶61] Aglaya raised her happy, tearful face from her mother’s breast, glanced at her father, and burst out laughing. She sprang at him and hugged him too, and kissed him over and over again. She then rushed back to her mother and hid her face in the maternal bosom, and there indulged in more tears. Her mother covered her with a corner of her shawl.

> Russian: Аглая отвернула свое счастливое и заплаканное личико от мамашиной груди, взглянула на папашу, громко рассмеялась, прыгнула к нему, крепко обняла его и несколько раз поцеловала. Затем опять бросилась к мамаше и совсем уже спряталась лицом на ее груди, чтоб уж никто не видал, и тотчас опять заплакала. Лизавета Прокофьевна прикрыла ее концом своей шали.

[¶62] “Oh, you cruel little girl! How will you treat us all next, I wonder?” she said, but she spoke with a ring of joy in her voice, and as though she breathed at last without the oppression which she had felt so long.

> Russian: — Ну, что же, что же ты с нами-то делаешь, жестокая ты девочка после этого, вот что! — проговорила она, но уже радостно, точно ей дышать стало вдруг легче.

[¶63] “Cruel?” sobbed Aglaya. “Yes, I _am_ cruel, and worthless, and spoiled—tell father so,—oh, here he is—I forgot Father, listen!” She laughed through her tears.

> Russian: — Жестокая! да, жестокая! — подхватила вдруг Аглая. — Дрянная! Избалованная! Скажите это папаше. Ах, да ведь он тут. Папа, вы тут? Слышите! — рассмеялась она сквозь слезы.

[¶64] “My darling, my little idol,” cried the general, kissing and fondling her hands (Aglaya did not draw them away); “so you love this young man, do you?” “No, no, no, can’t _bear_ him, I can’t _bear_ your young man!” cried Aglaya, raising her head. “And if you dare say that _once_ more, papa—I’m serious, you know, I’m,—do you hear me—I’m serious!”

> Russian: — Милый друг, идол ты мой! — целовал ее руку весь просиявший от счастья генерал. (Аглая не отнимала руки). — Так ты, стало быть, любишь этого... молодого человека?.. — Ни-ни-ни! Терпеть не могу... вашего молодого человека, терпеть не могу! — вдруг вскипела Аглая и подняла голову. — И если вы, папа, еще раз осмелитесь... я вам серьезно говорю; слышите: серьезно говорю!

[¶65] She certainly did seem to be serious enough. She had flushed up all over and her eyes were blazing. The general felt troubled and remained silent, while Lizabetha Prokofievna telegraphed to him from behind Aglaya to ask no questions.

> Russian: И она действительно говорила серьезно: вся даже покраснела и глаза блистали. Папаша осекся и испугался, но Лизавета Прокофьевна сделала ему знак из-за Аглаи, и он понял в нем: «Не расспрашивай».

[¶66] “If that’s the case, darling—then, of course, you shall do exactly as you like. He is waiting alone downstairs. Hadn’t I better hint to him gently that he can go?” The general telegraphed to Lizabetha Prokofievna in his turn.

> Russian: — Если так, ангел мой, то ведь, как хочешь, воля твоя, он там ждет один; не намекнуть ли ему деликатно, чтоб он уходил? Генерал в свою очередь мигнул Лизавете Прокофьевне.

[¶67] “No, no, you needn’t do anything of the sort; you mustn’t hint gently at all. I’ll go down myself directly. I wish to apologize to this young man, because I hurt his feelings.”

> Russian: — Нет, нет, это уж лишнее; особенно если «деликатно»; выйдите к нему сами; я выйду потом, сейчас. Я хочу у этого... молодого человека извинения попросить, потому что я его обидела.

[¶68] “Yes, _seriously_,” said the general, gravely.

> Russian: — И очень обидела, — серьезно подтвердил Иван Федорович.

[¶69] “Well, you’d better stay here, all of you, for a little, and I’ll go down to him alone to begin with. I’ll just go in and then you can follow me almost at once. That’s the best way.”

> Russian: — Ну, так... оставайтесь лучше вы все здесь, а я пойду сначала одна, вы же сейчас за мной, в ту же секунду приходите; так лучше.

[¶70] She had almost reached the door when she turned round again.

> Russian: Она уже дошла до дверей, но вдруг воротилась.

[¶71] “I shall laugh—I know I shall; I shall die of laughing,” she said, lugubriously.

> Russian: — Я рассмеюсь! Я умру со смеху! — печально сообщила она.

[¶72] However, she turned and ran down to the prince as fast as her feet could carry her.

> Russian: Но в ту же секунду повернулась и побежала к князю.

[¶73] “Well, what does it all mean? What do you make of it?” asked the general of his spouse, hurriedly.

> Russian: — Ну, что ж это такое? Как ты думаешь? — наскоро проговорил Иван Федорович.

[¶74] “I hardly dare say,” said Lizabetha, as hurriedly, “but I think it’s as plain as anything can be.”

> Russian: — Боюсь и выговорить, — также наскоро ответила Лизавета Прокофьевна, — а, по-моему, ясно.

[¶75] “I think so too, as clear as day; she loves him.” “Loves him? She is head over ears in love, that’s what she is,” put in Alexandra.

> Russian: — И по-моему, ясно. Ясно как день. Любит. — Мало того, что любит, влюблена! — отозвалась Александра Ивановна. — Только в кого бы, кажется?

[¶76] “Well, God bless her, God bless her, if such is her destiny,” said Lizabetha, crossing herself devoutly.

> Russian: — Благослови ее бог, коли ее такая судьба! — набожно перекрестилась Лизавета Прокофьевна.

[¶77] “H’m destiny it is,” said the general, “and there’s no getting out of destiny.”

> Russian: — Судьба, значит, — подтвердил генерал, — и от судьбы не уйдешь!

[¶78] With these words they all moved off towards the drawing-room, where another surprise awaited them. Aglaya had not only not laughed, as she had feared, but had gone to the prince rather timidly, and said to him:

> Russian: И все пошли в гостиную, а там опять ждал сюрприз. Аглая не только не расхохоталась, подойдя к князю, как опасалась того, но даже чуть не с робостью сказала ему:

[¶79] “Forgive a silly, horrid, spoilt girl”—(she took his hand here)—“and be quite assured that we all of us esteem you beyond all words. And if I dared to turn your beautiful, admirable simplicity to ridicule, forgive me as you would a little child its mischief. Forgive me all my absurdity of just now, which, of course, meant nothing, and could not have the slightest consequence.” She spoke these words with great emphasis.

> Russian: — Простите глупую, дурную, избалованную девушку (она взяла его за руку) и будьте уверены, что все мы безмерно вас уважаем. А если я осмелилась обратить в насмешку ваше прекрасное... доброе простодушие, то простите меня как ребенка за шалость; простите, что я настаивала на нелепости, которая, конечно, не может иметь ни малейших последствий... Последние слова Аглая выговорила с особенным ударением.

[¶80] Her father, mother, and sisters came into the room and were much struck with the last words, which they just caught as they entered—“absurdity which of course meant nothing”—and still more so with the emphasis with which Aglaya had spoken. They exchanged glances questioningly, but the prince did not seem to have understood the meaning of Aglaya’s words; he was in the highest heaven of delight.

> Russian: Отец, мать и сестры, все поспели в гостиную, чтобы всё это видеть и выслушать, и всех поразила «нелепость, которая не может иметь ни малейших последствий», а еще более серьезное настроение Аглаи, с каким она высказалась об этой нелепости. Все переглянулись вопросительно; но князь, кажется, не понял этих слов и был на высшей степени счастья.

[¶81] “Why do you speak so?” he murmured. “Why do you ask my forgiveness?”

> Russian: — Зачем вы так говорите, — бормотал он, — зачем вы... просите... прощения...

[¶82] He wished to add that he was unworthy of being asked for forgiveness by her, but paused. Perhaps he did understand Aglaya’s sentence about “absurdity which meant nothing,” and like the strange fellow that he was, rejoiced in the words. Undoubtedly the fact that he might now come and see Aglaya as much as he pleased again was quite enough to make him perfectly happy; that he might come and speak to her, and see her, and sit by her, and walk with her—who knows, but that all this was quite enough to satisfy him for the whole of his life, and that he would desire no more to the end of time? (Lizabetha Prokofievna felt that this might be the case, and she didn’t like it; though very probably she could not have put the idea into words.)

> Russian: Он хотел даже выговорить, что он недостоин, чтоб у него просили прощения. Кто знает, может, он и заметил значение слов о «нелепости, которая не может иметь ни малейших последствий», но, как странный человек, может быть, даже обрадовался этим словам. Бесспорно, для него составляло уже верх блаженства одно то, что он опять будет беспрепятственно приходить к Аглае, что ему позволят с нею говорить, с нею сидеть, с нею гулять, и, кто знает, может быть, этим одним он остался бы доволен на всю свою жизнь! (Вот этого-то довольства, кажется, и боялась Лизавета Прокофьевна про себя; она угадывала его; многого она боялась про себя, чего и выговорить сама не умела).

[¶83] It would be difficult to describe the animation and high spirits which distinguished the prince for the rest of the evening. He was so happy that “it made one feel happy to look at him,” as Aglaya’s sisters expressed it afterwards. He talked, and told stories just as he had done once before, and never since, namely on the very first morning of his acquaintance with the Epanchins, six months ago. Since his return to Petersburg from Moscow, he had been remarkably silent, and had told Prince S. on one occasion, before everyone, that he did not think himself justified in degrading any thought by his unworthy words. But this evening he did nearly all the talking himself, and told stories by the dozen, while he answered all questions put to him clearly, gladly, and with any amount of detail. There was nothing, however, of love-making in his talk. His ideas were all of the most serious kind; some were even mystical and profound. He aired his own views on various matters, some of his most private opinions and observations, many of which would have seemed rather funny, so his hearers agreed afterwards, had they not been so well expressed. The general liked serious subjects of conversation; but both he and Lizabetha Prokofievna felt that they were having a little too much of a good thing tonight, and as the evening advanced, they both grew more or less melancholy; but towards night, the prince fell to telling funny stories, and was always the first to burst out laughing himself, which he invariably did so joyously and simply that the rest laughed just as much at him as at his stories. As for Aglaya, she hardly said a word all the evening; but she listened with all her ears to Lef Nicolaievitch’s talk, and scarcely took her eyes off him.

> Russian: Трудно представить, до какой степени князь оживился и ободрился в этот вечер. Он был весел так, что уж на него глядя становилось весело, — так выражались потом сестры Аглаи. Он разговорился, а этого с ним еще не повторялось с того самого утра, когда, полгода назад, произошло его первое знакомство с Епанчиными; по возвращении же в Петербург он был заметно и намеренно молчалив и очень недавно, при всех, проговорился князю Щ., что ему надо сдерживать себя и молчать, потому что он не имеет права унижать мысль, сам излагая ее. Почти он один и говорил во весь этот вечер, много рассказывал; ясно, с радостью и подробно отвечал на вопросы. Но ничего, впрочем, похожего на любезный разговор не проглядывало в словах его. Всё это были такие серьезные, такие даже мудреные иногда мысли. Князь изложил далее несколько своих взглядов, своих собственных затаенных наблюдений, так что всё это было бы даже смешно, если бы не было так «хорошо изложено», как согласились потом все слушавшие. Генерал хоть и любил серьезные разговорные темы, но и он и Лизавета Прокофьевна нашли про себя, что уж слишком много учености, так что стали под конец вечера даже грустны. Впрочем, князь до того дошел под конец, что рассказал несколько пресмешных анекдотов, которым сам же первый и смеялся, так что другие смеялись более уже на его радостный смех, чем самим анекдотам. Что же касается Аглаи, то она почти даже и не говорила весь вечер; зато, не отрываясь, слушала Льва Николаевича, и даже не столько слушала его, сколько смотрела на него.

[¶84] “She looked at him, and stared and stared, and hung on every word he said,” said Lizabetha afterwards, to her husband, “and yet, tell her that she loves him, and she is furious!” “What’s to be done? It’s fate,” said the general, shrugging his shoulders, and, for a long while after, he continued to repeat: “It’s fate, it’s fate!” We may add that to a business man like General Epanchin the present position of affairs was most unsatisfactory. He hated the uncertainty in which they had been, perforce, left. However, he decided to say no more about it, and merely to look on, and take his time and tune from Lizabetha Prokofievna.

> Russian: — Так и глядит, глаз не сводит; над каждым-то словечком его висит; так и ловит, так и ловит! — говорила потом Лизавета Прокофьевна своему супругу. — А скажи ей, что любит, так и святых вон понеси! — Что делать — судьба! — вскидывал плечами генерал, и долго еще он повторял это полюбившееся ему словечко. Прибавим, что, как деловому человеку, ему тоже многое чрезвычайно не понравилось в настоящем положении всех этих вещей, а главное — неясность дела; но до времени он тоже решился молчать и глядеть... в глаза Лизавете Прокофьевне.

[¶85] The happy state in which the family had spent the evening, as just recorded, was not of very long duration. Next day Aglaya quarrelled with the prince again, and so she continued to behave for the next few days. For whole hours at a time she ridiculed and chaffed the wretched man, and made him almost a laughing-stock. It is true that they used to sit in the little summer-house together for an hour or two at a time, very often, but it was observed that on these occasions the prince would read the paper, or some book, aloud to Aglaya.

> Russian: Радостное настроение семейства продолжалось недолго. На другой же день Аглая опять поссорилась с князем, и так продолжалось беспрерывно, во все следующие дни. По целым часам она поднимала князя на смех и обращала его чуть не в шута. Правда, они просиживали иногда по часу и по два в их домашнем садике, в беседке, но заметили, что в это время князь почти всегда читает Аглае газеты или какую-нибудь книгу.

[¶86] “Do you know,” Aglaya said to him once, interrupting the reading, “I’ve remarked that you are dreadfully badly educated. You never know anything thoroughly, if one asks you; neither anyone’s name, nor dates, nor about treaties and so on. It’s a great pity, you know!”

> Russian: — Знаете ли, — сказала ему раз Аглая, прерывая газету, — я заметила, что вы ужасно необразованны; вы ничего хорошенько не знаете, если справляться у вас: ни кто именно, ни в котором году, ни по какому трактату? Вы очень жалки.

[¶87] “I told you I had not had much of an education,” replied the prince. “How am I to respect you, if that’s the case? Read on now. No—don’t! Stop reading!”

> Russian: — Я вам сказал, что я небольшой учености, — ответил князь. — Что же в вас после этого? Как же я могу вас уважать после этого? Читайте дальше; а впрочем, не надо, перестаньте читать.

[¶88] And once more, that same evening, Aglaya mystified them all. Prince S. had returned, and Aglaya was particularly amiable to him, and asked a great deal after Evgenie Pavlovitch. (Muishkin had not come in as yet.) Suddenly Prince S. hinted something about “a new and approaching change in the family.” He was led to this remark by a communication inadvertently made to him by Lizabetha Prokofievna, that Adelaida’s marriage must be postponed a little longer, in order that the two weddings might come off together. It is impossible to describe Aglaya’s irritation. She flared up, and said some indignant words about “all these silly insinuations.” She added that “she had no intentions as yet of replacing anybody’s mistress.”

> Russian: И опять в тот же вечер промелькнуло что-то очень для всех загадочное с ее стороны. Воротился князь Щ. Аглая была к нему очень ласкова, много расспрашивала об Евгении Павловиче. (Князь Лев Николаевич еще не приходил) Вдруг князь Щ. как-то позволил себе намекнуть на «близкий и новый переворот в семействе», на несколько слов, проскользнувших у Лизаветы Прокофьевны, что, может быть, придется опять оттянуть свадьбу Аделаиды, чтоб обе свадьбы пришлись вместе. Невозможно было и вообразить, как вспылила Аглая на «все эти глупые предположения», и, между прочим, у ней вырвались слова, что «она еще не намерена замещать собой ничьих любовниц».

[¶89] These words painfully impressed the whole party; but especially her parents. Lizabetha Prokofievna summoned a secret council of two, and insisted upon the general’s demanding from the prince a full explanation of his relations with Nastasia Philipovna. The general argued that it was only a whim of Aglaya’s; and that, had not Prince S. unfortunately made that remark, which had confused the child and made her blush, she never would have said what she did; and that he was sure Aglaya knew well that anything she might have heard of the prince and Nastasia Philipovna was merely the fabrication of malicious tongues, and that the woman was going to marry Rogojin. He insisted that the prince had nothing whatever to do with Nastasia Philipovna, so far as any liaison was concerned; and, if the truth were to be told about it, he added, never had had.

> Russian: Эти слова поразили всех, но преимущественно родителей. Лизавета Прокофьевна настаивала в тайном совете с мужем, чтоб объясниться с князем решительно насчет Настасьи Филипповны. Иван Федорович клялся, что всё это одна только «выходка» и произошла от Аглаиной «стыдливости»; что если б князь Щ. не заговорил о свадьбе, то не было бы и выходки, потому что Аглая и сама знает, знает достоверно, что всё это одна клевета недобрых людей и что Настасья Филипповна выходит за Рогожина; что князь тут не состоит ни при чем, не только в связях; и даже никогда и не состоял, если уж говорить всю правду-истину.

[¶90] Meanwhile nothing put the prince out, and he continued to be in the seventh heaven of bliss. Of course he could not fail to observe some impatience and ill-temper in Aglaya now and then; but he believed in something else, and nothing could now shake his conviction. Besides, Aglaya’s frowns never lasted long; they disappeared of themselves. Perhaps he was too easy in his mind. So thought Hippolyte, at all events, who met him in the park one day.

> Russian: А князь все-таки ничем не смущался и продолжал блаженствовать. О, конечно, и он замечал иногда что-то как бы мрачное и нетерпеливое во взглядах Аглаи; но он более верил чему-то другому, и мрак исчезал сам собой. Раз уверовав, он уже не мог поколебаться ничем. Может быть, он уже слишком был спокоен; так, по крайней мере, казалось и Ипполиту, однажды случайно встретившемуся с ним в парке.

[¶91] “Didn’t I tell you the truth now, when I said you were in love?” he said, coming up to Muishkin of his own accord, and stopping him. The prince gave him his hand and congratulated him upon “looking so well.” Hippolyte himself seemed to be hopeful about his state of health, as is often the case with consumptives.

> Russian: — Ну, не правду ли я вам сказал тогда, что вы влюблены, — начал он, сам подойдя к князю и остановив его. Тот протянул ему руку и поздравил его с «хорошим видом». Больной казался и сам ободренным, что так свойственно чахоточным.

[¶92] He had approached the prince with the intention of talking sarcastically about his happy expression of face, but very soon forgot his intention and began to talk about himself. He began complaining about everything, disconnectedly and endlessly, as was his wont.

> Russian: Он с тем и подошел к князю, чтобы сказать ему что-нибудь язвительное насчет его счастливого вида, но тотчас же сбился и заговорил о себе. Он стал жаловаться, жаловался много и долго и довольно бессвязно.

[¶93] “You wouldn’t believe,” he concluded, “how irritating they all are there. They are such wretchedly small, vain, egotistical, _commonplace_ people! Would you believe it, they invited me there under the express condition that I should die quickly, and they are all as wild as possible with me for not having died yet, and for being, on the contrary, a good deal better! Isn’t it a comedy? I don’t mind betting that you don’t believe me!”

> Russian: — Вы не поверите, — заключил он, — до какой степени они все там раздражительны, мелочны, эгоистичны, тщеславны, ординарны; верите ли, что они взяли меня не иначе как с тем условием, чтоб я как можно скорее помер, и вот все в бешенстве, что я не помираю и что мне, напротив, легче. Комедия! Бьюсь об заклад, что вы мне не верите?

[¶94] The prince said nothing.

> Russian: Князю не хотелось возражать.

[¶95] “I sometimes think of coming over to you again,” said Hippolyte, carelessly. “So you _don’t_ think them capable of inviting a man on the condition that he is to look sharp and die?”

> Russian: — Я даже иногда думаю опять к вам переселиться, — небрежно прибавил Ипполит. — Так вы, однако, не считаете их способными принять человека с тем, чтоб он непременно и как можно скорее помер?

[¶96] “I certainly thought they invited you with quite other views.”

> Russian: — Я думал, они пригласили вас в каких-нибудь других видах.

[¶97] “Ho, ho! you are not nearly so simple as they try to make you out! This is not the time for it, or I would tell you a thing or two about that beauty, Gania, and his hopes. You are being undermined, pitilessly undermined, and—and it is really melancholy to see you so calm about it. But alas! it’s your nature—you can’t help it!”

> Russian: — Эге! Да вы таки совсем не так просты, как вас рекомендуют! Теперь не время, а то бы я вам кое-что открыл про этого Ганечку и про надежды его. Под вас подкапываются, князь, безжалостно подкапываются, и... даже жалко, что вы так спокойны. Но увы, — вы не можете иначе!

[¶98] “My word! what a thing to be melancholy about! Why, do you think I should be any happier if I were to feel disturbed about the excavations you tell me of?”

> Russian: — Вот о чем пожалели! — засмеялся князь. — Что ж, по-вашему, я был бы счастливее, если б был беспокойнее?

[¶99] “It is better to be unhappy and know the worst, than to be happy in a fool’s paradise! I suppose you don’t believe that you have a rival in that quarter?”

> Russian: — Лучше быть несчастным, но _знать,_ чем счастливым и жить... в дураках. Вы, кажется, нисколько не верите, что с вами соперничают и... с той стороны?

[¶100] “Your insinuations as to rivalry are rather cynical, Hippolyte. I’m sorry to say I have no right to answer you! As for Gania, I put it to you, _can_ any man have a happy mind after passing through what he has had to suffer? I think that is the best way to look at it. He will change yet, he has lots of time before him, and life is rich; besides—besides...” the prince hesitated. “As to being undermined, I don’t know what in the world you are driving at, Hippolyte. I think we had better drop the subject!”

> Russian: — Ваши слова о соперничестве несколько циничны, Ипполит; мне жаль, что я не имею права отвечать вам. Что же касается Гаврилы Ардалионовича, то, согласитесь сами, может ли он оставаться спокойным после всего, что он потерял, если вы только знаете его дела хоть отчасти? Мне кажется, что с этой точки зрения лучше взглянуть. Он еще успеет перемениться; ему много жить, а жизнь богата... а впрочем... впрочем, — потерялся вдруг князь, — насчет подкопов... я даже и не понимаю, про что вы говорите; оставим лучше этот разговор, Ипполит.

[¶101] “Very well, we’ll drop it for a while. You can’t look at anything but in your exalted, generous way. You must put out your finger and touch a thing before you’ll believe it, eh? Ha! ha! ha! I suppose you despise me dreadfully, prince, eh? What do you think?”

> Russian: — Оставим до времени; к тому же ведь нельзя и без благородства с вашей-то стороны. Да, князь, вам нужно самому пальцем пощупать, чтоб опять не поверить, ха-ха! А очень вы меня презираете теперь, как вы думаете?

[¶102] “Why? Because you have suffered more than we have?”

> Russian: — За что? За то, что вы больше нас страдали и страдаете?

[¶103] “No; because I am unworthy of my sufferings, if you like!”

> Russian: — Нет, а за то, что недостоин своего страдания.

[¶104] “Whoever _can_ suffer is worthy to suffer, I should think. Aglaya Ivanovna wished to see you, after she had read your confession, but—”

> Russian: — Кто мог страдать больше, стало быть, и достоин страдать больше. Аглая Ивановна, когда прочла вашу исповедь, хотела вас видеть, но...

[¶105] “She postponed the pleasure—I see—I quite understand!” said Hippolyte, hurriedly, as though he wished to banish the subject. “I hear—they tell me—that you read her all that nonsense aloud? Stupid bosh it was—written in delirium. And I can’t understand how anyone can be so—I won’t say _cruel_, because the word would be humiliating to myself, but we’ll say childishly vain and revengeful, as to _reproach_ me with this confession, and use it as a weapon against me. Don’t be afraid, I’m not referring to yourself.”

> Russian: — Откладывает... ей нельзя, понимаю, понимаю... — перебил Ипполит, как бы стараясь поскорее отклонить разговор. — Кстати, говорят, вы сами читали ей всю эту галиматью вслух; подлинно в бреду написано и... сделано. И не понимаю, до какой степени надо быть, — не скажу жестоким (это для меня унизительно), но детски тщеславным и мстительным, чтоб укорять меня этою исповедью и употреблять ее против меня же как оружие! Не беспокойтесь, я не на ваш счет говорю...

[¶106] “Oh, but I’m sorry you repudiate the confession, Hippolyte—it is sincere; and, do you know, even the absurd parts of it—and these are many” (here Hippolyte frowned savagely) “are, as it were, redeemed by suffering—for it must have cost you something to admit what you there say—great torture, perhaps, for all I know. Your motive must have been a very noble one all through. Whatever may have appeared to the contrary, I give you my word, I see this more plainly every day. I do not judge you; I merely say this to have it off my mind, and I am only sorry that I did not say it all _then_—”

> Russian: — Но мне жаль, что вы отказываетесь от этой тетрадки, Ипполит, она искренна, и, знаете что, даже самые смешные стороны ее, а их много (Ипполит сильно поморщился), искуплены страданием, потому что признаваться в них было тоже страдание и... может быть, большое мужество. Мысль, вас подвигшая, имела непременно благородное основание, что бы там ни казалось. Чем далее, тем яснее я это вижу, клянусь вам. Я вас не сужу, я говорю, чтобы высказаться, и мне жаль, что я тогда молчал...

[¶107] Hippolyte flushed hotly. He had thought at first that the prince was “humbugging” him; but on looking at his face he saw that he was absolutely serious, and had no thought of any deception. Hippolyte beamed with gratification.

> Russian: Ипполит вспыхнул. У него было мелькнула мысль, что князь притворяется и ловит его; но, вглядевшись в лицо его, он не мог не поверить его искренности; лицо его прояснилось.

[¶108] “And yet I must die,” he said, and almost added: “a man like me! “And imagine how that Gania annoys me! He has developed the idea—or pretends to believe—that in all probability three or four others who heard my confession will die before I do. There’s an idea for you—and all this by way of _consoling_ me! Ha! ha! ha! In the first place they haven’t died yet; and in the second, if they _did_ die—all of them—what would be the satisfaction to me in that? He judges me by himself. But he goes further, he actually pitches into me because, as he declares, ‘any decent fellow’ would die quietly, and that ‘all this’ is mere egotism on my part. He doesn’t see what refinement of egotism it is on his own part—and at the same time, what ox-like coarseness! Have you ever read of the death of one Stepan Gleboff, in the eighteenth century? I read of it yesterday by chance.”

> Russian: — А вот все-таки умирать! — проговорил он, чуть не прибавив: — такому человеку, как я! — И вообразите, как меня допекает ваш Ганечка; он выдумал, в виде возражения, что, может быть, из тех, кто тогда слушал мою тетрадку, трое-четверо умрут, пожалуй, раньше меня! Каково! Он думает, что это утешение, ха-ха! Во-первых, еще не умерли; да если бы даже эти люди и перемерли, то какое же в этом утешение, согласитесь сами! Он по себе судит; впрочем, он еще дальше пошел, он теперь просто ругается, говорит, что порядочный человек умирает в таком случае молча и что во всем этом с моей стороны был один только эгоизм! Каково! Нет, каков эгоизм с его-то стороны! Какова утонченность или, лучше сказать, какова в то же время воловья грубость их эгоизма, которого они все-таки никак не могут заметить в себе!.. Читали вы, князь, про одну смерть, одного Степана Глебова, в восемнадцатом столетии? Я случайно вчера прочел...

[¶109] “Who was he?”

> Russian: — Какого Степана Глебова?

[¶110] “He was impaled on a stake in the time of Peter.”

> Russian: — Был посажен на кол при Петре.

[¶111] “I know, I know! He lay there fifteen hours in the hard frost, and died with the most extraordinary fortitude—I know—what of him?”

> Russian: — Ах, боже мой, знаю! Просидел пятнадцать часов на коле, в мороз, в шубе, и умер с чрезвычайным великодушием; как же, читал... а что?

[¶112] “Only that God gives that sort of dying to some, and not to others. Perhaps you think, though, that I could not die like Gleboff?”

> Russian: — Дает же бог такие смерти людям, а нам таки нет! Вы, может быть, думаете, что я не способен умереть так, как Глебов?

[¶113] “Not at all!” said the prince, blushing. “I was only going to say that you—not that you could not be like Gleboff—but that you would have been more like—”

> Russian: — О, совсем нет, — сконфузился князь, — я хотел только сказать, что вы... то есть не то, что вы не походили бы на Глебова, но... что вы... что вы скорее были бы тогда...

[¶114] “I guess what you mean—I should be an Osterman, not a Gleboff—eh? Is that what you meant?”

> Russian: — Угадываю: Остерманом, а не Глебовым, — вы это хотите сказать?

[¶115] “What Osterman?” asked the prince in some surprise.

> Russian: — Каким Остерманом? — удивился князь.

[¶116] “Why, Osterman—the diplomatist. Peter’s Osterman,” muttered Hippolyte, confused. There was a moment’s pause of mutual confusion.

> Russian: — Остерманом, дипломатом Остерманом, петровским Остерманом, — пробормотал Ипполит, вдруг несколько сбившись. Последовало некоторое недоумение.

[¶117] “Oh, no, no!” said the prince at last, “that was not what I was going to say—oh no! I don’t think you would ever have been like Osterman.”

> Russian: — О, н-н-нет! Я не то хотел сказать, — протянул вдруг князь после некоторого молчания, — вы, мне кажется... никогда бы не были Остерманом...

[¶118] Hippolyte frowned gloomily.

> Russian: Ипполит нахмурился.

[¶119] “I’ll tell you why I draw the conclusion,” explained the prince, evidently desirous of clearing up the matter a little. “Because, though I often think over the men of those times, I cannot for the life of me imagine them to be like ourselves. It really appears to me that they were of another race altogether than ourselves of today. At that time people seemed to stick so to one idea; now, they are more nervous, more sensitive, more enlightened—people of two or three ideas at once—as it were. The man of today is a broader man, so to speak—and I declare I believe that is what prevents him from being so self-contained and independent a being as his brother of those earlier days. Of course my remark was only made under this impression, and not in the least—”

> Russian: — Впрочем, я ведь почему это так утверждаю, — вдруг подхватил князь, видимо желая поправиться, — потому что тогдашние люди (клянусь вам, меня это всегда поражало) совсем точно и не те люди были, как мы теперь, не то племя было, какое теперь, в наш век, право, точно порода другая... Тогда люди были как-то об одной идее, а теперь нервнее, развитее, сенситивнее, как-то о двух, о трех идеях зараз... теперешний человек шире, — и, клянусь, это-то и мешает ему быть таким односоставным человеком, как в тех веках... Я... я это единственно к тому сказал, а не...

[¶120] “I quite understand. You are trying to comfort me for the naiveness with which you disagreed with me—eh? Ha! ha! ha! You are a regular child, prince! However, I cannot help seeing that you always treat me like—like a fragile china cup. Never mind, never mind, I’m not a bit angry! At all events we have had a very funny talk. Do you know, all things considered, I should like to be something better than Osterman! I wouldn’t take the trouble to rise from the dead to be an Osterman. However, I see I must make arrangements to die soon, or I myself—. Well—leave me now! _Au revoir._ Look here—before you go, just give me your opinion: how do you think I ought to die, now? I mean—the best, the most virtuous way? Tell me!”

> Russian: — Понимаю; за наивность, с которою вы не согласились со мной, вы теперь лезете утешать меня, ха-ха! Вы совершенное дитя, князь. Однако ж я замечаю, что вы всё третируете меня как... как фарфоровую чашку... Ничего, ничего, я не сержусь. Во всяком случае, у нас очень смешной разговор вышел; вы совершенное иногда дитя, князь. Знайте, впрочем, что я, может быть, и получше желал быть чем-нибудь, чем Остерманом; для Остермана не стоило бы воскресать из мертвых... А впрочем, я вижу, что мне надо как можно скорее умирать, не то я сам... Оставьте меня. До свидания! Ну, хорошо, ну, скажите мне сами, ну, как, по-вашему: как мне всего лучше умереть?.. Чтобы вышло как можно... добродетельнее то есть? Ну, говорите!

[¶121] “You should pass us by and forgive us our happiness,” said the prince in a low voice.

> Russian: — Пройдите мимо нас и простите нам наше счастье! — проговорил князь тихим голосом.

[¶122] “Ha! ha! ha! I thought so. I thought I should hear something like that. Well, you are—you really are—oh dear me! Eloquence, eloquence! Good-bye!”

> Russian: — Ха-ха-ха! Так я и думал! Непременно чего-нибудь ждал в этом роде! Однако же вы... однако же вы... Ну, ну! Красноречивые люди! До свиданья, до свиданья!