An hour later he was in St. Petersburg, and by ten o’clock he had rung the bell at Rogojin’s. He had gone to the front door, and was kept waiting a long while before anyone came. At last the door of old Mrs. Rogojin’s flat was opened, and an aged servant appeared.
Час спустя он уже был в Петербурге, а в десятом часу звонил к Рогожину. Он вошел с парадного входа, и ему долго не отворяли. Наконец отворилась дверь из квартиры старушки Рогожиной, и показалась старенькая, благообразная служанка.
“Parfen Semionovitch is not at home,” she announced from the doorway. “Whom do you want?”
— Парфена Семеновича дома нет, — возвестила она из двери, — вам кого?
“Parfen Semionovitch.”
— Парфена Семеновича.
“He is not in.”
— Их дома нет-с.
The old woman examined the prince from head to foot with great curiosity.
Служанка осматривала князя с диким любопытством.
“At all events tell me whether he slept at home last night, and whether he came alone?”
— По крайней мере скажите, ночевал ли он дома? И... один ли воротился вчера?
The old woman continued to stare at him, but said nothing.
Служанка продолжала смотреть, но не отвечала.
“Was not Nastasia Philipovna here with him, yesterday evening?”
— Не было ли с ним, вчера, здесь... ввечеру... Настасьи Филипповны?
“And, pray, who are you yourself?”
— А позвольте спросить, вы кто таков сами изволите быть?
“Prince Lef Nicolaievitch Muishkin; he knows me well.”
— Князь Лев Николаевич Мышкин, мы очень хорошо знакомы.
“He is not at home.”
— Их нету дома-с.
The woman lowered her eyes.
Служанка потупила глаза.
“And Nastasia Philipovna?”
— А Настасьи Филипповны?
“I know nothing about it.”
— Ничего я этого не знаю-с.
“Stop a minute! When will he come back?”
— Постойте, постойте! Когда же воротится?
“I don’t know that either.”
— И этого не знаем-с.
The door was shut with these words, and the old woman disappeared. The prince decided to come back within an hour. Passing out of the house, he met the porter.
Двери затворились. Князь решил зайти через час. Заглянув во двор, он повстречал дворника.
“Is Parfen Semionovitch at home?” he asked.
— Парфен Семенович дома?
“Why did they tell me he was not at home, then?”
— Как же мне сейчас сказали, что нет дома?
“Where did they tell you so,—at his door?”
— У него сказали?
“No, at his mother’s flat; I rang at Parfen Semionovitch’s door and nobody came.”
— Нет, служанка, от матушки ихней, а к Парфену Семеновичу я звонил, никто не отпер.
“Well, he may have gone out. I can’t tell. Sometimes he takes the keys with him, and leaves the rooms empty for two or three days.”
— Может, и вышел, — решил дворник, — ведь не сказывается. А иной раз и ключ с собой унесет, по три дня комнаты запертые стоят.
“Do you know for certain that he was at home last night?”
— Вчера ты наверно знаешь, что дома был?
“Yes, he was.” “Was Nastasia Philipovna with him?”
— Был. Иной раз с парадного хода зайдет, и не увидишь. — А Настасьи Филипповны с ним вчера не было ли?
“I don’t know; she doesn’t come often. I think I should have known if she had come.”
— Этого не знаем-с. Жаловать-то не часто изволит; кажись бы, знамо было, кабы пожаловала.
The prince went out deep in thought, and walked up and down the pavement for some time. The windows of all the rooms occupied by Rogojin were closed, those of his mother’s apartments were open. It was a hot, bright day. The prince crossed the road in order to have a good look at the windows again; not only were Rogojin’s closed, but the white blinds were all down as well.
Князь вышел и некоторое время ходил в раздумье по тротуару. Окна комнат, занимаемых Рогожиным, были все заперты; окна половины, занятой его матерью, почти все были отперты; день был ясный, жаркий; князь перешел через улицу на противоположный тротуар и остановился взглянуть еще раз на окна: не только они были заперты, но почти везде были опущены белые сторы.
He stood there for a minute and then, suddenly and strangely enough, it seemed to him that a little corner of one of the blinds was lifted, and Rogojin’s face appeared for an instant and then vanished. He waited another minute, and decided to go and ring the bell once more; however, he thought better of it again and put it off for an hour.
Он стоял с минуту, и — странно — вдруг ему показалось, что край одной сторы приподнялся и мелькнуло лицо Рогожина, мелькнуло и исчезло в то же мгновение. Он подождал еще и уже решил было идти и звонить опять, но раздумал и отложил на час: «А кто знает, может, оно только померещилось...».
The chief object in his mind at this moment was to get as quickly as he could to Nastasia Philipovna’s lodging. He remembered that, not long since, when she had left Pavlofsk at his request, he had begged her to put up in town at the house of a respectable widow, who had well-furnished rooms to let, near the Ismailofsky barracks. Probably Nastasia had kept the rooms when she came down to Pavlofsk this last time; and most likely she would have spent the night in them, Rogojin having taken her straight there from the station. The prince took a droshky. It struck him as he drove on that he ought to have begun by coming here, since it was most improbable that Rogojin should have taken Nastasia to his own house last night. He remembered that the porter said she very rarely came at all, so that it was still less likely that she would have gone there so late at night. Vainly trying to comfort himself with these reflections, the prince reached the Ismailofsky barracks more dead than alive.
Главное, он спешил теперь в Измайловский полк, на бывшую недавно квартиру Настасьи Филипповны. Ему известно было, что она, переехав, по его просьбе, три недели назад из Павловска, поселилась в Измайловском полку у одной бывшей своей доброй знакомой, вдовы-учительши, семейной и почтенной дамы, которая отдавала от себя хорошую меблированную квартиру, чем почти и жила. Вероятнее всего, что Настасья Филипповна, переселяясь опять в Павловск, оставила квартиру за собой; по крайней мере весьма вероятно, что она ночевала в этой квартире, куда, конечно, доставил ее вчера Рогожин. Князь взял извозчика. Дорогой ему пришло в голову, что отсюда и следовало бы начать, потому что невероятно, чтоб она приехала прямо ночью к Рогожину. Тут припомнились ему и слова дворника, что Настасья Филипповна не часто изволила жаловать. Если и без того не часто, то с какой стати теперь останавливаться у Рогожина? Ободряя себя этими утешениями, князь приехал наконец в Измайловский полк ни жив ни мертв.
To his consternation the good people at the lodgings had not only heard nothing of Nastasia, but all came out to look at him as if he were a marvel of some sort. The whole family, of all ages, surrounded him, and he was begged to enter. He guessed at once that they knew perfectly well who he was, and that yesterday ought to have been his wedding-day; and further that they were dying to ask about the wedding, and especially about why he should be here now, inquiring for the woman who in all reasonable human probability might have been expected to be with him in Pavlofsk. He satisfied their curiosity, in as few words as possible, with regard to the wedding, but their exclamations and sighs were so numerous and sincere that he was obliged to tell the whole story—in a short form, of course. The advice of all these agitated ladies was that the prince should go at once and knock at Rogojin’s until he was let in: and when let in insist upon a substantial explanation of everything. If Rogojin was really not at home, the prince was advised to go to a certain house, the address of which was given, where lived a German lady, a friend of Nastasia Philipovna’s. It was possible that she might have spent the night there in her anxiety to conceal herself. The prince rose from his seat in a condition of mental collapse. The good ladies reported afterwards that “his pallor was terrible to see, and his legs seemed to give way underneath him.” With difficulty he was made to understand that his new friends would be glad of his address, in order to act with him if possible. After a moment’s thought he gave the address of the small hotel, on the stairs of which he had had a fit some five weeks since. He then set off once more for Rogojin’s.
К совершенному поражению его, у учительши не только не слыхали ни вчера, ни сегодня о Настасье Филипповне, но на него самого выбежали смотреть как на чудо. Всё многочисленное семейство учительши, — всё девочки и погодки, начиная с пятнадцати до семи лет, — высыпало вслед за матерью и окружило его, разинув на него рты. За ними вышла тощая, желтая тетка их, в черном платке, и, наконец, показалась бабушка семейства, старенькая старушка в очках. Учительша очень просила войти и сесть, что князь и исполнил. Он тотчас догадался, что им совершенно известно, кто он такой, и что они отлично знают, что вчера должна была быть его свадьба, и умирают от желания расспросить и о свадьбе и о том чуде, что вот он спрашивает у них о той, которая должна бы быть теперь не иначе как с ним вместе, в Павловске, но деликатятся. В кратких чертах он удовлетворил их любопытство насчет свадьбы. Начались удивления, ахи и вскрикивания, так что он принужден был рассказать почти и всё остальное, в главных чертах разумеется. Наконец совет премудрых и волновавшихся дам решил, что надо непременно и прежде всего достучаться к Рогожину и узнать от него обо всем положительно. Если же его нет дома (о чем узнать наверно) или он не захочет сказать, то съездить в Семеновский полк, к одной даме, немке, знакомой Настасьи Филипповны, которая живет с матерью: может быть, Настасья Филипповна, в своем волнении и желая скрыться, заночевала у них. Князь встал совершенно убитый; они рассказывали потом, что он «ужасно как побледнел»; действительно, у него почти подсекались ноги. Наконец сквозь ужасную трескотню голосов он различил, что они уговариваются действовать вместе с ним и спрашивают его городской адрес. Адреса у него не оказалось; посоветовали где-нибудь остановиться в гостинице. Князь подумал и дал адрес своей прежней гостиницы, той самой, где с ним недель пять назад был припадок. Затем отправился опять к Рогожину.
This time they neither opened the door at Rogojin’s flat nor at the one opposite. The prince found the porter with difficulty, but when found, the man would hardly look at him or answer his questions, pretending to be busy. Eventually, however, he was persuaded to reply so far as to state that Rogojin had left the house early in the morning and gone to Pavlofsk, and that he would not return today at all.
На этот раз не только не отворили у Рогожина, но не отворилась даже и дверь в квартиру старушки. Князь сошел к дворнику и насилу отыскал его на дворе; дворник был чем-то занят и едва отвечал, едва даже глядел, но все-таки объявил положительно, что Парфен Семенович «вышел с самого раннего утра, уехал в Павловск и домой сегодня не будет».
“I shall wait; he may come back this evening.”
— Я подожду; может, он к вечеру будет?
“He may not be home for a week.”
— А может, и неделю не будет, кто его знает.
“Then, at all events, he did sleep here, did he?”
— Стало быть, все-таки ночевал же сегодня?
“Well—he did sleep here, yes.”
— Ночевал-то он ночевал...
All this was suspicious and unsatisfactory. Very likely the porter had received new instructions during the interval of the prince’s absence; his manner was so different now. He had been obliging—now he was as obstinate and silent as a mule. However, the prince decided to call again in a couple of hours, and after that to watch the house, in case of need. His hope was that he might yet find Nastasia at the address which he had just received. To that address he now set off at full speed.
Всё это было подозрительно и нечисто. Дворник, очень, могло быть, успел в этот промежуток получить новые инструкции: давеча даже был болтлив, а теперь просто отворачивается. Но князь решил еще раз зайти часа через два и даже постеречь у дома, если надо будет, а теперь оставалась еще надежда у немки, и он поскакал в Семеновский полк.
But alas! at the German lady’s house they did not even appear to understand what he wanted. After a while, by means of certain hints, he was able to gather that Nastasia must have had a quarrel with her friend two or three weeks ago, since which date the latter had neither heard nor seen anything of her. He was given to understand that the subject of Nastasia’s present whereabouts was not of the slightest interest to her; and that Nastasia might marry all the princes in the world for all she cared! So Muishkin took his leave hurriedly. It struck him now that she might have gone away to Moscow just as she had done the last time, and that Rogojin had perhaps gone after her, or even with her. If only he could find some trace! However, he must take his room at the hotel; and he started off in that direction. Having engaged his room, he was asked by the waiter whether he would take dinner; replying mechanically in the affirmative, he sat down and waited; but it was not long before it struck him that dining would delay him. Enraged at this idea, he started up, crossed the dark passage (which filled him with horrible impressions and gloomy forebodings), and set out once more for Rogojin’s. Rogojin had not returned, and no one came to the door. He rang at the old lady’s door opposite, and was informed that Parfen Semionovitch would not return for three days. The curiosity with which the old servant stared at him again impressed the prince disagreeably. He could not find the porter this time at all. As before, he crossed the street and watched the windows from the other side, walking up and down in anguish of soul for half an hour or so in the stifling heat. Nothing stirred; the blinds were motionless; indeed, the prince began to think that the apparition of Rogojin’s face could have been nothing but fancy. Soothed by this thought, he drove off once more to his friends at the Ismailofsky barracks. He was expected there. The mother had already been to three or four places to look for Nastasia, but had not found a trace of any kind. The prince said nothing, but entered the room, sat down silently, and stared at them, one after the other, with the air of a man who cannot understand what is being said to him. It was strange—one moment he seemed to be so observant, the next so absent; his behaviour struck all the family as most remarkable. At length he rose from his seat, and begged to be shown Nastasia’s rooms. The ladies reported afterwards how he had examined everything in the apartments. He observed an open book on the table, Madam Bovary, and requested the leave of the lady of the house to take it with him. He had turned down the leaf at the open page, and pocketed it before they could explain that it was a library book. He had then seated himself by the open window, and seeing a card-table, he asked who played cards. He was informed that Nastasia used to play with Rogojin every evening, either at “preference” or “little fool,” or “whist”; that this had been their practice since her last return from Pavlofsk; that she had taken to this amusement because she did not like to see Rogojin sitting silent and dull for whole evenings at a time; that the day after Nastasia had made a remark to this effect, Rogojin had whipped a pack of cards out of his pocket. Nastasia had laughed, but soon they began playing. The prince asked where were the cards, but was told that Rogojin used to bring a new pack every day, and always carried it away in his pocket.
Но у немки его даже и не поняли. По некоторым промелькнувшим словечкам он даже мог догадаться, что красавица немка, недели две тому назад, рассорилась с Настасьей Филипповной, так что во все эти дни о ней ничего не слыхала, и всеми силами давала теперь знать, что и не интересуется слышать, «хотя бы она за всех князей в мире вышла». Князь поспешил выйти. Ему пришла, между прочим, мысль, что она, может быть, уехала, как тогда, в Москву, а Рогожин, разумеется, за ней, а может, и с ней. «По крайней мере хоть какие-нибудь следы отыскать!». Он вспомнил, однако, что ему нужно остановиться в трактире, и поспешил на Литейную; там тотчас же отвели ему нумер. Коридорный осведомился, не желает ли он закусить; он в рассеянии ответил, что желает, и, спохватившись, ужасно бесился на себя, что закуска задержала его лишних полчаса, и только потом догадался, что его ничто не связывало оставить поданную закуску и не закусывать. Странное ощущение овладело им в этом тусклом и душном коридоре, ощущение, мучительно стремившееся осуществиться в какую-то мысль; но он всё не мог догадаться, в чем состояла эта новая напрашивающаяся мысль. Он вышел наконец сам не свой из трактира; голова его кружилась; но — куда, однако же, ехать? Он бросился опять к Рогожину. Рогожин не возвращался; на звон не отпирали; он позвонил к старушке Рогожиной; отперли и тоже объявили, что Парфена Семеновича нет и, может, дня три не будет. Смущало князя то, что его по-прежнему с таким диким любопытством осматривали. Дворника на этот раз он совсем не нашел. Он вышел, как давеча, на противоположный тротуар, смотрел на окна и ходил на мучительном зное с полчаса, может и больше; на этот раз ничего не шевельнулось; окна не отворились, белые сторы были неподвижны. Ему окончательно пришло в голову, что, наверно, и давеча ему только так померещилось, что даже и окна, по всему видно, были так тусклы и так давно не мыты, что трудно было бы различить, если бы даже и в самом деле посмотрел кто-нибудь сквозь стекла. Обрадовавшись этой мысли, он поехал опять в Измайловский полк к учительше. Там его уже ждали. Учительша уже перебывала в трех, в четырех местах и даже заезжала к Рогожину: ни слуху ни духу. Князь выслушал молча, вошел в комнату, сел на диван и стал смотреть на всех, как бы не понимая, о чем ему говорят. Странно: то был он чрезвычайно заметлив, то вдруг становился рассеян до невозможности. Всё семейство заявляло потом, что это был «на удивление» странный человек в этот день, так что, «может, тогда уже всё и обозначилось». Он наконец поднялся и попросил, чтоб ему показали комнаты Настасьи Филипповны. Это были две большие, светлые, высокие комнаты, весьма порядочно меблированные и не дешево стоившие. Все эти дамы рассказывали потом, что князь осматривал в комнатах каждую вещь, увидал на столике развернутую книгу из библиотеки для чтения, французский роман «Madame Bovary», заметил, загнул страницу, на которой была развернута книга, попросил позволения взять ее с собой и тут же, не выслушав возражения, что книга из библиотеки, положил ее себе в карман. Сел у отворенного окна и, увидав ломберный столик, исписанный мелом, спросил: кто играл? Они рассказали ему, что играла Настасья Филипповна каждый вечер с Рогожиным в дураки, в преферанс, в мельники, в вист, в свои козыри — во все игры, и что карты завелись только в самое последнее время, по переезде из Павловска в Петербург, потому что Настасья Филипповна всё жаловалась, что скучно и что Рогожин сидит целые вечера, молчит и говорить ни о чем не умеет, и часто плакала; и вдруг на другой вечер Рогожин вынимает из кармана карты; тут Настасья Филипповна рассмеялась, и стали играть. Князь спросил: где карты, в которые играли? Но карт не оказалось; карты привозил всегда сам Рогожин в кармане, каждый день по новой колоде, и потом увозил с собой.
The good ladies recommended the prince to try knocking at Rogojin’s once more—not at once, but in the evening. Meanwhile, the mother would go to Pavlofsk to inquire at Dana Alexeyevna’s whether anything had been heard of Nastasia there. The prince was to come back at ten o’clock and meet her, to hear her news and arrange plans for the morrow. In spite of the kindly-meant consolations of his new friends, the prince walked to his hotel in inexpressible anguish of spirit, through the hot, dusty streets, aimlessly staring at the faces of those who passed him. Arrived at his destination, he determined to rest awhile in his room before he started for Rogojin’s once more. He sat down, rested his elbows on the table and his head on his hands, and fell to thinking.
Эти дамы посоветовали съездить еще раз к Рогожину и еще раз покрепче постучаться, но не сейчас, а уже вечером: «Может, что и окажется». Сама же учительша вызвалась между тем съездить до вечера в Павловск к Дарье Алексеевне: не знают ли там чего? Князя просили пожаловать часов в десять вечера, во всяком случае, чтобы сговориться на завтрашний день. Несмотря на все утешения и обнадеживания, совершенное отчаяние овладело душой князя. В невыразимой тоске дошел он пешком до своего трактира. Летний, пыльный, душный Петербург давил его как в тисках; он толкался между суровым или пьяным народом, всматривался без цели в лица, может быть, прошел гораздо больше, чем следовало; был уже совсем почти вечер, когда он вошел в свой нумер. Он решил отдохнуть немного и потом идти опять к Рогожину, как советовали, сел на диван, облокотился обоими локтями на стол и задумался.
Heaven knows how long and upon what subjects he thought. He thought of many things—of Vera Lebedeff, and of her father; of Hippolyte; of Rogojin himself, first at the funeral, then as he had met him in the park, then, suddenly, as they had met in this very passage, outside, when Rogojin had watched in the darkness and awaited him with uplifted knife. The prince remembered his enemy’s eyes as they had glared at him in the darkness. He shuddered, as a sudden idea struck him.
Бог знает, сколько времени, и бог знает, о чем он думал. Многого он боялся и чувствовал, больно и мучительно, что боится ужасно. Пришла ему в голову Вера Лебедева; потом подумалось, что, может, Лебедев и знает что-нибудь в этом деле, а если не знает, то может узнать и скорее, и легче его. Потом вспомнился ему Ипполит и то, что Рогожин к Ипполиту ездил. Потом вспомнился сам Рогожин: недавно на отпевании, потом в парке, потом — вдруг здесь в коридоре, когда он спрятался тогда в углу и ждал его с ножом. Глаза его теперь ему вспоминались, глаза, смотревшие тогда в темноте. Он вздрогнул: давешняя напрашивавшаяся мысль вдруг вошла ему теперь в голову.
This idea was, that if Rogojin were in Petersburg, though he might hide for a time, yet he was quite sure to come to him—the prince—before long, with either good or evil intentions, but probably with the same intention as on that other occasion. At all events, if Rogojin were to come at all he would be sure to seek the prince here—he had no other town address—perhaps in this same corridor; he might well seek him here if he needed him. And perhaps he did need him. This idea seemed quite natural to the prince, though he could not have explained why he should so suddenly have become necessary to Rogojin. Rogojin would not come if all were well with him, that was part of the thought; he would come if all were not well; and certainly, undoubtedly, all would not be well with him. The prince could not bear this new idea; he took his hat and rushed out towards the street. It was almost dark in the passage. “What if he were to come out of that corner as I go by and—and stop me?” thought the prince, as he approached the familiar spot. But no one came out. He passed under the gateway and into the street. The crowds of people walking about—as is always the case at sunset in Petersburg, during the summer—surprised him, but he walked on in the direction of Rogojin’s house. About fifty yards from the hotel, at the first cross-road, as he passed through the crowd of foot-passengers sauntering along, someone touched his shoulder, and said in a whisper into his ear:
Она состояла отчасти в том, что если Рогожин в Петербурге, то хотя бы он и скрывался на время, а все-таки непременно кончит тем, что придет к нему, к князю, с добрым или с дурным намерением, пожалуй, хоть как тогда. По крайней мере, если бы Рогожину почему-нибудь понадобилось прийти, то ему некуда больше идти, как сюда, опять в этот же коридор. Адреса он не знает; стало быть, очень может подумать, что князь в прежнем трактире остановился; по крайней мере попробует здесь поискать... если уж очень понадобится. А почем знать, может быть, ему и очень понадобится? Так он думал, и мысль эта казалась ему почему-то совершенно возможною. Он ни за что бы не дал себе отчета, если бы стал углубляться в свою мысль: «Почему, например, он так вдруг понадобится Рогожину и почему даже быть того не может, чтоб они наконец не сошлись?». Но мысль была тяжелая: «Если ему хорошо, то он не придет, — продолжал думать князь, — он скорее придет, если ему нехорошо; а ему ведь наверно нехорошо...». Конечно, при таком убеждении, следовало бы ждать Рогожина дома, в нумере; но он как будто не мог вынести своей новой мысли, вскочил, схватил шляпу и побежал. В коридоре было уже почти совсем темно: «Что, если он вдруг теперь выйдет из того угла и остановит меня у лестницы?» — мелькнуло ему, когда он подходил к знакомому месту. Но никто не вышел. Он спустился под ворота, вышел на тротуар, подивился густой толпе народа, высыпавшего с закатом солнца на улицу (как и всегда в Петербурге в каникулярное время), и пошел по направлению к Гороховой. В пятидесяти шагах от трактира, на первом перекрестке, в толпе, кто-то вдруг тронул его за локоть и вполголоса проговорил над самым ухом:
“Lef Nicolaievitch, my friend, come along with me.” It was Rogojin.
— Лев Николаевич, ступай, брат, за мной, надоть. Это был Рогожин.
The prince immediately began to tell him, eagerly and joyfully, how he had but the moment before expected to see him in the dark passage of the hotel.
Странно: князь начал ему вдруг, с радости, рассказывать, лепеча и почти не договаривая слов, как он ждал его сейчас в коридоре, в трактире.
“I was there,” said Rogojin, unexpectedly. “Come along.” The prince was surprised at this answer; but his astonishment increased a couple of minutes afterwards, when he began to consider it. Having thought it over, he glanced at Rogojin in alarm. The latter was striding along a yard or so ahead, looking straight in front of him, and mechanically making way for anyone he met.
— Я там был, — неожиданно ответил Рогожин, — пойдем. Князь удивился ответу, но он удивился спустя уже по крайней мере две минуты, когда сообразил. Сообразив ответ, он испугался и стал приглядываться к Рогожину. Тот уже шел почти на полшага впереди, смотря прямо пред собой и не взглядывая ни на кого из встречных, с машинальною осторожностию давая всем дорогу.
“Why did you not ask for me at my room if you were in the hotel?” asked the prince, suddenly.
— Зачем же ты меня в нумере не спросил... коли был в трактире? — спросил вдруг князь.
Rogojin stopped and looked at him; then reflected, and replied as though he had not heard the question:
Рогожин остановился, посмотрел на него, подумал и, как бы совсем не поняв вопроса, сказал:
“Look here, Lef Nicolaievitch, you go straight on to the house; I shall walk on the other side. See that we keep together.”
— Вот что, Лев Николаевич, ты иди здесь прямо, вплоть до дому, знаешь? А я пойду по той стороне. Да поглядывай, чтобы нам вместе...
So saying, Rogojin crossed the road. Arrived on the opposite pavement, he looked back to see whether the prince were moving, waved his hand in the direction of the Gorohovaya, and strode on, looking across every moment to see whether Muishkin understood his instructions. The prince supposed that Rogojin desired to look out for someone whom he was afraid to miss; but if so, why had he not told him whom to look out for? So the two proceeded for half a mile or so. Suddenly the prince began to tremble from some unknown cause. He could not bear it, and signalled to Rogojin across the road. The latter came at once.
Сказав это, он перешел через улицу, ступил на противоположный тротуар, поглядел, идет ли князь, и, видя, что он стоит и смотрит на него во все глаза, махнул ему рукой к стороне Гороховой и пошел, поминутно поворачиваясь взглянуть на князя и приглашая его за собой. Он был видимо ободрен, увидев, что князь понял его и не переходит к нему с другого тротуара. Князю пришло в голову, что Рогожину надо кого-то высмотреть и не пропустить на дороге и что потому он и перешел на другой тротуар. «Только зачем же он не сказал, кого смотреть надо?». Так прошли они шагов пятьсот, и вдруг князь начал почему-то дрожать; Рогожин хоть и реже, но не переставал оглядываться; князь не выдержал и поманил его рукой. Тот тотчас же перешел к нему через улицу.
“Is Nastasia Philipovna at your house?”
— Настасья Филипповна разве у тебя?
“And was it you looked out of the window under the blind this morning?”
— А давеча это ты в окно на меня из-за гардины смотрел?
“Then why did—”
— Как же ты...
But the prince could not finish his question; he did not know what to say. Besides this, his heart was beating so that he found it difficult to speak at all. Rogojin was silent also and looked at him as before, with an expression of deep thoughtfulness.
Но князь не знал, что спросить дальше и чем окончить вопрос; к тому же сердце его так стучало, что и говорить трудно было. Рогожин тоже молчал и смотрел на него по-прежнему, то есть как бы в задумчивости.
“Well, I’m going,” he said, at last, preparing to recross the road. “You go along here as before; we will keep to different sides of the road; it’s better so, you’ll see.”
— Ну, я пойду, — сказал он вдруг, приготовляясь опять переходить, — а ты себе иди. Пусть мы на улице розно будем... так нам лучше... по разным сторонам... увидишь.
When they reached the Gorohovaya, and came near the house, the prince’s legs were trembling so that he could hardly walk. It was about ten o’clock. The old lady’s windows were open, as before; Rogojin’s were all shut, and in the darkness the white blinds showed whiter than ever. Rogojin and the prince each approached the house on his respective side of the road; Rogojin, who was on the near side, beckoned the prince across. He went over to the doorway.
Когда наконец они повернули с двух разных тротуаров в Гороховую и стали подходить к дому Рогожина, у князя стали опять подсекаться ноги, так что почти трудно было уж и идти. Было уже около десяти часов вечера. Окна на половине старушки стояли, как и давеча, отпертые, у Рогожина запертые, и в сумерках как бы еще заметнее становились на них белые спущенные сторы. Князь подошел к дому с противоположного тротуара; Рогожин же с своего тротуара ступил на крыльцо и махал ему рукой. Князь перешел к нему на крыльцо.
“Even the porter does not know that I have come home now. I told him, and told them at my mother’s too, that I was off to Pavlofsk,” said Rogojin, with a cunning and almost satisfied smile. “We’ll go in quietly and nobody will hear us.”
— Про меня и дворник не знает теперь, что я домой воротился. Я сказал давеча, что в Павловск еду, и у матушки тоже сказал, — прошептал он с хитрою и почти довольною улыбкой, — мы войдем, и не услышит никто.
He had the key in his hand. Mounting the staircase he turned and signalled to the prince to go more softly; he opened the door very quietly, let the prince in, followed him, locked the door behind him, and put the key in his pocket.
В руках его уже был ключ. Поднимаясь по лестнице, он обернулся и погрозил князю, чтобы тот шел тише, тихо отпер дверь в свои комнаты, впустил князя, осторожно прошел за ним, запер дверь за собой и положил ключ в карман.
“Come along,” he whispered.
— Пойдем, — произнес он шепотом.
He had spoken in a whisper all the way. In spite of his apparent outward composure, he was evidently in a state of great mental agitation. Arrived in a large salon, next to the study, he went to the window and cautiously beckoned the prince up to him.
Он еще с тротуара на Литейной заговорил шепотом. Несмотря на всё свое наружное спокойствие, он был в какой-то глубокой внутренней тревоге. Когда вошли в залу, пред самым кабинетом, он подошел к окну и таинственно поманил к себе князя:
“When you rang the bell this morning I thought it must be you. I went to the door on tip-toe and heard you talking to the servant opposite. I had told her before that if anyone came and rang—especially you, and I gave her your name—she was not to tell about me. Then I thought, what if he goes and stands opposite and looks up, or waits about to watch the house? So I came to this very window, looked out, and there you were staring straight at me. That’s how it came about.”
— Вот ты как давеча ко мне зазвонил, я тотчас здесь и догадался, что это ты самый и есть; подошел к дверям на цыпочках и слышу, что ты с Пафнутьевной разговариваешь, а я уж той чем свет заказал: если ты, или от тебя кто, али кто бы то ни был начнет ко мне стукать, так чтобы не сказываться ни под каким видом; а особенно если ты сам придешь меня спрашивать, и имя твое ей объявил. А потом, как ты вышел, мне пришло в голову: что, если он тут теперь стоит и выглядывает али сторожит чего с улицы? Подошел я к этому самому окну, отвернул гардину-то, глядь, а ты там стоишь, прямо на меня смотришь... Вот как это дело было.
“Where is Nastasia Philipovna?” asked the prince, breathlessly.
— Где же... Настасья Филипповна? — выговорил князь задыхаясь.
“She’s here,” replied Rogojin, slowly, after a slight pause.
— Она... здесь, — медленно проговорил Рогожин, как бы капельку выждав ответить.
Rogojin raised his eyes and gazed intently at the prince.
Рогожин поднял глаза на князя и пристально посмотрел на него:
“Come,” he said.
— Пойдем...
He continued to speak in a whisper, very deliberately as before, and looked strangely thoughtful and dreamy. Even while he told the story of how he had peeped through the blind, he gave the impression of wishing to say something else. They entered the study. In this room some changes had taken place since the prince last saw it. It was now divided into two equal parts by a heavy green silk curtain stretched across it, separating the alcove beyond, where stood Rogojin’s bed, from the rest of the room. The heavy curtain was drawn now, and it was very dark. The bright Petersburg summer nights were already beginning to close in, and but for the full moon, it would have been difficult to distinguish anything in Rogojin’s dismal room, with the drawn blinds. They could just see one anothers faces, however, though not in detail. Rogojin’s face was white, as usual. His glittering eyes watched the prince with an intent stare.
Он всё говорил шепотом и не торопясь, медленно и по-прежнему как-то странно задумчиво. Даже когда про стору рассказывал, то как будто рассказом своим хотел высказать что-то другое, несмотря на всю экспансивность рассказа. Вошли в кабинет. В этой комнате, с тех пор как был в ней князь, произошла некоторая перемена: через всю комнату протянута была зеленая, штофная, шелковая занавеска, с двумя входами по обоим концам, и отделяла от кабинета альков, в котором устроена была постель Рогожина. Тяжелая занавеска была спущена и входы за крыты. Но в комнате было очень темно; летние «белые» петербургские ночи начинали темнеть, и если бы не полная луна, то в темных комнатах Рогожина, с опущенными сторами, трудно было бы что-нибудь разглядеть. Правда, можно было еще различать лица, хотя очень неотчетливо. Лицо Рогожина было бледно, по обыкновению; глаза смотрели на князя пристально, с сильным блеском, но как-то неподвижно.
“Had you not better light a candle?” said Muishkin.
— Ты бы свечку зажег? — сказал князь.
“No, I needn’t,” replied Rogojin, and taking the other by the hand he drew him down to a chair. He himself took a chair opposite and drew it up so close that he almost pressed against the prince’s knees. At their side was a little round table. “Sit down,” said Rogojin; “let’s rest a bit.” There was silence for a moment. “I knew you would be at that hotel,” he continued, just as men sometimes commence a serious conversation by discussing any outside subject before leading up to the main point. “As I entered the passage it struck me that perhaps you were sitting and waiting for me, just as I was waiting for you. Have you been to the old lady at Ismailofsky barracks?”
— Нет, не надо, — ответил Рогожин и, взяв князя за руку, нагнул его к стулу; сам сел напротив, придвинул стул так, что почти соприкасался с князем коленями. Между ними, несколько сбоку, приходился маленький круглый столик. — Садись, посидим пока! — сказал он, словно уговаривая посидеть. С минуту молчали. — Я так и знал, что ты в эфтом же трактире остановишься, — заговорил он, как иногда, приступая к главному разговору, начинают с посторонних подробностей, не относящихся прямо к делу, — как в коридор зашел, то и подумал: а ведь, может, и он сидит, меня ждет теперь, как я его, в эту же самую минуту? У учительши-то был?
“Yes,” said the prince, squeezing the word out with difficulty owing to the dreadful beating of his heart.
— Был, — едва мог выговорить князь от сильного биения сердца.
“I thought you would. ‘They’ll talk about it,’ I thought; so I determined to go and fetch you to spend the night here—‘We will be together,’ I thought, ‘for this one night—’”
— Я и об том подумал. Еще разговор пойдет, думаю... а потом еще думаю: я его ночевать сюда приведу, так чтоб эту ночь вместе...
“Rogojin, where is Nastasia Philipovna?” said the prince, suddenly rising from his seat. He was quaking in all his limbs, and his words came in a scarcely audible whisper. Rogojin rose also.
— Рогожин! Где Настасья Филипповна? — прошептал вдруг князь и встал, дрожа всеми членами. Поднялся и Рогожин.
“There,” he whispered, nodding his head towards the curtain.
— Там, — шепнул он, кивнув головой на занавеску.
“Asleep?” whispered the prince.
— Спит? — шепнул князь.
Rogojin looked intently at him again, as before.
Опять Рогожин посмотрел на него пристально, как давеча.
“Let’s go in—but you mustn’t—well—let’s go in.”
— Аль уж пойдем!.. Только ты... ну, да пойдем!
He lifted the curtain, paused—and turned to the prince. “Go in,” he said, motioning him to pass behind the curtain. Muishkin went in.
Он приподнял портьеру, остановился и оборотился опять к князю. — Входи! — кивал он за портьеру, приглашая проходить вперед. Князь прошел.
“It’s so dark,” he said.
— Тут темно, — сказал он.
“You can see quite enough,” muttered Rogojin.
— Видать! — пробормотал Рогожин.
“I can just see there’s a bed—”
— Я чуть вижу... кровать.
“Go nearer,” suggested Rogojin, softly.
— Подойди ближе-то, — тихо предложил Рогожин.
The prince took a step forward—then another—and paused. He stood and stared for a minute or two. Neither of the men spoke a word while at the bedside. The prince’s heart beat so loud that its knocking seemed to be distinctly audible in the deathly silence. But now his eyes had become so far accustomed to the darkness that he could distinguish the whole of the bed. Someone was asleep upon it—in an absolutely motionless sleep. Not the slightest movement was perceptible, not the faintest breathing could be heard. The sleeper was covered with a white sheet; the outline of the limbs was hardly distinguishable. He could only just make out that a human being lay outstretched there. All around, on the bed, on a chair beside it, on the floor, were scattered the different portions of a magnificent white silk dress, bits of lace, ribbons and flowers. On a small table at the bedside glittered a mass of diamonds, torn off and thrown down anyhow. From under a heap of lace at the end of the bed peeped a small white foot, which looked as though it had been chiselled out of marble; it was terribly still. The prince gazed and gazed, and felt that the more he gazed the more death-like became the silence. Suddenly a fly awoke somewhere, buzzed across the room, and settled on the pillow. The prince shuddered.
Князь шагнул еще ближе, шаг, другой, и остановился. Он стоял и всматривался минуту или две; оба, во всё время, у кровати ничего не выговорили; у князя билось сердце так, что, казалось, слышно было в комнате, при мертвом молчании комнаты. Но он уже пригляделся, так что мог различать всю постель; на ней кто-то спал, совершенно неподвижным сном; не слышно было ни малейшего шелеста, ни малейшего дыхания. Спавший был закрыт с головой белою простыней, но члены как-то неясно обозначались; видно только было, по возвышению, что лежит протянувшись человек. Кругом в беспорядке, на постели, в ногах, у самой кровати на креслах, на полу даже, разбросана была снятая одежда, богатое белое шелковое платье, цветы, ленты. На маленьком столике, у изголовья, блистали снятые и разбросанные бриллианты. В ногах сбиты были в комок какие-то кружева, и на белевшех кружевах, выглядывая из-под простыни, обозначался кончик обнаженной ноги; он казался как бы выточенным из мрамора и ужасно был неподвижен. Князь глядел и чувствовал, что, чем больше он глядит, тем еще мертвее и тише становится в комнате. Вдруг зажужжала проснувшаяся муха, пронеслась над кроватью и затихла у изголовья. Князь вздрогнул.
“Let’s go,” said Rogojin, touching his shoulder. They left the alcove and sat down in the two chairs they had occupied before, opposite to one another. The prince trembled more and more violently, and never took his questioning eyes off Rogojin’s face.
— Выйдем, — тронул его за руку Рогожин. Они вышли, уселись опять в тех же стульях, опять один против другого. Князь дрожал всё сильнее и сильнее и не спускал своего вопросительного взгляда с лица Рогожина.
“I see you are shuddering, Lef Nicolaievitch,” said the latter, at length, “almost as you did once in Moscow, before your fit; don’t you remember? I don’t know what I shall do with you—”
— Ты вот, я замечаю, Лев Николаевич, дрожишь, — проговорил наконец Рогожин, — почти так, как когда с тобой бывает твое расстройство, помнишь, в Москве было? Или как раз было перед припадком. И не придумаю, что теперь с тобой буду делать...
The prince bent forward to listen, putting all the strain he could muster upon his understanding in order to take in what Rogojin said, and continuing to gaze at the latter’s face.
Князь вслушивался, напрягая все силы, чтобы понять, и всё спрашивая взглядом.
“Was it you?” he muttered, at last, motioning with his head towards the curtain.
— Это ты? — выговорил он наконец, кивнув головой на портьеру.
“Yes, it was I,” whispered Rogojin, looking down.
— Это... я... — прошептал Рогожин и потупился.
Neither spoke for five minutes.
Помолчали минут пять.
“Because, you know,” Rogojin recommenced, as though continuing a former sentence, “if you were ill now, or had a fit, or screamed, or anything, they might hear it in the yard, or even in the street, and guess that someone was passing the night in the house. They would all come and knock and want to come in, because they know I am not at home. I didn’t light a candle for the same reason. When I am not here—for two or three days at a time, now and then—no one comes in to tidy the house or anything; those are my orders. So that I want them to not know we are spending the night here—”
— Потому, — стал продолжать вдруг Рогожин, как будто и не прерывал речи, — потому как если твоя болезнь, и припадок, и крик теперь, то, пожалуй, с улицы аль со двора кто и услышит, и догадаются, что в квартире ночуют люди; станут стучать, войдут... потому они все думают, что меня дома нет. Я и свечи не зажег, чтобы с улицы аль со двора не догадались. Потому, когда меня нет, я и ключи увожу, и никто без меня по три, по четыре дня и прибирать не входит, таково мое заведение. Так вот, чтоб не узнали, что мы заночуем...
“Wait,” interrupted the prince. “I asked both the porter and the woman whether Nastasia Philipovna had spent last night in the house; so they knew—”
— Постой, — сказал князь, — я давеча и дворника и старушку спрашивал: не ночевала ли Настасья Филипповна? Они, стало быть, уже знают.
“I know you asked. I told them that she had called in for ten minutes, and then gone straight back to Pavlofsk. No one knows she slept here. Last night we came in just as carefully as you and I did today. I thought as I came along with her that she would not like to creep in so secretly, but I was quite wrong. She whispered, and walked on tip-toe; she carried her skirt over her arm, so that it shouldn’t rustle, and she held up her finger at me on the stairs, so that I shouldn’t make a noise—it was you she was afraid of. She was mad with terror in the train, and she begged me to bring her to this house. I thought of taking her to her rooms at the Ismailofsky barracks first; but she wouldn’t hear of it. She said, ‘No—not there; he’ll find me out at once there. Take me to your own house, where you can hide me, and tomorrow we’ll set off for Moscow.’ Thence she would go to Orel, she said. When she went to bed, she was still talking about going to Orel.”
— Знаю, что ты спрашивал. Я Пафнутьевне сказал, что вчера заехала Настасья Филипповна и вчера же в Павловск уехала, а что у меня десять минут пробыла. И не знают они, что она ночевала, — никто. Вчера мы так же вошли, совсем потихоньку, как сегодня с тобой. Я еще про себя подумал дорогой, что она не захочет потихоньку входить, — куды! Шепчет, на цыпочках прошла, платье обобрала около себя, чтобы не шумело, в руках несет, мне сама пальцем на лестнице грозит, — это она тебя всё пужалась. На машине как сумасшедшая совсем была, всё от страху, и сама сюда ко мне пожелала заночевать; я думал сначала на квартиру к учительше везти, — куды! «Там он меня, говорит, чем свет разыщет, а ты меня скроешь, а завтра чем свет в Москву», а потом в Орел куда-то хотела. И ложилась, всё говорила, что в Орел поедем...
“Wait! What do you intend to do now, Parfen?”
— Постой; что же ты теперь, Парфен, как же хочешь?
“Well, I’m afraid of you. You shudder and tremble so. We’ll pass the night here together. There are no other beds besides that one; but I’ve thought how we’ll manage. I’ll take the cushions off all the sofas, and lay them down on the floor, up against the curtain here—for you and me—so that we shall be together. For if they come in and look about now, you know, they’ll find her, and carry her away, and they’ll be asking me questions, and I shall say I did it, and then they’ll take me away, too, don’t you see? So let her lie close to us—close to you and me.”
— Да вот сумлеваюсь на тебя, что ты всё дрожишь. Ночь мы здесь заночуем, вместе. Постели, окромя той, тут нет, а я так придумал, что с обоих диванов подушки снять, и вот тут, у занавески, рядом и постелю, и тебе и мне, так чтобы вместе. Потому, коли войдут, станут осматривать али искать, ее тотчас увидят и вынесут. Станут меня опрашивать, я расскажу, что я, и меня тотчас отведут. Так пусть уж она теперь тут лежит, подле нас, подле меня и тебя...
“Yes, yes,” agreed the prince, warmly.
— Да, да! — с жаром подтвердил князь.
“So we will not say anything about it, or let them take her away?”
— Значит, не признаваться и выносить не давать.
“Not for anything!” cried the other; “no, no, no!”
— Н-ни за что! — решил князь, — ни-ни-ни!
“So I had decided, my friend; not to give her up to anyone,” continued Rogojin. “We’ll be very quiet. I have only been out of the house one hour all day, all the rest of the time I have been with her. I dare say the air is very bad here. It is so hot. Do you find it bad?”
— Так я и порешил, чтоб ни за что, парень, и никому не отдавать! Ночью проночуем тихо. Я сегодня только на час один и из дому вышел, поутру, а то всё при ней был. Да потом повечеру за тобой пошел. Боюсь вот тоже еще, что душно и дух пойдет. Слышишь ты дух или нет?
“I don’t know—perhaps—by morning it will be.”
— Может, и слышу, не знаю. К утру наверно пойдет.
“I’ve covered her with oilcloth—best American oilcloth, and put the sheet over that, and four jars of disinfectant, on account of the smell—as they did at Moscow—you remember? And she’s lying so still; you shall see, in the morning, when it’s light. What! can’t you get up?” asked Rogojin, seeing the other was trembling so that he could not rise from his seat.
— Я ее клеенкой накрыл, хорошею, американскою клеенкой, а сверх клеенки уж простыней, и четыре стклянки ждановской жидкости откупоренной поставил, там и теперь стоят. — Это как там... в Москве? — Потому, брат, дух. А она ведь как лежит... К утру, как посветлеет, посмотри. Что ты, и встать не можешь? — с боязливым удивлением спросил Рогожин, видя, что князь так дрожит, что и подняться не может.
“My legs won’t move,” said the prince; “it’s fear, I know. When my fear is over, I’ll get up—”
— Ноги нейдут, — пробормотал князь, — это от страху, это я знаю... Пройдет страх, я и стану...
“Wait a bit—I’ll make the bed, and you can lie down. I’ll lie down, too, and we’ll listen and watch, for I don’t know yet what I shall do... I tell you beforehand, so that you may be ready in case I—”
— Постой же, я пока нам постель постелю, и пусть уж ты ляжешь... и я с тобой... и будем слушать... потому я, парень, еще не знаю... я, парень, еще всего не знаю теперь, так и тебе заранее говорю, чтобы ты всё про это заранее знал...
Muttering these disconnected words, Rogojin began to make up the beds. It was clear that he had devised these beds long before; last night he slept on the sofa. But there was no room for two on the sofa, and he seemed anxious that he and the prince should be close to one another; therefore, he now dragged cushions of all sizes and shapes from the sofas, and made a sort of bed of them close by the curtain. He then approached the prince, and gently helped him to rise, and led him towards the bed. But the prince could now walk by himself, so that his fear must have passed; for all that, however, he continued to shudder.
Бормоча эти неясные слова, Рогожин начал стлать постели. Видно было, что он эти постели, может, еще утром про себя придумал. Прошлую ночь он сам ложился на диване. Но на диване двоим рядом нельзя было лечь, а он непременно хотел постлать теперь рядом, вот почему и стащил теперь, с большими усилиями, через всю комнату, к самому входу за занавеску, разнокалиберные подушки с обоих диванов. Кое-как постель устроилась; он подошел к князю, нежно и восторженно взял его за руку, приподнял и подвел к постели; но оказалось, что князь и сам мог ходить; значит, «страх проходил»; и однако же, он все-таки продолжал дрожать.
“It’s hot weather, you see,” continued Rogojin, as he lay down on the cushions beside Muishkin, “and, naturally, there will be a smell. I daren’t open the window. My mother has some beautiful flowers in pots; they have a delicious scent; I thought of fetching them in, but that old servant will find out, she’s very inquisitive.”
— Потому оно, брат, — начал вдруг Рогожин, уложив князя на левую, лучшую подушку и протянувшись сам с правой стороны, не раздеваясь и закинув обе руки за голову, — ноне жарко, и, известно, дух... Окна я отворять боюсь; а есть у матери горшки с цветами, много цветов, и прекрасный от них такой дух; думал перенести, да Пафнутьевна догадается, потому она любопытная.
“Yes, she is inquisitive,” assented the prince.
— Она любопытная, — поддакнул князь.
“I thought of buying flowers, and putting them all round her; but I was afraid it would make us sad to see her with flowers round her.”
— Купить разве, пукетами и цветами всю обложить? Да, думаю, жалко будет, друг, в цветах-то!
“Look here,” said the prince; he was bewildered, and his brain wandered. He seemed to be continually groping for the questions he wished to ask, and then losing them. “Listen—tell me—how did you—with a knife?—That same one?”
— Слушай... — спросил князь, точно запутываясь, точно отыскивая, что именно надо спросить, и как бы тотчас же забывая, — слушай, скажи мне: чем ты ее? Ножом? Тем самым?
“Yes, that same one.”
— Тем самым.
“Wait a minute, I want to ask you something else, Parfen; all sorts of things; but tell me first, did you intend to kill her before my wedding, at the church door, with your knife?” “I don’t know whether I did or not,” said Rogojin, drily, seeming to be a little astonished at the question, and not quite taking it in.
— Стой еще! Я, Парфен, еще хочу тебя спросить... я много буду тебя спрашивать, обо всем... но ты лучше мне сначала скажи, с первого начала, чтоб я знал: хотел ты убить ее перед моей свадьбой, перед венцом, на паперти, ножом? Хотел или нет? — Не знаю, хотел или нет... — сухо ответил Рогожин, как бы даже несколько подивившись на вопрос и не уразумевая его.
“Did you never take your knife to Pavlofsk with you?”
— Ножа с собой никогда в Павловск не привозил? 1
“No. As to the knife,” he added, “this is all I can tell you about it.” He was silent for a moment, and then said, “I took it out of the locked drawer this morning about three, for it was in the early morning all this—happened. It has been inside the book ever since—and—and—this is what is such a marvel to me, the knife only went in a couple of inches at most, just under her left breast, and there wasn’t more than half a tablespoonful of blood altogether, not more.”
— Никогда не привозил. Я про нож этот только вот. что могу тебе сказать, Лев Николаевич, — прибавил он, помолчав, — я его из запертого ящика ноне утром достал, потому что всё дело было утром, в четвертом часу. Он у меня всё в книге заложен лежал... И... и вот еще что мне чудно: совсем нож как бы на полтора... али даже на два вершка прошел... под самую левую грудь... а крови всего этак с пол-ложки столовой на рубашку вытекло; больше не было...
“Yes—yes—yes—” The prince jumped up in extraordinary agitation. “I know, I know, I’ve read of that sort of thing—it’s internal haemorrhage, you know. Sometimes there isn’t a drop—if the blow goes straight to the heart—”
— Это, это, это, — приподнялся вдруг князь в ужасном волнении, — это, это я знаю, это я читал... это внутреннее излияние называется... Бывает, что даже и ни капли. Это коль удар прямо в сердце... — Стой, слышишь? — быстро перебил вдруг Рогожин и испуганно присел на подстилке, — слышишь?
“Wait—listen!” cried Rogojin, suddenly, starting up. “Somebody’s walking about, do you hear? In the hall.” Both sat up to listen.
— Нет! — так же быстро и испуганно выговорил князь, смотря на Рогожина. — Ходит! Слышишь? В зале... Оба стали слушать.
“I hear,” said the prince in a whisper, his eyes fixed on Rogojin.
— Слышу, — твердо прошептал князь.
“Shall we shut the door, and lock it, or not?”
— Затворить али нет дверь?
“Yes, lock it.”
— Затворить...
They locked the door, and both lay down again. There was a long silence.
Дверь затворили, и оба опять улеглись. Долго молчали.
“Yes, by-the-by,” whispered the prince, hurriedly and excitedly as before, as though he had just seized hold of an idea and was afraid of losing it again. “I—I wanted those cards! They say you played cards with her?”
— Ах, да! — зашептал вдруг князь прежним взволнованным и торопливым шепотом, как бы поймав опять мысль и ужасно боясь опять потерять ее, даже привскочив на постели, — да... я ведь хотел... эти карты! карты... Ты, говорят, с нею в карты играл?
“Yes, I played with her,” said Rogojin, after a short silence.
— Играл, — сказал Рогожин после некоторого молчания.
“Where are the cards?”
— Где же... карты?
“Here they are,” said Rogojin, after a still longer pause.
— Здесь карты... — выговорил Рогожин, помолчав еще больше, — вот...
He pulled out a pack of cards, wrapped in a bit of paper, from his pocket, and handed them to the prince. The latter took them, with a sort of perplexity. A new, sad, helpless feeling weighed on his heart; he had suddenly realized that not only at this moment, but for a long while, he had not been saying what he wanted to say, had not been acting as he wanted to act; and that these cards which he held in his hand, and which he had been so delighted to have at first, were now of no use—no use... He rose, and wrung his hands. Rogojin lay motionless, and seemed neither to hear nor see his movements; but his eyes blazed in the darkness, and were fixed in a wild stare. The prince sat down on a chair, and watched him in alarm. Half an hour went by. Suddenly Rogojin burst into a loud abrupt laugh, as though he had quite forgotten that they must speak in whispers.
Он вынул игранную, завернутую в бумажку колоду из кармана и протянул к князю. Тот взял, но как бы с недоумением. Новое, грустное и безотрадное чувство сдавило ему сердце; он вдруг понял, что в эту минуту, и давно уже, всё говорит не о том, о чем надо ему говорить, и делает всё не то, что бы надо делать, и что вот эти карты, которые он держит в руках и которым он так обрадовался, ничему, ничему не помогут теперь. Он встал и всплеснул руками. Рогожин лежал неподвижно и как бы не слыхал и не видал его движения; но глаза его ярко блистали сквозь темноту и были совершенно открыты и неподвижны. Князь сел на стул и стал со страхом смотреть на него. Прошло с полчаса; вдруг Рогожин громко и отрывисто закричал и захохотал, как бы забыв, что надо говорить шепотом:
“That officer, eh!—that young officer—don’t you remember that fellow at the band? Eh? Ha, ha, ha! Didn’t she whip him smartly, eh?”
— Офицера-то, офицера-то... помнишь, как она офицера того, на музыке, хлестнула, помнишь, ха-ха-ха! Еще кадет... кадет... кадет подскочил...
The prince jumped up from his seat in renewed terror. When Rogojin quieted down (which he did at once) the prince bent over him, sat down beside him, and with painfully beating heart and still more painful breath, watched his face intently. Rogojin never turned his head, and seemed to have forgotten all about him. The prince watched and waited. Time went on—it began to grow light. Rogojin began to wander—muttering disconnectedly; then he took to shouting and laughing. The prince stretched out a trembling hand and gently stroked his hair and his cheeks—he could do nothing more. His legs trembled again and he seemed to have lost the use of them. A new sensation came over him, filling his heart and soul with infinite anguish. Meanwhile the daylight grew full and strong; and at last the prince lay down, as though overcome by despair, and laid his face against the white, motionless face of Rogojin. His tears flowed on to Rogojin’s cheek, though he was perhaps not aware of them himself.
Князь вскочил со стула в новом испуге. Когда Рогожин затих (а он вдруг затих), князь тихо нагнулся к нему, уселся с ним рядом и с сильно бьющимся сердцем, тяжело дыша, стал его рассматривать. Рогожин не поворачивал к нему головы и как бы даже и забыл о нем. Князь смотрел и ждал; время шло, начинало светать. Рогожин изредка и вдруг начинал иногда бормотать, громко, резко и бессвязно; начинал вскрикивать и смеяться; князь протягивал к нему тогда свою дрожащую руку и тихо дотрогивался до его головы, до его волос, гладил их и гладил его щеки... больше он ничего не мог сделать! Он сам опять начал дрожать, и опять как бы вдруг отнялись его ноги. Какое-то совсем новое ощущение томило его сердце бесконечною тоской. Между тем совсем рассвело; наконец он прилег на подушку, как бы совсем уже в бессилии и в отчаянии, и прижался своим лицом к бледному и неподвижному лицу Рогожина; слезы текли из его глаз на щеки Рогожина, но, может быть, он уж и не слыхал тогда своих собственных слез и уже не знал ничего о них....
At all events when, after many hours, the door was opened and people thronged in, they found the murderer unconscious and in a raging fever. The prince was sitting by him, motionless, and each time that the sick man gave a laugh, or a shout, he hastened to pass his own trembling hand over his companion’s hair and cheeks, as though trying to soothe and quiet him. But alas! he understood nothing of what was said to him, and recognized none of those who surrounded him. If Schneider himself had arrived then and seen his former pupil and patient, remembering the prince’s condition during the first year in Switzerland, he would have flung up his hands, despairingly, and cried, as he did then: “An idiot!”
По крайней мере, когда, уже после многих часов, отворилась дверь и вошли люди, то они застали убийцу в полном беспамятстве и горячке. Князь сидел подле него неподвижно на подстилке и тихо, каждый раз при взрывах крика или бреда больного, спешил провесть дрожащею рукой по его волосам и щекам, как бы лаская и унимая его. Но он уже ничего не понимал, о чем его спрашивали, и не узнавал вошедших и окруживших его людей. И если бы сам Шнейдер явился теперь из Швейцарии взглянуть на своего бывшего ученика и пациента, то и он, припомнив то состояние, в котором бывал иногда князь в первый год лечения своего в Швейцарии, махнул бы теперь рукой и сказал бы, как тогда: «Идиот!».