It was a wonderful night, such a night as is only possible when we are young, dear reader. The sky was so starry, so bright that, looking at it, one could not help asking oneself whether ill-humoured and capricious people could live under such a sky. That is a youthful question too, dear reader, very youthful, but may the Lord put it more frequently into your heart!... Speaking of capricious and ill-humoured people, I cannot help recalling my moral condition all that day. From early morning I had been oppressed by a strange despondency. It suddenly seemed to me that I was lonely, that every one was forsaking me and going away from me. Of course, any one is entitled to ask who "every one" was. For though I had been living almost eight years in Petersburg I had hardly an acquaintance. But what did I want with acquaintances? I was acquainted with all Petersburg as it was; that was why I felt as though they were all deserting me when all Petersburg packed up and went to its summer villa. I felt afraid of being left alone, and for three whole days I wandered about the town in profound dejection, not knowing what to do with myself. Whether I walked in the Nevsky, went to the Gardens or sauntered on the embankment, there was not one face of those I had been accustomed to meet at the same time and place all the year. They, of course, do not know me, but I know them. I know them intimately, I have almost made a study of their faces, and am delighted when they are gay, and downcast when they are under a cloud. I have almost struck up a friendship with one old man whom I meet every blessed day, at the same hour in Fontanka. Such a grave, pensive countenance; he is always whispering to himself and brandishing his left arm, while in his right hand he holds a long gnarled stick with a gold knob. He even notices me and takes a warm interest in me. If I happen not to be at a certain time in the same spot in Fontanka, I am certain he feels disappointed. That is how it is that we almost bow to each other, especially when we are both in good humour. The other day, when we had not seen each other for two days and met on the third, we were actually touching our hats, but, realizing in time, dropped our hands and passed each other with a look of interest. I know the houses too. As I walk along they seem to run forward in the streets to look out at me from every window, and almost to say: "Good-morning! How do you do? I am quite well, thank God, and I am to have a new storey in May," or, "How are you? I am being redecorated to-morrow;" or, "I was almost burnt down and had such a fright," and so on. I have my favourites among them, some are dear friends; one of them intends to be treated by the architect this summer. I shall go every day on purpose to see that the operation is not a failure. God forbid! But I shall never forget an incident with a very pretty little house of a light pink colour. It was such a charming little brick house, it looked so hospitably at me, and so proudly at its ungainly neighbours, that my heart rejoiced whenever I happened to pass it. Suddenly last week I walked along the street, and when I looked at my friend I heard a plaintive, "They are painting me yellow!" The villains! The barbarians! They had spared nothing, neither columns, nor cornices, and my poor little friend was as yellow as a canary. It almost made me bilious. And to this day I have not had the courage to visit my poor disfigured friend, painted the colour of the Celestial Empire.
Была чудная ночь, такая ночь, которая разве только и может быть тогда, когда мы молоды, любезный читатель. Небо было такое звездное, такое светлое небо, что взглянув на него, невольно нужно было спросить себя неужели же могут жить под таким небом разные сердитые и капризные люди? Это тоже молодой вопрос, любезный читатель, очень молодой, но пошли его вам господь чаще на душу!.. Говоря о капризных и разных сердитых господах, я не мог не припомнить и своего благонравного поведения во весь этот день. С самого утра меня стала мучить какая-то удивительная тоска. Мне вдруг показалось, что меня, одинокого, все покидают и что все от меня отступаются. Оно, конечно, всякий вправе спросить: кто же эти все? потому что вот уже восемь лет, как я живу в Петербурге, и почти ни одного знакомства не умел завести Но к чему мне знакомства? Мне и без того знаком весь Петербург; вот почему мне и показалось, что меня все покидают, когда весь Петербург поднялся и вдруг уехал на дачу. Мне страшно стало оставаться одному, и целых три дня я бродил по городу в глубокой тоске, решительно не понимая, что со мной делается. Пойду ли на Невский, пойду ли в сад, брожу ли по набережной — ни одного лица из тех, кого привык встречать в том же месте, в известный час целый год. Они, конечно, не знают меня, да я-то их знаю Я коротко их знаю; я почти изучил их физиономии — и любуюсь на них, когда они веселы, и хандрю, когда они затуманятся. Я почти свел дружбу с одним старичком, которого встречаю каждый божий день, в известный час, на Фонтанке. Физиономия такая важная, задумчивая; всё шепчет под нос и махает левой рукой, а в правой у него длинная сучковатая трость с золотым набалдашником. Даже он заметил меня и принимает во мне душевное участие. Случись, что я не буду в известный час на том же месте Фонтанки, я уверен, что на него нападет хандра. Вот отчего мы иногда чуть не кланяемся друг с другом, особенно когда оба в хорошем расположении духа. Намедни, когда мы не видались целые два дня и на третий день встретились, мы уже было и схватились за шляпы, да благо опомнились вовремя, опустили руки и с участием прошли друг подле друга. Мне тоже и дома знакомы. Когда я иду, каждый как будто забегает вперед меня на улицу, глядит на меня во все окна и чуть не говорит: «Здравствуйте; как ваше здоровье? и я, слава богу, здоров, а ко мне в мае месяце прибавят этаж». Или: «Как ваше здоровье? а меня завтра в починку». Или: «Я чуть не сгорел и притом испугался» и т. д. Из них у меня есть любимцы, есть короткие приятели; один из них намерен лечиться это лето у архитектора. Нарочно буду заходить каждый день, чтоб не залечили как-нибудь, сохрани его господи!.. Но никогда не забуду истории с одним прехорошеньким светло-розовым домиком. Это был такой миленький каменный домик, так приветливо смотрел на меня, так горделиво смотрел на своих неуклюжих соседей, что мое сердце радовалось, когда мне случалось проходить мимо. Вдруг, на прошлой неделе, я прохожу по улице и, как посмотрел на приятеля — слышу жалобный крик: «А меня красят в желтую краску!» Злодеи! варвары! они не пощадили ничего: ни колонн, ни карнизов, и мой приятель пожелтел, как канарейка. У меня чуть не разлилась желчь по этому случаю, и я еще до сих пор не в силах был повидаться с изуродованным моим бедняком, которого раскрасили под цвет поднебесной империи.
So now you understand, reader, in what sense I am acquainted with all Petersburg.
Итак, вы понимаете, читатель, каким образом я знаком со всем Петербургом.
I have mentioned already that I had felt worried for three whole days before I guessed the cause of my uneasiness. And I felt ill at ease in the street--this one had gone and that one had gone, and what had become of the other?--and at home I did not feel like myself either. For two evenings I was puzzling my brains to think what was amiss in my corner; why I felt so uncomfortable in it. And in perplexity I scanned my grimy green walls, my ceiling covered with a spider's web, the growth of which Matrona has so successfully encouraged. I looked over all my furniture, examined every chair, wondering whether the trouble lay there (for if one chair is not standing in the same position as it stood the day before, I am not myself). I looked at the window, but it was all in vain ... I was not a bit the better for it! I even bethought me to send for Matrona, and was giving her some fatherly admonitions in regard to the spider's web and sluttishness in general; but she simply stared at me in amazement and went away without saying a word, so that the spider's web is comfortably hanging in its place to this day. I only at last this morning realized what was wrong. Aie! Why, they are giving me the slip and making off to their summer villas! Forgive the triviality of the expression, but I am in no mood for fine language ... for everything that had been in Petersburg had gone or was going away for the holidays; for every respectable gentleman of dignified appearance who took a cab was at once transformed, in my eyes, into a respectable head of a household who after his daily duties were over, was making his way to the bosom of his family, to the summer villa; for all the passers-by had now quite a peculiar air which seemed to say to every one they met: "We are only here for the moment, gentlemen, and in another two hours we shall be going off to the summer villa." If a window opened after delicate fingers, white as snow, had tapped upon the pane, and the head of a pretty girl was thrust out, calling to a street-seller with pots of flowers--at once on the spot I fancied that those flowers were being bought not simply in order to enjoy the flowers and the spring in stuffy town lodgings, but because they would all be very soon moving into the country and could take the flowers with them. What is more, I made such progress in my new peculiar sort of investigation that I could distinguish correctly from the mere air of each in what summer villa he was living. The inhabitants of Kamenny and Aptekarsky Islands or of the Peterhof Road were marked by the studied elegance of their manner, their fashionable summer suits, and the fine carriages in which they drove to town. Visitors to Pargolovo and places further away impressed one at first sight by their reasonable and dignified air; the tripper to Krestovsky Island could be recognized by his look of irrepressible gaiety. If I chanced to meet a long procession of waggoners walking lazily with the reins in their hands beside waggons loaded with regular mountains of furniture, tables, chairs, ottomans and sofas and domestic utensils of all sorts, frequently with a decrepit cook sitting on the top of it all, guarding her master's property as though it were the apple of her eye; or if I saw boats heavily loaded with household goods crawling along the Neva or Fontanka to the Black River or the Islands--the waggons and the boats were multiplied tenfold, a hundredfold, in my eyes. I fancied that everything was astir and moving, everything was going in regular caravans to the summer villas. It seemed as though Petersburg threatened to become a wilderness, so that at last I felt ashamed, mortified and sad that I had nowhere to go for the holidays and no reason to go away. I was ready to go away with every waggon, to drive off with every gentleman of respectable appearance who took a cab; but no one--absolutely no one--invited me; it seemed they had forgotten me, as though really I were a stranger to them!
Я уже сказал, что меня целые три дня мучило беспокойство, покамест я догадался о причине его. И на улице мне было худо (того нет, этого нет, куда делся такой-то?) — да и дома я был сам не свой. Два вечера добивался я: чего недостает мне в моем углу? отчего так неловко было в нем оставаться? — и с недоумением осматривал я свои зеленые закоптелые стены, потолок, завешанный паутиной, которую с большим успехом разводила Матрена, пересматривал всю свою мебель, осматривал каждый стул, думая, не тут ли беда? (потому что коль у меня хоть один стул стоит не так, как вчера стоял, так я сам не свой) смотрел за окно, и всё понапрасну... нисколько не было легче! Я даже вздумал было призвать Матрену и тут же сделал ей отеческий выговор за паутину и вообще за неряшество; но она только посмотрела на меня в удивлении и пошла прочь, не ответив ни слова, так что паутина еще до сих пор благополучно висит на месте. Наконец я только сегодня поутру догадался, в чем дело. Э! да веды они от меня удирают на дачу! Простите за тривиальное словцо, но мне было не до высокого слога... потому что ведь всё, что только ни было в Петербурге, или переехало, или переезжало на дачу; потому что каждый почтенный господин солидной наружности, нанимавший извозчика, на глаза мои, тотчас же обращался в почтенного отца семейства, который после обыденных должностных занятий отправляется налегке в недра своей фамилии, на дачу потому что у каждого прохожего был теперь уже совершенно особый вид, который чуть-чуть не говорил всяком встречному: «Мы, господа, здесь только так, мимоходом а вот через два часа мы уедем на дачу». Отворялось ли окно, по которому побарабанили сначала тоненькие, белые как сахар пальчики, и высовывалась головка хорошенькой девушки, подзывавшей разносчика с горшками цветов, — мне тотчас же, тут же представлялось, что эти цветы только так покупаются, то есть вовсе не для того, чтоб наслаждаться весной и цветами в душной городской квартире, а что вот очень скоро все переедут на дачу и цветы с собою увезут. Мало того, я уже сделал такие успех в своем новом, особенном роде открытий, что уже мог безошибочно, по одному виду, обозначить, на какой кто даче живет. Обитатели Каменного и Аптекарского островов или Петергофской дороги отличались изученным изяществом приемов, щегольскими летними костюмами и прекрасными экипажами, в которых они приехали в гор Жители Парголова и там, где подальше, с первого взгляда «внушали» своим благоразумием и солидностью; посетитель Крестовского острова отличался невозмутимо-веселым видом. Удавалось ли мне встретить длинную процессию ломовых извозчиков, лениво шедших с возжами в руках подле возов, нагруженных целыми горами всякой мебели, столов, стульев, диванов турецких и нетурецких и прочим домашним скарбом, на котором, сверх всего этого, зачастую восседала, на самой вершине воза, щедушная кухарка, берегущая барское добро как зеницу ока; смотрел ли я на тяжело нагруженные домашнею утварью лодки, скользившие по Неве иль Фонтанке, до Черной речки иль островов, — воза и лодки удесятерялись, усотерялись в глазах моих; казалось, всё поднялось и поехало, всё переселялось целыми караванами на дачу; казалось, весь Петербург грозил обратиться в пустыню, так что наконец мне стало стыдно, обидно и грустно: мне решительно некуда и незачем было ехать на дачу. Я готов был уйти с каждым возом, уехать с каждым господином почтенной наружности, нанимавшим извозчика; но ни один, решительно никто не пригласил меня; словно забыли меня, словно я для них был и в самом деле чужой!
I took long walks, succeeding, as I usually did, in quite forgetting where I was, when I suddenly found myself at the city gates. Instantly I felt lighthearted, and I passed the barrier and walked between cultivated fields and meadows, unconscious of fatigue, and feeling only all over as though a burden were falling off my soul. All the passers-by gave me such friendly looks that they seemed almost greeting me, they all seemed so pleased at something. They were all smoking cigars, every one of them. And I felt pleased as I never had before. It was as though I had suddenly found myself in Italy--so strong was the effect of nature upon a half-sick townsman like me, almost stifling between city walls.
Я ходил много и долго, так что уже совсем успел, по своему обыкновению; забыть, где я, как вдруг очутился у заставы. Вмиг мне стало весело, и я шагнул за шлагбаум, пошел между засеянных полей и лугов, не слышал усталости, но чувствовал только всем составом своим, что какое-то бремя спадает с души моей. Все проезжие смотрели на меня так приветливо, что решительно чуть не кланялись; все были так рады чему-то, все до одного курили сигары. И я был рад, как еще никогда со мной не случалось. Точно я вдруг очутился в Италии, — так сильно поразила природа меня, полубольного горожанина, чуть не задохнувшегося в городских стенах.
There is something inexpressibly touching in nature round Petersburg, when at the approach of spring she puts forth all her might, all the powers bestowed on her by Heaven, when she breaks into leaf, decks herself out and spangles herself with flowers.... Somehow I cannot help being reminded of a frail, consumptive girl, at whom one sometimes looks with compassion, sometimes with sympathetic love, whom sometimes one simply does not notice; though suddenly in one instant she becomes, as though by chance, inexplicably lovely and exquisite, and, impressed and intoxicated, one cannot help asking oneself what power made those sad, pensive eyes flash with such fire? What summoned the blood to those pale, wan cheeks? What bathed with passion those soft features? What set that bosom heaving? What so suddenly called strength, life and beauty into the poor girl's face, making it gleam with such a smile, kindle with such bright, sparkling laughter? You look round, you seek for some one, you conjecture.... But the moment passes, and next day you meet, maybe, the same pensive and preoccupied look as before, the same pale face, the same meek and timid movements, and even signs of remorse, traces of a mortal anguish and regret for the fleeting distraction.... And you grieve that the momentary beauty has faded so soon never to return, that it flashed upon you so treacherously, so vainly, grieve because you had not even time to love her....
Есть что-то неизъяснимо трогательное в нашей петербургской природе, когда она, с наступлением весны, вдруг выкажет всю мощь свою, все дарованные ей небом силы опушится, разрядится, упестрится цветами... Как-то не вольно напоминает она мне ту девушку, чахлую и хворую на которую вы смотрите иногда с сожалением, иногда с какою-то сострадательною любовью, иногда же просто не замечаете ее, но которая вдруг, на один миг, как-то нечаянно сделается неизъяснимо, чудно прекрасною, а вы пораженный, упоенный, невольно спрашиваете себя: какая сила заставила блистать таким огнем эти грустные, задумчивые глаза? что вызвало кровь на эти бледные, похудевшие щеки? что облило страстью эти нежные черты лица? отчего так вздымается эта грудь? что так внезапно вызвало силу, жизнь и красоту на лицо бедной девушки, заставило его заблистать такой улыбкой, оживиться таким сверкающим, искрометным смехом? Вы смотрите кругом, вы кого-то ищете, вы догадываетесь... Но миг проходит, и, может быть, назавтра же вы встретите опять тот же задумчивый и рассеянный взгляд, как и прежде, то же бледное лицо, ту же покорность и робость в движениях и даже раскаяние, даже следы какой-то мертвящей тоски и досады за минутное увлечение... И жаль вам, что так скоро, так безвозвратно завяла мгновенная красота, что так обманчиво и напрасно блеснула она перед вами, — жаль оттого, что даже полюбить ее вам не было времени...
And yet my night was better than my day! This was how it happened.
А все-таки моя ночь была лучше дня! Вот как это было:
I came back to the town very late, and it had struck ten as I was going towards my lodgings. My way lay along the canal embankment, where at that hour you never meet a soul. It is true that I live in a very remote part of the town. I walked along singing, for when I am happy I am always humming to myself like every happy man who has no friend or acquaintance with whom to share his joy. Suddenly I had a most unexpected adventure.
Я пришел назад в город очень поздно, и уже пробило десять часов, когда я стал подходить к квартире. Дорога моя шла по набережной канала, на которой в этот час не встретишь живой души. Правда, я живу в отдаленнейшей части города. Я шел и пел, потому что, когда я счастлив, я непременно мурлыкаю что-нибудь про себя, как и всякий счастливый человек, у которого нет ни друзей, ни добрых знакомых и которому в радостную минуту не с кем разделить свою радость. Вдруг со мной случилось самое неожиданное приключение.
Leaning on the canal railing stood a woman with her elbows on the rail, she was apparently looking with great attention at the muddy water of the canal. She was wearing a very charming yellow hat and a jaunty little black mantle. "She's a girl, and I am sure she is dark," I thought. She did not seem to hear my footsteps, and did not even stir when I passed by with bated breath and loudly throbbing heart. "Strange," I thought; "she must be deeply absorbed in something," and all at once I stopped as though petrified. I heard a muffled sob. Yes! I was not mistaken, the girl was crying, and a minute later I heard sob after sob. Good Heavens! My heart sank. And timid as I was with women, yet this was such a moment!... I turned, took a step towards her, and should certainly have pronounced the word "Madam!" if I had not known that that exclamation has been uttered a thousand times in every Russian society novel. It was only that reflection stopped me. But while I was seeking for a word, the girl came to herself, looked round, started, cast down her eyes and slipped by me along the embankment. I at once followed her; but she, divining this, left the embankment, crossed the road and walked along the pavement. I dared not cross the street after her. My heart was fluttering like a captured bird. All at once a chance came to my aid.
В сторонке, прислонившись к перилам канала, стояла женщина; облокотившись на решетку, она, по-видимому, очень внимательно смотрела на мутную воду канала. Она была одета в премиленькой желтой шляпке и в кокетливой черной мантильке. «Это девушка, и непременно брюнетка», — подумал я. Она, кажется, не слыхала шагов моих, даже не шевельнулась, когда я прошел мимо, затаив дыхание и с сильно забившимся сердцем. «Странно! — подумал я, — верно, она о чем-нибудь очень задумалась», и вдруг я остановился как вкопанный. Мне послышалось глухое рыдание. Да! я не обманулся: девушка плакала, и через минуту еще и еще всхлипывание. Боже мой! У меня сердце сжалось. И как я ни робок с женщинами, но ведь это была такая минута!.. Я воротился, шагнул к ней и непременно бы произнес: «Сударыня!» — если б только не знал, что это восклицание уже тысячу раз произносилось во всех русских великосветских романах. Это одно и остановило меня. Но покамест я приискивал слово, девушка очнулась, оглянулась, спохватилась, потупилась и скользнула мимо меня по набережной. Я тотчас же пошел вслед за ней, но она догадалась, оставила набережную, перешла через улицу и пошла по тротуару. Я не посмел перейти через улицу. Сердце мое трепетало, как у пойманной птички. Вдруг один случай пришел ко мне на помощь.
Along the same side of the pavement there suddenly came into sight, not far from the girl, a gentleman in evening dress, of dignified years, though by no means of dignified carriage; he was staggering and cautiously leaning against the wall. The girl flew straight as an arrow, with the timid haste one sees in all girls who do not want any one to volunteer to accompany them home at night, and no doubt the staggering gentleman would not have pursued her, if my good luck had not prompted him. Suddenly, without a word to any one, the gentleman set off and flew full speed in pursuit of my unknown lady. She was racing like the wind, but the staggering gentleman was overtaking--overtook her. The girl uttered a shriek, and ... I bless my luck for the excellent knotted stick, which happened on that occasion to be in my right hand. In a flash I was on the other side of the street; in a flash the obtrusive gentleman had taken in the position, had grasped the irresistible argument, fallen back without a word, and only when we were very far away protested against my action in rather vigorous language. But his words hardly reached us.
По той стороне тротуара, недалеко от моей незнакомки, вдруг появился господин во фраке, солидных лет, но нельзя сказать, чтоб солидной походки. Он шел, пошатываясь и осторожно опираясь об стенку. Девушка же шла, словно стрелка, торопливо и робко, как вообще ходят все девушки, которые не хотят, чтоб кто-нибудь вызвался провожать их Ночью домой, и, конечно, качавшийся господин ни за что не догнал бы ее, если б судьба моя не надоумила его поискать искусственных средств. Вдруг, не сказав никому ни слова, мой господин срывается с места и летит со всех ног, бежит, догоняя мою незнакомку. Она шла как ветер, но колыхавшийся господин настигал, настиг, девушка вскрикнула — и... я благословляю судьбу за превосходную сучковатую палку, которая случилась на этот раз в моей правой руке. Я мигом очутился на той стороне тротуара, мигом незваный господин понял, в чем дело, принял в соображение неотразимый резон, замолчал, отстал и только, когда уже мы были очень далеко, протестовал против меня в довольно энергических терминах. Но до нас едва долетели слова его.
"Give me your arm," I said to the girl. "And he won't dare to annoy us further."
— Дайте мне руку, — сказал я моей незнакомке, — и он не посмеет больше к нам приставать.
She took my arm without a word, still trembling with excitement and terror. Oh, obtrusive gentleman! How I blessed you at that moment! I stole a glance at her, she was very charming and dark--I had guessed right. On her black eyelashes there still glistened a tear--from her recent terror or her former grief--I don't know. But there was already a gleam of a smile on her lips. She too stole a glance at me, faintly blushed and looked down.
Она молча подала мне свою руку, еще дрожавшую от волнения и испуга. О незваный господин! как я благословлял тебя в эту минуту! Я мельком взглянул на нее: она была премиленькая и брюнетка — я угадал; на ее черных ресницах еще блестели слезинки недавнего испуга или прежнего горя, — не знаю. Но на губах уже сверкала улыбка. Она тоже взглянула на меня украдкой, слегка покраснела и потупилась.
"There, you see; why did you drive me away? If I had been here, nothing would have happened...."
— Вот видите, зачем же вы тогда отогнали меня? Если б я был тут, ничего бы не случилось...
"But I did not know you; I thought that you too...."
— Но я вас не знала: я думала, что вы тоже...
"Why, do you know me now?"
— А разве вы теперь меня знаете?
"A little! Here, for instance, why are you trembling?"
— Немножко. Вот, например, отчего вы дрожите?
"Oh, you are right at the first guess!" I answered, delighted that my girl had intelligence; that is never out of place in company with beauty. "Yes, from the first glance you have guessed the sort of man you have to do with. Precisely; I am shy with women, I am agitated, I don't deny it, as much so as you were a minute ago when that gentleman alarmed you. I am in some alarm now. It's like a dream, and I never guessed even in my sleep that I should ever talk with any woman."
— О, вы угадали с первого раза! — отвечал я в восторге, что моя девушка умница: это при красоте никогда не мешает. — Да, вы с первого взгляда угадали, с кем имеете дело. Точно, я робок с женщинами, я в волненье, не спорю, не меньше, как были вы минуту назад, когда этот господин испугал вас... Я в каком-то испуге теперь. Точно сон, а я даже и во сне не гадал, что когда-нибудь буду говорить хоть с какой-нибудь женщиной.
"What? Really?..."
— Как? неужели?..
"Yes; if my arm trembles, it is because it has never been held by a pretty little hand like yours. I am a complete stranger to women; that is, I have never been used to them. You see, I am alone.... I don't even know how to talk to them. Here, I don't know now whether I have not said something silly to you! Tell me frankly; I assure you beforehand that I am not quick to take offence?..."
— Да, если рука моя дрожит, то это оттого, что никогда еще ее не обхватывала такая хорошенькая маленькая ручка, как ваша. Я совсем отвык от женщин; то есть я к ним и не привыкал никогда; я ведь один... Я даже не знаю, как говорить с ними. Вот и теперь не знаю — не сказал ли вам какой-нибудь глупости? Скажите мне прямо; предупреждаю вас, я не обидчив...
"No, nothing, nothing, quite the contrary. And if you insist on my speaking frankly, I will tell you that women like such timidity; and if you want to know more, I like it too, and I won't drive you away till I get home."
— Нет, ничего, ничего; напротив. И если уже вы требуете, чтоб я была откровенна, так я вам скажу, что женщинам нравится такая робость; а если вы хотите знать больше, то и мне она тоже нравится, и я не отгоню вас от себя до самого дома.
"You will make me," I said, breathless with delight, "lose my timidity, and then farewell to all my chances...." "Chances! What chances--of what? That's not so nice."
— Вы сделаете со мной, — начал я, задыхаясь от восторга, — что я тотчас же перестану робеть, и тогда — прощай все мои средства!.. — Средства? какие средства, к чему? вот это уж дурно.
"I beg your pardon, I am sorry, it was a slip of the tongue; but how can you expect one at such a moment to have no desire...."
— Виноват, не буду, у меня с языка сорвалось; но как же вы хотите, чтоб в такую минуту не было желания...
"To be liked, eh?"
— Понравиться, что ли?
"Well, yes; but do, for goodness' sake, be kind. Think what I am! Here, I am twenty-six and I have never seen any one. How can I speak well, tactfully, and to the point? It will seem better to you when I have told you everything openly.... I don't know how to be silent when my heart is speaking. Well, never mind.... Believe me, not one woman, never, never! No acquaintance of any sort! And I do nothing but dream every day that at last I shall meet some one. Oh, if only you knew how often I have been in love in that way...."
— Ну да; да будьте, ради бога, будьте добры. Посудите, кто я! Ведь вот уж мне двадцать шесть лет, а я никого никогда не видал. Ну, как же я могу хорошо говорить, ловко и кстати? Вам же будет выгоднее, когда всё будет открыто, наружу... Я не умею молчать, когда сердце во мне говорит. Ну, да всё равно... Поверите ли, ни одной женщины, никогда, никогда! Никакого знакомства! и только мечтаю каждый день, что наконец-то когда-нибудь я встречу кого-нибудь. Ах, если б вы знали, сколько раз я был влюблен таким образом!..
"How? With whom?..."
— Но как же, в кого же?..
"Why, with no one, with an ideal, with the one I dream of in my sleep. I make up regular romances in my dreams. Ah, you don't know me! It's true, of course, I have met two or three women, but what sort of women were they? They were all landladies, that.... But I shall make you laugh if I tell you that I have several times thought of speaking, just simply speaking, to some aristocratic lady in the street, when she is alone, I need hardly say; speaking to her, of course, timidly, respectfully, passionately; telling her that I am perishing in solitude, begging her not to send me away; saying that I have no chance of making the acquaintance of any woman; impressing upon her that it is a positive duty for a woman not to repulse so timid a prayer from such a luckless man as me. That, in fact, all I ask is, that she should say two or three sisterly words with sympathy, should not repulse me at first sight; should take me on trust and listen to what I say; should laugh at me if she likes, encourage me, say two words to me, only two words, even though we never meet again afterwards!... But you are laughing; however, that is why I am telling you...."
— Да ни в кого, в идеал, в ту, которая приснится во сне. Я создаю в мечтах целые романы. О, вы меня не знаете! Правда, нельзя же без того, я встречал двух-трех женщин, но какие они женщины? это всё такие хозяйки, что... Но я вас насмешу, я расскажу вам, что несколько раз думал заговорить, так, запросто, с какой-нибудь аристократкой на улице, разумеется, когда она одна; заговорить, конечно, робко, почтительно, страстно; сказать, что погибаю один, чтоб она не отгоняла меня, что нет средства узнать хоть какую-нибудь женщину; внушить ей, что даже в обязанностях женщины не отвергнуть робкой мольбы такого несчастного человека, как я. Что, наконец, и всё, чего я требую, состоит в том только, чтоб сказать мне какие-нибудь два слова братские, с участием, не отогнать меня с первого шага, поверить мне на слово, выслушать, что я буду говорить, посмеяться надо мной, если угодно, обнадежить меня, сказать мне два слова, только два слова, потом пусть хоть мы с ней никогда не встречаемся!.. Но вы смеетесь... Впрочем, я для того и говорю...
"Don't be vexed; I am only laughing at your being your own enemy, and if you had tried you would have succeeded, perhaps, even though it had been in the street; the simpler the better.... No kind-hearted woman, unless she were stupid or, still more, vexed about something at the moment, could bring herself to send you away without those two words which you ask for so timidly.... But what am I saying? Of course she would take you for a madman. I was judging by myself; I know a good deal about other people's lives."
— Не досадуйте; я смеюсь тому, что вы сами себе враг, и если б вы попробовали, то вам бы и удалось, может быть, хоть бы и на улице дело было; чем проще, тем лучше... Ни одна добрая женщина, если только она не глупа или особенно не сердита на что-нибудь в ту минуту, не решилась бы отослать вас без этих двух слов, которых вы так робко вымаливаете... Впрочем, что я! конечно, приняла бы вас за сумасшедшего. Я ведь судила по себе. Сама-то я много знаю, как люди на свете живут!
"Oh, thank you," I cried; "you don't know what you have done for me now!"
— О, благодарю вас, — закричал я, — вы не знаете, что вы для меня теперь сделали!
"I am glad! I am glad! But tell me how did you find out that I was the sort of woman with whom ... well, whom you think worthy ... of attention and friendship ... in fact, not a landlady as you say? What made you decide to come up to me?"
— Хорошо, хорошо! Но скажите мне, почему вы узнали, что я такая женщина, с которой... ну, которую вы считали достойной... внимания и дружбы... одним словом, не хозяйка, как вы называете. Почему вы решились подойти ко мне?
"What made me?... But you were alone; that gentleman was too insolent; it's night. You must admit that it was a duty...." "No, no; I mean before, on the other side--you know you meant to come up to me."
— Почему? почему? Но вы были одни, тот господин был слишком смел, теперь ночь: согласитесь сами, что это обязанность... — Нет, нет, еще прежде, там, на той стороне. Ведь вы хотели же подойти ко мне?
"On the other side? Really I don't know how to answer; I am afraid to.... Do you know I have been happy to-day? I walked along singing; I went out into the country; I have never had such happy moments. You ... perhaps it was my fancy.... Forgive me for referring to it; I fancied you were crying, and I ... could not bear to hear it ... it made my heart ache.... Oh, my goodness! Surely I might be troubled about you? Surely there was no harm in feeling brotherly compassion for you.... I beg your pardon, I said compassion.... Well, in short, surely you would not be offended at my involuntary impulse to go up to you?..."
— Там, на той стороне? Но я, право, не знаю, как отвечать; я боюсь... Знаете ли, я сегодня был счастлив; я шел, пел; я был за городом; со мной еще никогда не бывало таких счастливых минут. Вы... мне, может быть, показалось... Ну, простите меня, если я напомню: мне показалось, что вы плакали, и я... я не мог слышать это... у меня стеснилось сердце... О, боже мой! Ну, да неужели же я не мог потосковать об вас? Неужели же был грех почувствовать к вам братское сострадание?.. Извините, я сказал сострадание... Ну, да, одним словом, неужели я мог вас обидеть тем, что невольно вздумалось мне к вам подойти?..
"Stop, that's enough, don't talk of it," said the girl, looking down, and pressing my hand. "It's my fault for having spoken of it; but I am glad I was not mistaken in you.... But here I am home; I must go down this turning, it's two steps from here.... Good-bye, thank you!..."
— Оставьте, довольно, не говорите... — сказала девушка, потупившись и сжав мою руку. — Я сама виновата, что заговорила об этом; но я рада, что не ошиблась в вас... но вот уже я дома; мне нужно сюда, в переулок; тут два шага... Прощайте, благодарю вас...
"Surely ... surely you don't mean ... that we shall never see each other again?... Surely this is not to be the end?"
— Так неужели же, неужели мы больше никогда не увидимся?.. Неужели это так и останется?
"You see," said the girl, laughing, "at first you only wanted two words, and now.... However, I won't say anything ... perhaps we shall meet...."
— Видите ли, — сказала, смеясь, девушка, — вы хотели сначала только двух слов, а теперь... Но, впрочем, я вам ничего не скажу... Может быть, встретимся...
"I shall come here to-morrow," I said. "Oh, forgive me, I am already making demands...."
— Я приду сюда завтра, — сказал я. — О, простит меня, я уже требую...
"Yes, you are not very patient ... you are almost insisting."
— Да, вы нетерпеливы... вы почти требуете...
"Listen, listen!" I interrupted her. "Forgive me if I tell you something else.... I tell you what, I can't help coming here to-morrow, I am a dreamer; I have so little real life that I look upon such moments as this now, as so rare, that I cannot help going over such moments again in my dreams. I shall be dreaming of you all night, a whole week, a whole year. I shall certainly come here to-morrow, just here to this place, just at the same hour, and I shall be happy remembering to-day. This place is dear to me already. I have already two or three such places in Petersburg. I once shed tears over memories ... like you.... Who knows, perhaps you were weeping ten minutes ago over some memory.... But, forgive me, I have forgotten myself again; perhaps you have once been particularly happy here...."
— Послушайте, послушайте! — прервал я ее. — Простите, если я вам скажу опять что-нибудь такое... Но вот что: я не могу не прийти сюда завтра. Я мечтатель; у меня так мало действительной жизни, что я такие минуты, как эту, как теперь, считаю так редко, что не могу не повторять этих минут в мечтаньях. Я промечтаю об вас целую ночь, целую неделю, весь год. Я непременно приду сюда завтра, именно сюда, на это же место, именно в этот час, и буду счастлив, припоминая вчерашнее. Уж это место мне мило. У меня уже есть такие два-три места в Петербурге. Я даже один раз заплакал от воспоминанья, как вы... Почем знать, может быть, и вы, тому назад десять минут, плакали от воспоминанья... Но простите меня, я опять забылся; вы, может быть, когда-нибудь были здесь особенно счастливы.
"Very good," said the girl, "perhaps I will come here to-morrow, too, at ten o'clock. I see that I can't forbid you.... The fact is, I have to be here; don't imagine that I am making an appointment with you; I tell you beforehand that I have to be here on my own account. But ... well, I tell you straight out, I don't mind if you do come. To begin with, something unpleasant might happen as it did to-day, but never mind that.... In short, I should simply like to see you ... to say two words to you. Only, mind, you must not think the worse of me now! Don't think I make appointments so lightly.... I shouldn't make it except that.... But let that be my secret! Only a compact beforehand...."
— Хорошо, — сказала девушка, — я, пожалуй, приду сюда завтра, тоже в десять часов. Вижу, что я уже не могу вам запретить... Вот в чем дело, мне нужно быть здесь; не подумайте, чтоб я вам назначала свидание; я предупреждаю вас, мне нужно быть здесь для себя. Но вот... ну, уж я вам прямо скажу: это будет ничего, если и вы придете; во-первых, могут быть опять неприятности, как сегодня, но это в сторону... одним словом, мне просто хотелось бы вас видеть... чтоб сказать вам два слова. Только, видите ли, вы не осудите меня теперь? не подумайте, что я так легко назначаю свидания... Я бы и назначила, если б... Но пусть это будет моя тайна! Только вперед уговор...
"A compact! Speak, tell me, tell me all beforehand; I agree to anything, I am ready for anything," I cried delighted. "I answer for myself, I will be obedient, respectful ... you know me...."
— Уговор! говорите, скажите, скажите всё заране; я на всё согласен, на всё готов, — вскричал я в восторге, — я отвечаю за себя — буду послушен, почтителен... вы меня знаете...
"It's just because I do know you that I ask you to come to-morrow," said the girl, laughing. "I know you perfectly. But mind you will come on the condition, in the first place (only be good, do what I ask--you see, I speak frankly), you won't fall in love with me.... That's impossible, I assure you. I am ready for friendship; here's my hand.... But you mustn't fall in love with me, I beg you!"
— Именно оттого, что знаю вас, и приглашаю вас завтра, — сказала смеясь девушка. — Я вас совершенно знаю. Но, смотрите, приходите с условием; во-первых (только будьте добры, исполните, что я попрошу, — видите ли, я говорю откровенно), не влюбляйтесь в меня... Это нельзя, уверяю вас. На дружбу я готова, вот вам рука моя... А влюбиться нельзя, прошу вас!
"I swear," I cried, gripping her hand....
— Клянусь вам, —закричал я, схватив ее ручку...
"Hush, don't swear, I know you are ready to flare up like gunpowder. Don't think ill of me for saying so. If only you knew.... I, too, have no one to whom I can say a word, whose advice I can ask. Of course, one does not look for an adviser in the street; but you are an exception. I know you as though we had been friends for twenty years.... You won't deceive me, will you?..."
— Полноте, не клянитесь, я ведь знаю, вы способны вспыхнуть как порох. Не осуждайте меня, если я так говорю. Если б вы знали... У меня тоже никого нет, с кем бы мне можно было слово сказать, у кого бы совета спросить. Конечно, не на улице же искать советников, да вы исключение. Я вас так знаю, как будто уже мы двадцать лет были друзьями... Не правда ли, вы не измените?..
"You will see ... the only thing is, I don't know how I am going to survive the next twenty-four hours."
— Увидите... только я не знаю, как уж я доживу хотя сутки.
"Sleep soundly. Good-night, and remember that I have trusted you already. But you exclaimed so nicely just now, 'Surely one can't be held responsible for every feeling, even for brotherly sympathy!' Do you know, that was so nicely said, that the idea struck me at once, that I might confide in you?"
— Спите покрепче; доброй ночи — и помните, что я вам уже вверилась. Но вы так хорошо воскликнули давеча: неужели ж давать отчет в каждом чувстве, даже в братском сочувствии! Знаете ли, это было так хорошо сказано, что у меня тотчас же мелькнула мысль довериться вам...
"For God's sake do; but about what? What is it?"
— Ради бога, но в чем? что?
"Wait till to-morrow. Meanwhile, let that be a secret. So much the better for you; it will give it a faint flavour of romance. Perhaps I will tell you to-morrow, and perhaps not.... I will talk to you a little more beforehand; we will get to know each other better...."
— До завтра. Пусть это будет покамест тайной. Тем лучше для вас; хоть издали будет на роман похоже. Может быть, я вам завтра же скажу, а может быть, нет... Я еще с вами наперед поговорю, мы познакомимся лучше...
"Oh yes, I will tell you all about myself to-morrow! But what has happened? It is as though a miracle had befallen me.... My God, where am I? Come, tell me aren't you glad that you were not angry and did not drive me away at the first moment, as any other woman would have done? In two minutes you have made me happy for ever. Yes, happy; who knows, perhaps, you have reconciled me with myself, solved my doubts!... Perhaps such moments come upon me.... But there I will tell you all about it to-morrow, you shall know everything, everything...."
— О, да я вам завтра же всё расскажу про себя! Но что это? точно чудо со мной совершается... Где я, боже мой? Ну, скажите, неужели вы недовольны тем, что не рассердились, как бы сделала другая, не отогнали меня в самом начале? Две минуты, и вы сделали меня навсегда счастливым. Да! счастливым; почем знать, может быть, вы меня с собой помирили, разрешили мои сомнения... Может быть, на меня находят такие минуты... Ну, да я вам завтра всё расскажу, вы всё узнаете, всё...
"Very well, I consent; you shall begin...."
— Хорошо, принимаю; вы и начнете...
"Good-bye till to-morrow!"
— До свиданья!
"Till to-morrow!"
— До свиданья!
And we parted. I walked about all night; I could not make up my mind to go home. I was so happy.... To-morrow!
И мы расстались. Я ходил всю ночь; я не мог решиться воротиться домой. Я был так счастлив... до завтра!