---
title: "White Nights · Белые ночи"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Белые ночи"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 2 of 5
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-white-nights/2/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, White Nights · Белые ночи, section 2. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-white-nights/2/"
---

# White Nights · Белые ночи

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Белые ночи, Фёдор Достоевский

Four Petersburg nights and a dreamer in love: Dostoevsky’s sentimental novel in Russian and English.

## 2. The Second Night · Ночь вторая

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-white-nights/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-white-nights/2/#p-N

[¶0] "Well, so you have survived!" she said, pressing both my hands.

> Russian: — Ну, вот и дожили! — сказала она мне, смеясь и пожимая мне обе руки.

[¶1] "I've been here for the last two hours; you don't know what a state I have been in all day."

> Russian: — Я здесь уже два часа; вы не знаете, что было со мной целый день!

[¶2] "I know, I know. But to business. Do you know why I have come? Not to talk nonsense, as I did yesterday. I tell you what, we must behave more sensibly in future. I thought a great deal about it last night."

> Russian: — Знаю, знаю... но к делу. Знаете, зачем я пришла? Ведь не вздор болтать, как вчера. Вот что: нам нужно вперед умней поступать. Я обо всем этом вчера долго думала.

[¶3] "In what way--in what must we be more sensible? I am ready for my part; but, really, nothing more sensible has happened to me in my life than this, now."

> Russian: — В чем же, в чем быть умнее? С моей стороны, я готов; но, право, в жизнь не случалось со мною ничего умнее, как теперь.

[¶4] "Really? In the first place, I beg you not to squeeze my hands so; secondly, I must tell you that I spent a long time thinking about you and feeling doubtful to-day."

> Russian: — В самом деле? Во-первых, прошу вас, не жмите так моих рук; во-вторых, объявляю вам, что я об вас сегодня долго раздумывала.

[¶5] "And how did it end?"

> Russian: — Ну, и чем же кончилось?

[¶6] "How did it end? The upshot of it is that we must begin all over again, because the conclusion I reached to-day was that I don't know you at all; that I behaved like a baby last night, like a little girl; and, of course, the fact of it is, that it's my soft heart that is to blame--that is, I sang my own praises, as one always does in the end when one analyses one's conduct. And therefore to correct my mistake, I've made up my mind to find out all about you minutely. But as I have no one from whom I can find out anything, you must tell me everything fully yourself. Well, what sort of man are you? Come, make haste--begin--tell me your whole history."

> Russian: — Чем кончилось? Кончилось тем, что нужно всё снова начать, потому что в заключение всего я решила сегодня, что вы еще мне совсем неизвестны, что я вчера поступила как ребенок, как девочка, и, разумеется, вышло так, что всему виновато мое доброе сердце, то есть я похвалила себя, как и всегда кончается, когда мы начнем свое разбирать. И потому, чтоб поправить ошибку, я решила разузнать об вас самым подробнейшим образом. Но так как разузнавать о вас не у кого, то вы и должны мне сами всё рассказать, всю подноготную. Ну, что вы за человек? Поскорее — начинайте же, рассказывайте свою историю.

[¶7] "My history!" I cried in alarm. "My history! But who has told you I have a history? I have no history...."

> Russian: — Историю! — закричал я, испугавшись, — историю!! Но кто вам сказал, что у меня есть моя история? у меня нет истории...

[¶8] "Then how have you lived, if you have no history?" she interrupted, laughing.

> Russian: — Так как же вы жили, коль нет истории? — перебила она смеясь.

[¶9] "Absolutely without any history! I have lived, as they say, keeping myself to myself, that is, utterly alone--alone, entirely alone. Do you know what it means to be alone?"

> Russian: — Совершенно без всяких историй! так, жил, как у нас говорится, сам по себе, то есть один совершенно, — один, один вполне, — понимаете, что такое один?

[¶10] "But how alone? Do you mean you never saw any one?"

> Russian: — Да как один? То есть вы никого никогда не видали?

[¶11] "Oh no, I see people, of course; but still I am alone."

> Russian: — О нет, видеть-то вижу, — а все-таки я один.

[¶12] "Why, do you never talk to any one?"

> Russian: — Что же, вы разве не говорите ни с кем?

[¶13] "Strictly speaking, with no one."

> Russian: — В строгом смысле, ни с кем.

[¶14] "Who are you then? Explain yourself! Stay, I guess: most likely, like me you have a grandmother. She is blind and will never let me go anywhere, so that I have almost forgotten how to talk; and when I played some pranks two years ago, and she saw there was no holding me in, she called me up and pinned my dress to hers, and ever since we sit like that for days together; she knits a stocking, though she's blind, and I sit beside her, sew or read aloud to her--it's such a queer habit, here for two years I've been pinned to her...."

> Russian: — Да кто же вы такой, объяснитесь! Постойте, я догадываюсь: у вас, верно, есть бабушка, как и у меня. Она слепая и вот уже целую жизнь меня никуда не пускает, так что я почти разучилась совсем говорить. А когда я нашалила тому назад года два, так она видит, что меня не удержишь, взяла призвала меня да и пришпилила булавкой мое платье к своему — и так мы с тех пор и сидим по целым дням; она чулок вяжет, хоть и слепая; а я подле нее сиди, шей или книжку вслух ей читай — такой странный обычай, что вот уже два года пришпиленная...

[¶15] "Good Heavens! what misery! But no, I haven't a grandmother like that."

> Russian: — Ах, боже мой, какое несчастье! Да нет же, у меня нет такой бабушки.

[¶16] "Well, if you haven't why do you sit at home?..."

> Russian: — А коль нет, так как это вы можете дома сидеть?..

[¶17] "Listen, do you want to know the sort of man I am?"

> Russian: — Послушайте, вы хотите знать, кто я таков?

[¶18] "Yes, yes!"

> Russian: — Ну, да, да!

[¶19] "In the strict sense of the word?"

> Russian: — В строгом смысле слова?

[¶20] "In the very strictest sense of the word."

> Russian: — В самом строгом смысле слова!

[¶21] "Very well, I am a type!"

> Russian: — Извольте, я — тип.

[¶22] "Type, type! What sort of type?" cried the girl, laughing, as though she had not had a chance of laughing for a whole year. "Yes, it's very amusing talking to you. Look, here's a seat, let us sit down. No one is passing here, no one will hear us, and--begin your history. For it's no good your telling me, I know you have a history; only you are concealing it. To begin with, what is a type?" "A type? A type is an original, it's an absurd person!" I said, infected by her childish laughter. "It's a character. Listen; do you know what is meant by a dreamer?"

> Russian: — Тип, тип! какой тип?-закричала девушка, захохотав так, как будто ей целый год не удавалось смеяться. — Да с вами превесело! Смотрите: вот здесь есть скамейка; сядем! Здесь никто не ходит, нас никто не услышит, и — начинайте же вашу историю! потому что, уж вы меня не уверите, у вас есть история, а вы только скрываетесь. Во-первых, что это такое тип? — Тип? тип — это оригинал, это такой смешной человек! — отвечал я, сам расхохотавшись вслед за ее детским смехом. — Это такой характер. Слушайте: знаете вы, что такое мечтатель?

[¶23] "A dreamer! Indeed I should think I do know. I am a dreamer myself. Sometimes, as I sit by grandmother, all sorts of things come into my head. Why, when one begins dreaming one lets one's fancy run away with one--why, I marry a Chinese Prince!... Though sometimes it is a good thing to dream! But, goodness knows! Especially when one has something to think of apart from dreams," added the girl, this time rather seriously.

> Russian: — Мечтатель? позвольте, да как не знать? я сама мечтатель! Иной раз сидишь подле бабушки и чего-чего в голову не войдет. Ну, вот и начнешь мечтать, да так раздумаешься — ну, просто за китайского принца выхожу... А ведь это в другой раз и хорошо — мечтать! Нет, впрочем, бог знает! Особенно если есть и без этого о чем думать, — прибавила девушка на этот раз довольно серьезно.

[¶24] "Excellent! If you have been married to a Chinese Emperor, you will quite understand me. Come, listen.... But one minute, I don't know your name yet."

> Russian: — Превосходно! Уж коли раз вы выходили за богдыхана китайского, так, стало быть, совершенно поймете меня. Ну, слушайте... Но позвольте: ведь я еще не знаю, как вас зовут?

[¶25] "At last! You have been in no hurry to think of it!"

> Russian: — Наконец-то! вот рано вспомнили!

[¶26] "Oh, my goodness! It never entered my head, I felt quite happy as it was...."

> Russian: — Ах, боже мой! да мне и на ум не пришло, мне было и так хорошо...

[¶27] "My name is Nastenka."

> Russian: — Меня зовут — Настенька.

[¶28] "Nastenka! And nothing else?"

> Russian: — Настенька! и только?

[¶29] "Nothing else! Why, is not that enough for you, you insatiable person?"

> Russian: — Только! да неужели вам мало, ненасытный вы этакой!

[¶30] "Not enough? On the contrary, it's a great deal, a very great deal, Nastenka; you kind girl, if you are Nastenka for me from the first."

> Russian: — Мало ли? Много, много, напротив, очень много, Настенька, добренькая вы девушка, коли с первого разу вы для меня стали Настенькой!

[¶31] "Quite so! Well?"

> Russian: — То-то же! ну!

[¶32] "Well, listen, Nastenka, now for this absurd history."

> Russian: — Ну, вот, Настенька, слушайте-ка, какая тут выходит смешная история.

[¶33] I sat down beside her, assumed a pedantically serious attitude, and began as though reading from a manuscript:--

> Russian: Я уселся подле нее, принял педантски-серьезную позу и начал словно по-писаному:

[¶34] "There are, Nastenka, though you may not know it, strange nooks in Petersburg. It seems as though the same sun as shines for all Petersburg people does not peep into those spots, but some other different new one, bespoken expressly for those nooks, and it throws a different light on everything. In these corners, dear Nastenka, quite a different life is lived, quite unlike the life that is surging round us, but such as perhaps exists in some unknown realm, not among us in our serious, over-serious, time. Well, that life is a mixture of something purely fantastic, fervently ideal, with something (alas! Nastenka) dingily prosaic and ordinary, not to say incredibly vulgar."

> Russian: — Есть, Настенька, если вы того не знаете, есть в Петербурге довольно странные уголки. В эти места как будто не заглядывает то же солнце, которое светит для всех петербургских людей, а заглядывает какое-то другое, новое, как будто нарочно заказанное для этих углов, и светит на всё иным, особенным светом. В этих углах, милая Настенька, выживается как будто совсем другая жизнь, не похожая на ту, которая возле нас кипит, а такая, которая может быть в тридесятом неведомом царстве, а не у нас, в наше серьезное-пресерьезное время. Вот эта-то жизнь и есть смесь чего-то чисто фантастического, горячо-идеального и вместе с тем (увы, Настенька!) тускло-прозаичного и обыкновенного, чтоб не сказать: до невероятности пошлого.

[¶35] "Foo! Good Heavens! What a preface! What do I hear?"

> Russian: — Фу! господи боже мой! какое предисловие! Что же это я такое услышу?

[¶36] "Listen, Nastenka. (It seems to me I shall never be tired of calling you Nastenka.) Let me tell you that in these corners live strange people--dreamers. The dreamer--if you want an exact definition--is not a human being, but a creature of an intermediate sort. For the most part he settles in some inaccessible corner, as though hiding from the light of day; once he slips into his corner, he grows to it like a snail, or, anyway, he is in that respect very much like that remarkable creature, which is an animal and a house both at once, and is called a tortoise. Why do you suppose he is so fond of his four walls, which are invariably painted green, grimy, dismal and reeking unpardonably of tobacco smoke? Why is it that when this absurd gentleman is visited by one of his few acquaintances (and he ends by getting rid of all his friends), why does this absurd person meet him with such embarrassment, changing countenance and overcome with confusion, as though he had only just committed some crime within his four walls; as though he had been forging counterfeit notes, or as though he were writing verses to be sent to a journal with an anonymous letter, in which he states that the real poet is dead, and that his friend thinks it his sacred duty to publish his things? Why, tell me, Nastenka, why is it conversation is not easy between the two friends? Why is there no laughter? Why does no lively word fly from the tongue of the perplexed newcomer, who at other times may be very fond of laughter, lively words, conversation about the fair sex, and other cheerful subjects? And why does this friend, probably a new friend and on his first visit--for there will hardly be a second, and the friend will never come again--why is the friend himself so confused, so tongue-tied, in spite of his wit (if he has any), as he looks at the downcast face of his host, who in his turn becomes utterly helpless and at his wits' end after gigantic but fruitless efforts to smooth things over and enliven the conversation, to show his knowledge of polite society, to talk, too, of the fair sex, and by such humble endeavour, to please the poor man, who like a fish out of water has mistakenly come to visit him? Why does the gentleman, all at once remembering some very necessary business which never existed, suddenly seize his hat and hurriedly make off, snatching away his hand from the warm grip of his host, who was trying his utmost to show his regret and retrieve the lost position? Why does the friend chuckle as he goes out of the door, and swear never to come and see this queer creature again, though the queer creature is really a very good fellow, and at the same time he cannot refuse his imagination the little diversion of comparing the queer fellow's countenance during their conversation with the expression of an unhappy kitten treacherously captured, roughly handled, frightened and subjected to all sorts of indignities by children, till, utterly crestfallen, it hides away from them under a chair in the dark, and there must needs at its leisure bristle up, spit, and wash its insulted face with both paws, and long afterwards look angrily at life and nature, and even at the bits saved from the master's dinner for it by the sympathetic housekeeper?"

> Russian: — Услышите вы, Настенька (мне кажется, я некогда не устану называть вас Настенькой), услышите вы, что в этих углах проживают странные люди — мечтатели Мечтатель — если нужно его подробное определение — не человек, а, знаете, какое-то существо среднего рода. Селится он большею частию где-нибудь в неприступно_м_углу, как будто таится в нем даже от дневного света и уж если заберется к себе, то так и прирастет к своем углу, как улитка, или, по крайней мере, он очень похож в этом отношении на то занимательное животное, которое и животное и дом вместе, которое называется черепахой Как вы думаете, отчего он так любит свои четыре стены, выкрашенные непременно зеленою краскою, закоптелые, унылые и непозволительно обкуренные? Зачем этот смешной господин, когда его приходит навестить кто-нибудь из его редких знакомых (а кончает он тем, что знакомые у него все переводятся), зачем этот смешной человек встречает его, так сконфузившись, так изменившись в лице и в таком замешательстве, как будто он только что сделал в своих четырех стенах преступление, как будто он фабриковал фальшивые бумажки или какие-нибудь стишки для отсылки в журнал при анонимном письме, в котором обозначается, что настоящий поэт уже умер и что друг его считает священным долгом опубликовать его вирши? Отчего скажите мне, Настенька, разговор так не вяжется у этих двух собеседников? отчего ни смех, ни какое-нибудь бойкое словцо не слетает с языка внезапно вошедшего и озадаченного приятеля, который в другом случае очень любит и смех, и бойкое словцо, и разговоры о прекрасном поле, и другие веселые темы? Отчего же, наконец, этот приятель, вероятно, недавний знакомый, и при первом визите, — потому что второго в таком случае уже не будет и приятель другой раз не придет, — отчего сам приятель так конфузится, так костенеет, при всем своем остроумии (если только оно есть у него), глядя на опрокинутое лицо хозяина, который, в свою очередь, уже совсем успел потеряться и сбиться с последнего толка после исполинских, но тщетных усилий разгладить и упестрить разговор, показать и с своей стороны знание светскости, тоже заговорить о прекрасном поле и хоть такою покорностию понравиться бедному, не туда попавшему человеку, который ошибкою пришел к нему в гости? Отчего, наконец, гость вдруг хватается за шляпу и быстро уходит, внезапно вспомнив о самонужнейшем деле, которого никогда не бывало, и кое-как высвобождает свою руку из жарких пожатий хозяина, всячески старающегося показать свое раскаяние и поправить потерянное? Отчего уходящий приятель хохочет, выйдя за дверь, тут же дает самому себе слово никогда не приходить к этому чудаку, хотя этот чудак в сущности и превосходнейший малый, и в то же время никак не может отказать своему воображению в маленькой прихоти: сравнить, хоть отдаленным образом, физиономию своего недавнего собеседника во всё время свидания с видом того несчастного котеночка, которого измяли, застращали и всячески обидели дети, вероломно захватив его в плен, сконфузили в прах, который забился наконец от них под стул, в темноту, и там целый час на досуге принужден ощетиниваться, отфыркиваться и мыть свое обиженное рыльце обеими лапами и долго еще после того враждебно взирать на природу и жизнь и даже на подачку с господского обеда, припасенную для него сострадательною ключницею?

[¶37] "Listen," interrupted Nastenka, who had listened to me all the time in amazement, opening her eyes and her little mouth. "Listen; I don't know in the least why it happened and why you ask me such absurd questions; all I know is, that this adventure must have happened word for word to you."

> Russian: — Послушайте, — перебила Настенька, которая всё время слушала меня в удивлении, открыв глаза и ротик, — послушайте: я совершенно не знаю, отчего всё это произошло и почему именно вы мне предлагаете такие смешные вопросы; но что я знаю наверно, так то, что все эти приключения случились непременно с вами, от слова до слова.

[¶38] "Doubtless," I answered, with the gravest face.

> Russian: — Без сомнения, — отвечал я с самою серьезной миной.

[¶39] "Well, since there is no doubt about it, go on," said Nastenka, "because I want very much to know how it will end."

> Russian: — Ну, коли без сомнения, так продолжайте, — ответила Настенька, — потому что мне очень хочется знать, чем это кончится.

[¶40] "You want to know, Nastenka, what our hero, that is I--for the hero of the whole business was my humble self--did in his corner? You want to know why I lost my head and was upset for the whole day by the unexpected visit of a friend? You want to know why I was so startled, why I blushed when the door of my room was opened, why I was not able to entertain my visitor, and why I was crushed under the weight of my own hospitality?"

> Russian: — Вы хотите знать, Настенька, что такое делал в своем углу наш герой, или, лучше сказать, я, потому что герой всего дела — я, своей собственной скромной особой; вы хотите знать, отчего я так переполошился и потерялся на целый день от неожиданного визита приятеля? Вы хотите знать, отчего я так вспорхнулся, так покраснел, когда отворили дверь в мою комнату, почему я не умел принять гостя и так постыдно погиб под тяжестью собственного гостеприимства?

[¶41] "Why, yes, yes," answered Nastenka, "that's the point. Listen. You describe it all splendidly, but couldn't you perhaps describe it a little less splendidly? You talk as though you were reading it out of a book."

> Russian: — Ну да, да! — отвечала Настенька, — в этом и дело. Послушайте: вы прекрасно рассказываете, но нельзя ли рассказывать как-нибудь не так прекрасно? А то вы говорите, точно книгу читаете.

[¶42] "Nastenka," I answered in a stern and dignified voice, hardly able to keep from laughing, "dear Nastenka, I know I describe splendidly, but, excuse me, I don't know how else to do it. At this moment, dear Nastenka, at this moment I am like the spirit of King Solomon when, after lying a thousand years under seven seals in his urn, those seven seals were at last taken off. At this moment, Nastenka, when we have met at last after such a long separation--for I have known you for ages, Nastenka, because I have been looking for some one for ages, and that is a sign that it was you I was looking for, and it was ordained that we should meet now--at this moment a thousand valves have opened in my head, and I must let myself flow in a river of words, or I shall choke. And so I beg you not to interrupt me, Nastenka, but listen humbly and obediently, or I will be silent."

> Russian: — Настенька! — отвечал я важным и строгим голосом, едва удерживаясь от смеха, — милая Настенька, я знаю, что я рассказываю прекрасно, но — виноват, иначе я рассказывать не умею. Теперь, милая Настенька, теперь похож на дух царя Соломона, который был тысячу лет в кубышке, под семью печатями, и с которого наконец сняли все эти семь печатей. Теперь, милая Настенька, когда мы сошлись опять после такой долгой разлуки, — потому что я вас давно уже знал, Настенька, потому что я уже давно кого-то искал, а это знак, что я искал именно вас и что нам было суждено теперь свидеться, — теперь в моей голове открылись тысячи клапанов, и я должен пролиться рекою слов, не то я задохнусь. Итак, прошу не перебивать меня, Настенька, а слушать покорно и послушно; иначе — я замолчу.

[¶43] "No, no, no! Not at all. Go on! I won't say a word!"

> Russian: — Ни-ни-ни! никак! говорите! Теперь я не скажу ни слова.

[¶44] "I will continue. There is, my friend Nastenka, one hour in my day which I like extremely. That is the hour when almost all business, work and duties are over, and every one is hurrying home to dinner, to lie down, to rest, and on the way all are cogitating on other more cheerful subjects relating to their evenings, their nights, and all the rest of their free time. At that hour our hero--for allow me, Nastenka, to tell my story in the third person, for one feels awfully ashamed to tell it in the first person--and so at that hour our hero, who had his work too, was pacing along after the others. But a strange feeling of pleasure set his pale, rather crumpled-looking face working. He looked not with indifference on the evening glow which was slowly fading on the cold Petersburg sky. When I say he looked, I am lying: he did not look at it, but saw it as it were without realizing, as though tired or preoccupied with some other more interesting subject, so that he could scarcely spare a glance for anything about him. He was pleased because till next day he was released from business irksome to him, and happy as a schoolboy let out from the class-room to his games and mischief. Take a look at him, Nastenka; you will see at once that joyful emotion has already had an effect on his weak nerves and morbidly excited fancy. You see he is thinking of something.... Of dinner, do you imagine? Of the evening? What is he looking at like that? Is it at that gentleman of dignified appearance who is bowing so picturesquely to the lady who rolls by in a carriage drawn by prancing horses? No, Nastenka; what are all those trivialities to him now! He is rich now with his _own individual_ life; he has suddenly become rich, and it is not for nothing that the fading sunset sheds its farewell gleams so gaily before him, and calls forth a swarm of impressions from his warmed heart. Now he hardly notices the road, on which the tiniest details at other times would strike him. Now 'the Goddess of Fancy' (if you have read Zhukovsky, dear Nastenka) has already with fantastic hand spun her golden warp and begun weaving upon it patterns of marvellous magic life--and who knows, maybe, her fantastic hand has borne him to the seventh crystal heaven far from the excellent granite pavement on which he was walking his way? Try stopping him now, ask him suddenly where he is standing now, through what streets he is going--he will, probably remember nothing, neither where he is going nor where he is standing now, and flushing with vexation he will certainly tell some lie to save appearances. That is why he starts, almost cries out, and looks round with horror when a respectable old lady stops him politely in the middle of the pavement and asks her way. Frowning with vexation he strides on, scarcely noticing that more than one passer-by smiles and turns round to look after him, and that a little girl, moving out of his way in alarm, laughs aloud, gazing open-eyed at his broad meditative smile and gesticulations. But fancy catches up in its playful flight the old woman, the curious passers-by, and the laughing child, and the peasants spending their nights in their barges on Fontanka (our hero, let us suppose, is walking along the canal-side at that moment), and capriciously weaves every one and everything into the canvas like a fly in a spider's web. And it is only after the queer fellow has returned to his comfortable den with fresh stores for his mind to work on, has sat down and finished his dinner, that he comes to himself, when Matrona who waits upon him--always thoughtful and depressed--clears the table and gives him his pipe; he comes to himself then and recalls with surprise that he has dined, though he has absolutely no notion how it has happened. It has grown dark in the room; his soul is sad and empty; the whole kingdom of fancies drops to pieces about him, drops to pieces without a trace, without a sound, floats away like a dream, and he cannot himself remember what he was dreaming. But a vague sensation faintly stirs his heart and sets it aching, some new desire temptingly tickles and excites his fancy, and imperceptibly evokes a swarm of fresh phantoms. Stillness reigns in the little room; imagination is fostered by solitude and idleness; it is faintly smouldering, faintly simmering, like the water with which old Matrona is making her coffee as she moves quietly about in the kitchen close by. Now it breaks out spasmodically; and the book, picked up aimlessly and at random, drops from my dreamer's hand before he has reached the third page. His imagination is again stirred and at work, and again a new world, a new fascinating life opens vistas before him. A fresh dream--fresh happiness! A fresh rush of delicate, voluptuous poison! What is real life to him! To his corrupted eyes we live, you and I, Nastenka, so torpidly, slowly, insipidly; in his eyes we are all so dissatisfied with our fate, so exhausted by our life! And, truly, see how at first sight everything is cold, morose, as though ill-humoured among us.... Poor things! thinks our dreamer. And it is no wonder that he thinks it! Look at these magic phantasms, which so enchantingly, so whimsically, so carelessly and freely group before him in such a magic, animated picture, in which the most prominent figure in the foreground is of course himself, our dreamer, in his precious person. See what varied adventures, what an endless swarm of ecstatic dreams. You ask, perhaps, what he is dreaming of. Why ask that?--why, of everything ... of the lot of the poet, first unrecognized, then crowned with laurels; of friendship with Hoffmann, St. Bartholomew's Night, of Diana Vernon, of playing the hero at the taking of Kazan by Ivan Vassilyevitch, of Clara Mowbray, of Effie Deans, of the council of the prelates and Huss before them, of the rising of the dead in 'Robert the Devil' (do you remember the music, it smells of the churchyard!), of Minna and Brenda, of the battle of Berezina, of the reading of a poem at Countess V. D.'s, of Danton, of Cleopatra _ei suoi amanti_, of a little house in Kolomna, of a little home of one's own and beside one a dear creature who listens to one on a winter's evening, opening her little mouth and eyes as you are listening to me now, my angel.... No, Nastenka, what is there, what is there for him, voluptuous sluggard, in this life, for which you and I have such a longing? He thinks that this is a poor pitiful life, not foreseeing that for him too, maybe, sometime the mournful hour may strike, when for one day of that pitiful life he would give all his years of phantasy, and would give them not only for joy and for happiness, but without caring to make distinctions in that hour of sadness, remorse and unchecked grief. But so far that threatening has not arrived--he desires nothing, because he is superior to all desire, because he has everything, because he is satiated, because he is the artist of his own life, and creates it for himself every hour to suit his latest whim. And you know this fantastic world of fairyland is so easily, so naturally created! As though it were not a delusion! Indeed, he is ready to believe at some moments that all this life is not suggested by feeling, is not mirage, not a delusion of the imagination, but that it is concrete, real, substantial! Why is it, Nastenka, why is it at such moments one holds one's breath? Why, by what sorcery, through what incomprehensible caprice, is the pulse quickened, does a tear start from the dreamer's eye, while his pale moist cheeks glow, while his whole being is suffused with an inexpressible sense of consolation? Why is it that whole sleepless nights pass like a flash in inexhaustible gladness and happiness, and when the dawn gleams rosy at the window and daybreak floods the gloomy room with uncertain, fantastic light, as in Petersburg, our dreamer, worn out and exhausted, flings himself on his bed and drops asleep with thrills of delight in his morbidly overwrought spirit, and with a weary sweet ache in his heart? Yes, Nastenka, one deceives oneself and unconsciously believes that real true passion is stirring one's soul; one unconsciously believes that there is something living, tangible in one's immaterial dreams! And is it delusion? Here love, for instance, is bound up with all its fathomless joy, all its torturing agonies in his bosom.... Only look at him, and you will be convinced! Would you believe, looking at him, dear Nastenka, that he has never known her whom he loves in his ecstatic dreams? Can it be that he has only seen her in seductive visions, and that this passion has been nothing but a dream? Surely they must have spent years hand in hand together--alone the two of them, casting off all the world and each uniting his or her life with the other's? Surely when the hour of parting came she must have lain sobbing and grieving on his bosom, heedless of the tempest raging under the sullen sky, heedless of the wind which snatches and bears away the tears from her black eyelashes? Can all of that have been a dream--and that garden, dejected, forsaken, run wild, with its little moss-grown paths, solitary, gloomy, where they used to walk so happily together, where they hoped, grieved, loved, loved each other so long, "so long and so fondly?" And that queer ancestral house where she spent so many years lonely and sad with her morose old husband, always silent and splenetic, who frightened them, while timid as children they hid their love from each other? What torments they suffered, what agonies of terror, how innocent, how pure was their love, and how (I need hardly say, Nastenka) malicious people were! And, good Heavens! surely he met her afterwards, far from their native shores, under alien skies, in the hot south in the divinely eternal city, in the dazzling splendour of the ball to the crash of music, in a _palazzo_ (it must be in a _palazzo_), drowned in a sea of lights, on the balcony, wreathed in myrtle and roses, where, recognizing him, she hurriedly removes her mask and whispering, 'I am free,' flings herself trembling into his arms, and with a cry of rapture, clinging to one another, in one instant they forget their sorrow and their parting and all their agonies, and the gloomy house and the old man and the dismal garden in that distant land, and the seat on which with a last passionate kiss she tore herself away from his arms numb with anguish and despair.... Oh, Nastenka, you must admit that one would start, betray confusion, and blush like a schoolboy who has just stuffed in his pocket an apple stolen from a neighbour's garden, when your uninvited visitor, some stalwart, lanky fellow, a festive soul fond of a joke, opens your door and shouts out as though nothing were happening: 'My dear boy, I have this minute come from Pavlovsk.' My goodness! the old count is dead, unutterable happiness is close at hand--and people arrive from Pavlovsk!"

> Russian: — Продолжаю: есть, друг мой Настенька, в моем дне один час, который я чрезвычайно люблю. Это тот самый час, когда кончаются почти всякие дела, должности и обязательства и все спешат по домам пообедать, прилечь отдохнуть и тут же, в дороге, изобретают и другие веселые темы, касающиеся вечера, ночи и всего остающегося свободного времени. В этот час и наш герой, — потому что уж позвольте мне, Настенька, рассказывать в третьем лице, затем что в первом лице всё это ужасно стыдно рассказывать, — итак, в этот час и наш герой, который тоже был не без дела, шагает за прочими. Но странное чувство удовольствия играет на его бледном, как будто несколько измятом лице. Неравнодушно смотрит он на вечернюю зарю, которая медленно гаснет на холодном петербургском небе. Когда я говорю — смотрит, так я лгу: он не смотрит, но созерцает как-то безотчетно, как будто усталый или занятый в то же время каким-нибудь другим, более интересным предметом, так что разве только мельком, почти невольно, может уделить время на всё окружающее. Он доволен, потому что покончил до завтра с досадными для него _делами,_ и рад, как школьник, которого выпустили с классной скамьи к любимым играм и шалостям. Посмотрите на него сбоку, Настенька: вы тотчас увидите, что радостное чувство уже счастливо подействовало на его слабые нервы и болезненно раздраженную фантазию. Вот он о чем-то задумался... Вы думаете, об обеде? о сегодняшнем вечере? На что он так смотрит? На этого ли господина солидной наружности, который так картинно поклонился даме, прокатившейся мимо него на резвоногих конях в блестящей карете? Нет, Настенька, что ему теперь до всей этой мелочи! Он теперь уже богат _своею особенною_ жизнью; он как-то вдруг стал богатым, и прощальный луч потухающего солнца не напрасно так весело сверкнул перед ним и вызвал из согретого сердца целый рой впечатлений. Теперь он едва замечает ту дорогу, на которой прежде самая мелкая мелочь могла поразить его. Теперь «богиня фантазия» (если вы читали Жуковского, милая Настенька) уже заткала прихотливою рукою свою золотую основу и пошла развивать перед ним узоры небывалой, причудливой жизни — и, кто знает, может, перенесла его прихотливой рукою на седьмое хрустальное небо с превосходного гранитного тротуара, по которому он идет восвояси. Попробуйте остановить его теперь, спросите его вдруг: где он теперь стоит, по каким улицам шел? — он наверно бы ничего не припомнил, ни того, где ходил, ни того, где стоял теперь, и, покраснев с досады, непременно солгал бы что-нибудь для спасения приличий. Вот почему он так вздрогнул, чуть не закричал и с испугом огляделся кругом, когда одна очень почтенная старушка учтиво остановила его посреди тротуара и стала расспрашивать его о дороге, которую она потеряла. Нахмурясь с досады, шагает он дальше, едва замечая, что не один прохожий улыбнулся, на него глядя, и обратился ему вслед и что какая-нибудь маленькая девочка, боязливо уступившая ему дорогу, громко засмеялась, посмотрев во все глаза на его широкую созерцательную улыбку и жесты руками. Но всё та же фантазия подхватила на своем игривом полете и старушку, и любопытных прохожих, и смеющуюся девочку, и мужичков, которые тут же вечеряют на своих барках, запрудивших Фонтанку (положим, в это время по ней проходил наш герой) заткала шаловливо всех и всё в свою канву, как мух в паутину, и с новым приобретением чудак уже вошел к себе в отрадную норку, уже сел за обед, уже давно отобедал и очнулся только тогда, когда задумчивая и вечно печальная Матрена, которая ему прислуживает, уже всё прибрала со стола и подала ему трубку, очнулся и с удивлением вспомнил, что он уже совсем пообедал, решительно проглядев, как это сделалось. В комнате потемнело; на душе его пусто и грустно; целое царство мечтаний рушилось вокруг него, рушилось без следа, без шума и треска, пронеслось, как сновидение, а он и сам не помнит, что ему грезилось. Но какое-то темное ощущение, от которого слегка заныла и волнуется грудь его, какое-то новое желание соблазнительно щекочет и раздражает его фантазию и незаметно сзывает целый рой новых призраков, В маленькой комнате царствует тишина; уединение и лень нежат воображение; оно воспламеняется слегка, слегка закипает, как вода в кофейнике старой Матрены, которая безмятежно возится рядом, в кухне, стряпая свой кухарочный кофе. Вот оно уже слегка прорывается вспышками, вот уже и книга, взятая без цели и наудачу, выпадает из рук моего мечтателя, не дошедшего и до третьей страницы. Воображение его снова настроено, возбуждено и вдруг опять новый мир, новая, очаровательная жизнь блеснула перед ним в блестящей своей перспективе. Новый сон — новое счастие! Новый прием утонченного, сладострастного яда! О, что ему в нашей действительной жизни. На его подкупленный взгляд, мы с вами, Настенька, живем так лениво, медленно, вяло; на его взгляд, мы все так недовольны нашею судьбою, так томимся нашею жизнью! Да и вправду, смотрите, в самом деле, как на первый взгляд всё между нами холодно, угрюмо, точно сердито... «Бедные!» — думает мой мечтатель. Да и не диво, что думает! Посмотрите на эти волшебные призраки, которые так очаровательно, так прихотливо, так безбрежно и широко слагаются перед ним в такой волшебной, одушевленной картине, где на первом плане, первым лицом, уж конечно, он сам, наш мечтатель, своею дорогою особою. Посмотрите, какие разнообразные приключения, какой бесконечный рой Восторженных грез. Вы спросите, может быть, о чем он мечтает? К чему это спрашивать! да обо всем... об роли поэта, сначала не признанного, а потом увенчанного; о дружбе с Гофманом; Варфоломеевская ночь, Диана Вернон, геройская роль при взятии Казани Иваном Васильевичем, Клара Мовбрай, Евфия Денс, собор прелатов и Гус перед ними, восстание мертвецов в «Роберте» (помните музыку? кладбищем пахнет!), Минна и Бренда, сражение при Березине, чтение поэмы у графини В—й-Д—й, Дантон, Клеопатра e i suoi amanti , домик в Коломне, свой уголок, а подле милое создание, которое слушает вас в зимний вечер, раскрыв ротик и глазки, как слушаете вы теперь меня, мой маленький ангельчик... Нет, Настенька, что ему, что ему, сладострастному ленивцу, в той жизни, в которую нам так хочется с вами? он думает, что это бедная, жалкая жизнь, не предугадывая, что и для него, может быть, когда-нибудь пробьет грустный час, когда он за один день этой жалкой жизни отдаст все свои фантастические годы, и еще не за радость, не за счастие отдаст, и выбирать не захочет в тот час грусти, раскаяния и невозбранного горя. Но покамест еще не настало оно, это грозное время, — он ничего не желает, потому что он выше желаний, потому что с ним всё, потому что он пресыщен, потому что он сам художник своей жизни и творит ее себе каждый час по новому произволу. И ведь так легко, так натурально создается этот сказочный, фантастический мир! Как будто и впрямь всё это не призрак! Право, верить готов в иную минуту, что вся эта жизнь не возбуждения чувства, не мираж, не обман воображения, а что это и впрямь действительное, настоящее, сущее! Отчего ж, скажите, Настенька, отчего же в такие минуты стесняется дух? отчего же каким-то волшебством, по какому-то неведомому произволу ускоряется пульс, брызжут слезы из глаз мечтателя, горят его бледные, увлаженные щеки и такой неотразимой отрадой наполняется всё существование его? Отчего же целые бессонные ночи проходят как один миг, в неистощимом веселии и счастии, и когда заря блеснет розовым лучом в окна и рассвет осветит угрюмую комнату своим сомнительным фантастическим светом, как у нас, в Петербурге, наш мечтатель, утомленный, измученный, бросается на постель и засыпает в замираниях от восторга своего болезненно-потрясенного духа и с такою томительно-сладкою болью в сердце? Да, Настенька, обманешься и невольно вчуже поверишь, что страсть настоящая, истинная волнует душу его, невольно поверишь, что есть живое, осязаемое в его бесплотных грезах! И ведь какой обман — вот, например, любовь сошла в его грудь со всею неистощимою радостью, со всеми томительными мучениями... Только взгляните на него и убедитесь! Верите ли вы, на него глядя, милая Настенька, что действительно он никогда не знал той, которую он так любил в своем исступленном мечтании? Неужели он только и видел ее в одних обольстительных призраках и только лишь снилась ему эта страсть? Неужели и впрямь не прошли они рука в руку столько годов своей жизни — одни, вдвоем, отбросив весь мир и соединив каждый свой мир, свою жизнь с жизнью друга? Неужели не она, в поздний час, когда настала разлука, не она лежала, рыдая и тоскуя, на груди его, не слыша бури, разыгравшейся под суровым небом, не слыша ветра, который срывал и уносил слезы с черных ресниц ее? Неужели всё это была мечта — и этот сад, унылый, заброшенный и дикий, с дорожками, заросшими мхом, уединенный, угрюмый, где они так часто ходили вдвоем, надеялись, тосковали, любили, любили друг друга так долго, «так долго и нежно»! И этот странный, прадедовский дом, в котором жила она столько времени уединенно и грустно с старым, угрюмым мужем, вечно молчаливым и желчным, пугавшим их, робких, как детей, уныло и боязливо таивших друг от друга любовь свою? Как они мучились, как боялись они, как невинна, чиста была их любовь и как (уж разумеется, Настенька) злы были люди! И, боже мой, неужели не ее встретил он потом, далеко от берегов своей родины, под чужим небом, полуденным, жарким, в дивном вечном городе, в блеске бала, при громе музыки, в палаццо (непременно в палаццо), потонувшем в море, огней, на этом балконе, увитом миртом и розами, где она, узнав его, так поспешно сняла свою маску и, прошептав: «Я свободна», задрожав, бросилась в его объятия, и, вскрикнув от восторга, прижавшись друг к другу, они в один миг забыли и горе, и разлуку, и все мучения, и угрюмый дом, и старика, и мрачный сад в далекой родине, и скамейку, на которой, с последним страстным поцелуем, она вырвалась из занемевших в отчаянной муке объятий его... О, согласитесь, Настенька, что вспорхнешься, смутишься и покраснеешь, как школьник, только что запихавший в карман украденное из соседнего сада яблоко, когда какой-нибудь длинный, здоровый парень, весельчак и балагур, ваш незваный приятель, отворит вашу дверь и крикнет, как будто ничего не бывало: «А я, брат, сию минуту из Павловска!» Боже мой! старый граф умер, настает неизреченное счастие, — тут люди приезжают из Павловска!

[¶45] Finishing my pathetic appeal, I paused pathetically. I remembered that I had an intense desire to force myself to laugh, for I was already feeling that a malignant demon was stirring within me, that there was a lump in my throat, that my chin was beginning to twitch, and that my eyes were growing more and more moist. I expected Nastenka, who listened to me opening her clever eyes, would break into her childish, irrepressible laugh; and I was already regretting that I had gone so far, that I had unnecessarily described what had long been simmering in my heart, about which I could speak as though from a written account of it, because I had long ago passed judgment on myself and now could not resist reading it, making my confession, without expecting to be understood; but to my surprise she was silent, waiting a little, then she faintly pressed my hand and with timid sympathy asked--

> Russian: Я патетически замолчал, кончив мои патетические возгласы. Помню, что мне ужасно хотелось как-нибудь через силу захохотать, потому что я уже чувствовал, что во мне зашевелился какой-то враждебный бесенок, что мне уже начинало захватывать горло, подергивать подбородок и что всё более и более влажнели глаза мои... Я ожидал, что Настенька, которая слушала меня, открыв свои умные глазки, захохочет всем своим детским, неудержимо-веселым смехом, и уже раскаивался, что зашел далеко, что напрасно рассказал то, что уже давно накипело в моем сердце, о чем я мог говорить как по-писаному, потому что уже давно приготовил я над самим собой приговор, и теперь не удержался, чтоб не прочесть его, признаться, не ожидая, что меня поймут; но, к удивлению моему, она промолчала, погодя немного слегка пожала мне руку и с каким-то робким участием спросила:

[¶46] "Surely you haven't lived like that all your life?"

> Russian: — Неужели и в самом деле вы так прожили всю свою жизнь?

[¶47] "All my life, Nastenka," I answered; "all my life, and it seems to me I shall go on so to the end."

> Russian: — Всю жизнь, Настенька, — отвечал я, — всю жизнь, и, кажется, так и окончу!

[¶48] "No, that won't do," she said uneasily, "that must not be; and so, maybe, I shall spend all my life beside grandmother. Do you know, it is not at all good to live like that?"

> Russian: — Нет, этого нельзя, — сказала она беспокойно, — этого не будет; этак, пожалуй, и я проживу всю жизнь подле бабушки. Послушайте, знаете ли, что это вовсе нехорошо так жить?

[¶49] "I know, Nastenka, I know!" I cried, unable to restrain my feelings longer. "And I realize now, more than ever, that I have lost all my best years! And now I know it and feel it more painfully from recognizing that God has sent me you, my good angel, to tell me that and show it. Now that I sit beside you and talk to you it is strange for me to think of the future, for in the future--there is loneliness again, again this musty, useless life; and what shall I have to dream of when I have been so happy in reality beside you! Oh, may you be blessed, dear girl, for not having repulsed me at first, for enabling me to say that for two evenings, at least, I have lived."

> Russian: — Знаю, Настенька, знаю! — вскричал я, не удерживая более своего чувства. — И теперь знаю больше, чем когда-нибудь, что я даром потерял все свои лучшие годы! Теперь это я знаю, и чувствую больнее от такого сознания, потому что сам бог послал мне вас, моего доброго ангела, чтоб сказать мне это и доказать. Теперь, когда я сижу подле вас и говорю с вами, мне уж и страшно подумать о будущем, потому что в будущем — опять одиночество опять эта затхлая, ненужная жизнь; и о чем мечтать будет мне, когда я уже наяву подле вас был так счастлив! О, будьте благословенны, вы, милая девушка, за то, что не отвергли меня с первого раза, за то, что уже я могу сказать, что я жил хоть два вечера в моей жизни!

[¶50] "Oh, no, no!" cried Nastenka and tears glistened in her eyes. "No, it mustn't be so any more; we must not part like that! what are two evenings?"

> Russian: — Ох, нет, нет! — закричала Настенька, и слезинки заблистали на глазах ее, — нет, так не будет больше; мы так не расстанемся! Что такое два вечера!

[¶51] "Oh, Nastenka, Nastenka! Do you know how far you have reconciled me to myself? Do you know now that I shall not think so ill of myself, as I have at some moments? Do you know that, maybe, I shall leave off grieving over the crime and sin of my life? for such a life is a crime and a sin. And do not imagine that I have been exaggerating anything--for goodness' sake don't think that, Nastenka: for at times such misery comes over me, such misery.... Because it begins to seem to me at such times that I am incapable of beginning a life in real life, because it has seemed to me that I have lost all touch, all instinct for the actual, the real; because at last I have cursed myself; because after my fantastic nights I have moments of returning sobriety, which are awful! Meanwhile, you hear the whirl and roar of the crowd in the vortex of life around you; you hear, you see, men living in reality; you see that life for them is not forbidden, that their life does not float away like a dream, like a vision; that their life is being eternally renewed, eternally youthful, and not one hour of it is the same as another; while fancy is so spiritless, monotonous to vulgarity and easily scared, the slave of shadows, of the idea, the slave of the first cloud that shrouds the sun, and overcasts with depression the true Petersburg heart so devoted to the sun--and what is fancy in depression! One feels that this _inexhaustible_ fancy is weary at last and worn out with continual exercise, because one is growing into manhood, outgrowing one's old ideals: they are being shattered into fragments, into dust; if there is no other life one must build one up from the fragments. And meanwhile the soul longs and craves for something else! And in vain the dreamer rakes over his old dreams, as though seeking a spark among the embers, to fan them into flame, to warm his chilled heart by the rekindled fire, and to rouse up in it again all that was so sweet, that touched his heart, that set his blood boiling, drew tears from his eyes, and so luxuriously deceived him! Do you know, Nastenka, the point I have reached? Do you know that I am forced now to celebrate the anniversary of my own sensations, the anniversary of that which was once so sweet, which never existed in reality--for this anniversary is kept in memory of those same foolish, shadowy dreams--and to do this because those foolish dreams are no more, because I have nothing to earn them with; you know even dreams do not come for nothing! Do you know that I love now to recall and visit at certain dates the places where I was once happy in my own way? I love to build up my present in harmony with the irrevocable past, and I often wander like a shadow, aimless, sad and dejected, about the streets and crooked lanes of Petersburg. What memories they are! To remember, for instance, that here just a year ago, just at this time, at this hour, on this pavement, I wandered just as lonely, just as dejected as to-day. And one remembers that then one's dreams were sad, and though the past was no better one feels as though it had somehow been better, and that life was more peaceful, that one was free from the black thoughts that haunt one now; that one was free from the gnawing of conscience--the gloomy, sullen gnawing which now gives me no rest by day or by night. And one asks oneself where are one's dreams. And one shakes one's head and says how rapidly the years fly by! And again one asks oneself what has one done with one's years. Where have you buried your best days? Have you lived or not? Look, one says to oneself, look how cold the world is growing. Some more years will pass, and after them will come gloomy solitude; then will come old age trembling on its crutch, and after it misery and desolation. Your fantastic world will grow pale, your dreams will fade and die and will fall like the yellow leaves from the trees.... Oh, Nastenka! you know it will be sad to be left alone, utterly alone, and to have not even anything to regret--nothing, absolutely nothing ... for all that you have lost, all that, all was nothing, stupid, simple nullity, there has been nothing but dreams!"

> Russian: — Ох, Настенька, Настенька! знаете ли, как надолго вы помирили меня с самим собою? знаете ли, что уже я теперь не буду о себе думать так худо, как думал в иные минуты? Знаете ли, что уже я, может быть, не буду более тосковать о том, что сделал преступление и грех в моей жизни, потому что такая жизнь есть преступление и грех? И не думайте, чтоб я вам преувеличивал что-нибудь, ради бога, не думайте этого, Настенька, потому что на меня иногда находят минуты такой тоски, такой тоски... Потому что мне уже начинает казаться в эти минуты, что я никогда не способен начать жить настоящею жизнию; потому что мне уже казалось, что я потерял всякий такт, всякое чутье в настоящем, действительном; потому что, наконец, я проклинал сам себя; потому что после моих фантастических ночей на меня уже находят минуты отрезвления, которые ужасны Между тем слышишь, как кругом тебя гремит и кружится в жизненном вихре людская толпа, слышишь, видишь, как живут люди, — живут наяву, видишь, что жизнь для них не заказана, что их жизнь не разлетится, как сон, как видение, что их жизнь вечно обновляющаяся, вечно юная и ни один час ее не похож на другой, тогда как уныла и до пошлости однообразна пуглива фантазия, раба тени, идеи, раба первого облака, которое внезапно застелет солнце и сожмет тоскою настоящее петербургское сердце, которое так дорожит своим солнцем, — а уж в тоске какая фантазия! Чувствуешь, что она наконец устает, истощается в вечном напряжении, эта _неистощимая_ фантазия, потому что ведь мужаешь, выживаешь из прежних своих идеалов: они разбиваются в пыль в обломки; если ж нет другой жизни, так приходится строить ее из этих же обломков. А между тем чего-то другого просит и хочет душа И напрасно мечтатель роется, как в золе, в своих старых мечтаниях, ища в этой золе хоть какой-нибудь искорки, чтоб раздуть ее, возобновленным огнем пригреть похолодевшее сердце и воскресить в нем снова всё, что было прежде так мило, что трогало душу, что кипятило кровь, что вырывало слезы из глаз и так роскошно обманывало! Знаете ли, Настенька, до чего я дошел? знаете ли, что я уже принужден справлять годовщину своих ощущений, годовщину того, что было прежде так мило, чего в сущности никогда не бывало, — потому что эта годовщина справляется всё по тем же глупым, бесплотным мечтаниям, — и делать это, потому что и этих-то глупых мечтаний нет, затем что нечем их выжить: ведь и мечты выживаются! Знаете ли, что я люблю теперь припомнить и посетить в известный срок те места, где был счастлив когда-то по-своему, люблю построить свое настоящее под лад уже безвозвратно прошедшему и часто брожу как тень, без нужды и без цели, уныло и грустно до петербургским закоулкам и улицам. Какие всё воспоминания! Припоминается, например, что вот здесь ровно год тому назад, ровно в это же время, в этот же час, по этому же тротуару бродил так же одиноко, так же уныло, как и теперь! И припоминаешь, что и тогда мечты были грустны, и хоть и прежде было не лучше, но всё как-то чувствуешь, что как будто и легче, и покойнее было жить, что не было этой черной думы, которая теперь привязалась ко мне; что не было этих угрызений совести, угрызений мрачных, угрюмых, которые ни днем, ни ночью теперь не дают покоя. И спрашиваешь себя: где же мечты твои? и покачиваешь головою, говоришь: как быстро летят годы! И опять спрашиваешь себя: что же ты сделал с своими годами? куда ты схоронил свое лучшее время? Ты жил или нет? Смотри, говоришь себе, смотри, как на свете становится холодно. Еще пройдут годы, и за ними придет угрюмое одиночество, придет с клюкой трясучая старость, а за ними тоска и уныние. Побледнеет твой фантастический мир, замрут, увянут мечты твои и осыплются, как желтые листья с деревьев... О, Настенька! ведь грустно будет оставаться одному, одному совершенно, и даже не иметь чего пожалеть — ничего, ровно ничего... потому что всё, что потерял-то, всё это, всё было ничто, глупый, круглый нуль, было одно лишь мечтанье!

[¶52] "Come, don't work on my feelings any more," said Nastenka, wiping away a tear which was trickling down her cheek. "Now it's over! Now we shall be two together. Now, whatever happens to me, we will never part. Listen; I am a simple girl, I have not had much education, though grandmother did get a teacher for me, but truly I understand you, for all that you have described I have been through myself, when grandmother pinned me to her dress. Of course, I should not have described it so well as you have; I am not educated," she added timidly, for she was still feeling a sort of respect for my pathetic eloquence and lofty style; "but I am very glad that you have been quite open with me. Now I know you thoroughly, all of you. And do you know what? I want to tell you my history too, all without concealment, and after that you must give me advice. You are a very clever man; will you promise to give me advice?"

> Russian: — Ну, не разжалобливайте меня больше! — проговорила Настенька, утирая слезинку, которая выкатилась из глаз ее. — Теперь кончено! Теперь мы будем вдвоем; теперь, что ни случись со мной, уж мы никогда не расстанемся. Послушайте. Я простая девушка, я мало училась, хотя мне бабушка и нанимала учителя; но, право, я вас понимаю, потому что всё, что вы мне пересказали теперь, я уж сама прожила, когда бабушка меня пришпилила к платью. Конечно, я бы так не рассказала хорошо, как вы рассказали, я не училась, — робко прибавила она, потому что всё еще чувствовала какое-то уважение к моей патетической речи и к моему высокому слогу, — но я очень рада, что вы совершенно открылись мне. Теперь я вас знаю, совсем, всего знаю. И знаете что? я вам хочу рассказать и свою историю, всю без утайки, а вы мне после за то дадите совет. Вы очень умный человек; обещаетесь ли вы, что вы дадите мне этот совет?

[¶53] "Ah, Nastenka," I cried, "though I have never given advice, still less sensible advice, yet I see now that if we always go on like this that it will be very sensible, and that each of us will give the other a great deal of sensible advice! Well, my pretty Nastenka, what sort of advice do you want? Tell me frankly; at this moment I am so gay and happy, so bold and sensible, that it won't be difficult for me to find words."

> Russian: — Ах, Настенька, — отвечал я, — я хоть и никогда не был советником, и тем более умным советником, но теперь вижу, что если мы всегда будем так жить, то это будет как-то очень умно и каждый друг другу надает премного умных советов! Ну, хорошенькая моя Настенька, какой же вам совет? Говорите мне прямо; я теперь так весел, счастлив, смел и умен, что за словом не полезу в карман.

[¶54] "No, no!" Nastenka interrupted, laughing. "I don't only want sensible advice, I want warm brotherly advice, as though you had been fond of me all your life!"

> Russian: — Нет, нет! — перебила Настенька засмеявшись, — мне нужен не один умный совет, мне нужен совет сердечный, братский, так, как бы вы уже век свой любили меня!

[¶55] "Agreed, Nastenka, agreed!" I cried delighted; "and if I had been fond of you for twenty years, I couldn't have been fonder of you than I am now."

> Russian: — Идет, Настенька, идет! — закричал я в восторге, — и если б я уже двадцать лет вас любил, то все-таки не любил бы сильнее теперешнего!

[¶56] "Your hand," said Nastenka.

> Russian: — Руку вашу! — сказала Настенька.

[¶57] "Here it is," said I, giving her my hand.

> Russian: — Вот она! — отвечал я, подавая ей руку.

[¶58] "And so let us begin my history!"

> Russian: — Итак, начнемте мою историю!

[¶59] NASTENKA'S HISTORY "Half my story you know already--that is, you know that I have an old grandmother...."

> Russian: — Половину истории вы уже знаете, то есть вы знаете что у меня есть старая бабушка...

[¶60] "If the other half is as brief as that ..." I interrupted, laughing.

> Russian: — Если другая половина так же недолга, как и эта... — перебил было я засмеявшись.

[¶61] "Be quiet and listen. First of all you must agree not to interrupt me, or else, perhaps I shall get in a muddle! Come, listen quietly.

> Russian: — Молчите и слушайте. Прежде всего уговор: не перебивать меня, а не то я, пожалуй, собьюсь. Ну, слушайте же смирно.

[¶62] "I have an old grandmother. I came into her hands when I was quite a little girl, for my father and mother are dead. It must be supposed that grandmother was once richer, for now she recalls better days. She taught me French, and then got a teacher for me. When I was fifteen (and now I am seventeen) we gave up having lessons. It was at that time that I got into mischief; what I did I won't tell you; it's enough to say that it wasn't very important. But grandmother called me to her one morning and said that as she was blind she could not look after me; she took a pin and pinned my dress to hers, and said that we should sit like that for the rest of our lives if, of course, I did not become a better girl. In fact, at first it was impossible to get away from her: I had to work, to read and to study all beside grandmother. I tried to deceive her once, and persuaded Fekla to sit in my place. Fekla is our charwoman, she is deaf. Fekla sat there instead of me; grandmother was asleep in her armchair at the time, and I went off to see a friend close by. Well, it ended in trouble. Grandmother woke up while I was out, and asked some questions; she thought I was still sitting quietly in my place. Fekla saw that grandmother was asking her something, but could not tell what it was; she wondered what to do, undid the pin and ran away...."

> Russian: Есть у меня старая бабушка. Я к ней попала еще очень маленькой девочкой, потому что у меня умерли и мать и отец. Надо думать, что бабушка была прежде богаче, потому что и теперь вспоминает о лучших днях. Она же меня выучила по-французски и потом наняла мне учителя. Когда мне было пятнадцать лет (а теперь мне семнадцать), учиться мы кончили. Вот в это время я и нашалила; уж что я сделала _—_я вам не скажу; довольно того, что проступок был небольшой. Только бабушка подозвала меня к себе в одно утро и сказала, что так как она слепа, то за мной не усмотрит, взяла булавку и пришпилила мое платье к своему, да тут и сказала, что так мы будем всю жизнь сидеть, если, разумеется, я не сделаюсь лучше. Одним словом, в первое время отойти никак нельзя было: и работай, и читай, и учись — всё подле бабушки. Я было попробовала схитрить один раз и уговорила сесть на мое место Феклу. Фекла — наша работница, она глуха. Фекла села вместо меня; бабушка в это время заснула в креслах, а я отправилась недалеко к подруге. Ну, худо и кончилось. Бабушка без меня проснулась и о чем-то спросила, думая, что я всё еще сижу смирно на месте. Фекла-то видит, что бабушка спрашивает, а сама не слышит про что, думала, думала, что ей делать, отстегнула булавку да и пустилась бежать...

[¶63] At this point Nastenka stopped and began laughing. I laughed with her. She left off at once.

> Russian: Тут Настенька остановилась и начала хохотать. Я засмеялся вместе с нею. Она тотчас же перестала.

[¶64] "I tell you what, don't you laugh at grandmother. I laugh because it's funny.... What can I do, since grandmother is like that; but yet I am fond of her in a way. Oh, well, I did catch it that time. I had to sit down in my place at once, and after that I was not allowed to stir.

> Russian: — Послушайте, вы не смейтесь над бабушкой. Это я смеюсь, оттого что смешно... Что же делать, когда бабушка, право, такая, а только я ее все-таки немножко люблю. Ну, да тогда и досталось мне: тотчас меня опять посадили на место и уж ни-ни, шевельнуться было нельзя.

[¶65] "Oh, I forgot to tell you that our house belongs to us, that is to grandmother; it is a little wooden house with three windows as old as grandmother herself, with a little upper storey; well, there moved into our upper storey a new lodger."

> Russian: Ну-с, я вам еще позабыла сказать, что у нас, то есть у бабушки, свой дом, то есть маленький домик, всего три окна, совсем деревянный и такой же старый, как бабушка; а наверху мезонин; вот и переехал к нам в мезонин новый жилец...

[¶66] "Then you had an old lodger," I observed casually.

> Russian: — Стало быть, был и старый жилец? — заметил я мимоходом.

[¶67] "Yes, of course," answered Nastenka, "and one who knew how to hold his tongue better than you do. In fact, he hardly ever used his tongue at all. He was a dumb, blind, lame, dried-up little old man, so that at last he could not go on living, he died; so then we had to find a new lodger, for we could not live without a lodger--the rent, together with grandmother's pension, is almost all we have. But the new lodger, as luck would have it, was a young man, a stranger not of these parts. As he did not haggle over the rent, grandmother accepted him, and only afterwards she asked me: 'Tell me, Nastenka, what is our lodger like--is he young or old?' I did not want to lie, so I told grandmother that he wasn't exactly young and that he wasn't old. "'And is he pleasant looking?' asked grandmother.

> Russian: — Уж конечно, был, — отвечала Настенька, — и который умел молчать лучше вас. Правда, уж он едва языком ворочал. Это был старичок, сухой, немой, слепой, хромой, так что наконец ему стало нельзя жить на свете, он и умер; а затем и понадобился новый жилец, потому что нам без жильца жить нельзя: это с бабушкиным пенсионом почти весь наш доход. Новый жилец как нарочно был молодой человек, нездешний, заезжий. Так как он не торговался, то бабушка и пустила его, а потом и спрашивает: «Что, Настенька, наш жилец молодой или нет?» Я солгать не хотела: «Так, говорю, бабушка, не то чтоб совсем молодой, а так, не старик». «Ну, и приятной наружности?» — спрашивает бабушка.

[¶68] "Again I did not want to tell a lie: 'Yes, he is pleasant looking, grandmother,' I said. And grandmother said: 'Oh, what a nuisance, what a nuisance! I tell you this, grandchild, that you may not be looking after him. What times these are! Why a paltry lodger like this, and he must be pleasant looking too; it was very different in the old days!'"

> Russian: Я опять лгать не хочу. «Да, приятной, говорю, наружности, бабушка!» А бабушка говорит: «Ах! наказанье, наказанье! Я это, внучка, тебе для того говорю, чтоб ты на него не засматривалась. Экой век какой! поди, такой мелкий жилец, а ведь тоже приятной наружности: не то в старину!»

[¶69] "Grandmother was always regretting the old days--she was younger in old days, and the sun was warmer in old days, and cream did not turn so sour in old days--it was always the old days! I would sit still and hold my tongue and think to myself: why did grandmother suggest it to me? Why did she ask whether the lodger was young and good-looking? But that was all, I just thought it, began counting my stitches again, went on knitting my stocking, and forgot all about it.

> Russian: А бабушке всё бы в старину! И моложе-то она была в старину, и солнце-то было в старину теплее, и сливки в старину не так скоро кисли — всё в старину! Вот я сижу и молчу, а про себя думаю: что же это бабушка сама меня надоумливает, спрашивает, хорош ли, молод ли жилец? Да только так, только подумала, и тут же стала опять петли считать, чулок вязать, а потом совсем позабыла.

[¶70] "Well, one morning the lodger came in to see us; he asked about a promise to paper his rooms. One thing led to another. Grandmother was talkative, and she said: 'Go, Nastenka, into my bedroom and bring me my reckoner.' I jumped up at once; I blushed all over, I don't know why, and forgot I was sitting pinned to grandmother; instead of quietly undoing the pin, so that the lodger should not see--I jumped so that grandmother's chair moved. When I saw that the lodger knew all about me now, I blushed, stood still as though I had been shot, and suddenly began to cry--I felt so ashamed and miserable at that minute, that I didn't know where to look! Grandmother called out, 'What are you waiting for?' and I went on worse than ever. When the lodger saw, saw that I was ashamed on his account, he bowed and went away at once!

> Russian: Вот раз поутру к нам и приходит жилец, спросить о том, что ему комнату обещали обоями оклеить. Слово за слово, бабушка же болтлива, и говорит: «Сходи, Настенька, ко мне в спальню, принеси счеты». Я тотчас же вскочила, вся, не знаю отчего, покраснела, да и позабыла, что сижу пришпиленная; нет, чтоб тихонько отшпилить чтобы жилец не видал, — рванулась так, что бабушкино кресло поехало. Как я увидела, что жилец всё теперь узнал про меня, покраснела, стала на месте как вкопанная да вдруг и заплакала, — так стыдно и горько стало в эту минуту, что хоть на свет не глядеть! Бабушка кричит: «Что ж ты стоишь?» — а я еще пуще... Жилец, как увидел, увидел, что мне его стыдно стало, откланялся и тотчас ушел!

[¶71] "After that I felt ready to die at the least sound in the passage. 'It's the lodger,' I kept thinking; I stealthily undid the pin in case. But it always turned out not to be, he never came. A fortnight passed; the lodger sent word through Fyokla that he had a great number of French books, and that they were all good books that I might read, so would not grandmother like me to read them that I might not be dull? Grandmother agreed with gratitude, but kept asking if they were moral books, for if the books were immoral it would be out of the question, one would learn evil from them."

> Russian: С тех пор я, чуть шум в сенях, как мертвая. Вот, думаю, жилец идет, да потихоньку на всякий случай и отшпилю булавку. Только всё был не он, не приходил. Про шло две недели; жилец и присылает сказать с Феклой что у него книг много французских и что всё хороши книги, так что можно читать; так не хочет ли бабушка чтоб я их ей почитала, чтоб не было скучно? Бабушка согласилась с благодарностью, только всё спрашивала нравственные книги или нет, потому что если книги безнравственные, так тебе, говорит, Настенька, читать никак нельзя, ты дурному научишься.

[¶72] "'And what should I learn, grandmother? What is there written in them?'

> Russian: — А чему ж научусь, бабушка? Что там написано?

[¶73] "'Ah,' she said, 'what's described in them, is how young men seduce virtuous girls; how, on the excuse that they want to marry them, they carry them off from their parents' houses; how afterwards they leave these unhappy girls to their fate, and they perish in the most pitiful way. I read a great many books,' said grandmother, 'and it is all so well described that one sits up all night and reads them on the sly. So mind you don't read them, Nastenka,' said she. 'What books has he sent?'

> Russian: — А! говорит, описано в них, как молодые люди соблазняют благонравных девиц, как они, под предлогом того, что хотят их взять за себя, увозят их из дому родительского, как потом оставляют этих несчастных девиц на волю судьбы и они погибают самым плачевным образом. Я, говорит бабушка, много таких книжек читала, и всё, говорит, так прекрасно описано, что ночь сидишь, тихонько читаешь. Так ты, говорит, Настенька, смотри, их не прочти. Каких это, говорит, он книг прислал?

[¶74] "'They are all Walter Scott's novels, grandmother.'

> Russian: — А всё Вальтера Скотта романы, бабушка.

[¶75] "'Walter Scott's novels! But stay, isn't there some trick about it? Look, hasn't he stuck a love-letter among them?'

> Russian: — Вальтера Скотта романы! А полно, нет ли тут каких-нибудь шашней? Посмотри-ка, не положил ли он в них какой-нибудь любовной записочки?

[¶76] "'No, grandmother,' I said, 'there isn't a love-letter.'

> Russian: — Нет, говорю, бабушка, нет записки.

[¶77] "'But look under the binding; they sometimes stuff it under the bindings, the rascals!'

> Russian: — Да ты под переплетом посмотри; они иногда в переплет запихают, разбойники!..

[¶78] "'No, grandmother, there is nothing under the binding.'

> Russian: — Нет, бабушка, и под переплетом нет ничего.

[¶79] "'Well, that's all right.'

> Russian: — Ну то-то же!

[¶80] "So we began reading Walter Scott, and in a month or so we had read almost half. Then he sent us more and more. He sent us Pushkin, too; so that at last I could not get on without a book and left off dreaming of how fine it would be to marry a Chinese Prince.

> Russian: Вот мы и начали читать Вальтер-Скотта и в какой-нибудь месяц почти половину прочли. Потом он еще и еще присылал. Пушкина присылал, так что наконец я без книг и быть не могла и перестала думать, как бы выйти за китайского принца.

[¶81] "That's how things were when I chanced one day to meet our lodger on the stairs. Grandmother had sent me to fetch something. He stopped, I blushed and he blushed; he laughed, though, said good-morning to me, asked after grandmother, and said, 'Well, have you read the books?' I answered that I had. 'Which did you like best?' he asked. I said, 'Ivanhoe, and Pushkin best of all,' and so our talk ended for that time.

> Russian: Так было дело, когда один раз мне случилось повстречаться с нашим жильцом на лестнице. Бабушка за чем-то послала меня. Он остановился, я покраснела, и он покраснел; однако засмеялся, поздоровался, о бабушкином здоровье спросил и говорит: «Что, вы книги прочли?» Я отвечала: «Прочла». «Что же, говорит, вам больше понравилось?» Я и говорю: «„Ивангое“ да Пушкин больше всех понравились». На этот раз тем и кончилось.

[¶82] "A week later I met him again on the stairs. That time grandmother had not sent me, I wanted to get something for myself. It was past two, and the lodger used to come home at that time. 'Good-afternoon,' said he. I said good-afternoon, too.

> Russian: Через неделю я ему опять попалась на лестнице. В этот раз бабушка не посылала, а мне самой надо было за чем-то. Был третий час, а жилец в это время домой приходил. «Здравствуйте!» — говорит. Я ему: «Здравствуйте!»

[¶83] "'Aren't you dull,' he said, 'sitting all day with your grandmother?'

> Russian: — А что, говорит, вам не скучно целый день сидеть вместе с бабушкой?

[¶84] "When he asked that, I blushed, I don't know why; I felt ashamed, and again I felt offended--I suppose because other people had begun to ask me about that. I wanted to go away without answering, but I hadn't the strength.

> Russian: Как он это у меня спросил, я, уж не знаю отчего, покраснела, застыдилась, и опять мне стало обидно, видно оттого, что уж другие про это дело расспрашивать стали. Я уж было хотела не отвечать и уйти, да сил не было.

[¶85] "'Listen,' he said, 'you are a good girl. Excuse my speaking to you like that, but I assure you that I wish for your welfare quite as much as your grandmother. Have you no friends that you could go and visit?'

> Russian: — Послушайте, говорит, вы добрая девушка! Извините, что я с вами так говорю, но, уверяю вас, я вам лучше бабушки вашей желаю добра. У вас подруг нет никаких, к которым бы можно было в гости пойти?

[¶86] "I told him I hadn't any, that I had had no friend but Mashenka, and she had gone away to Pskov.

> Russian: Я говорю, что никаких, что была одна, Машенька, да и та в Псков уехала.

[¶87] "'Listen,' he said, 'would you like to go to the theatre with me?'

> Russian: — Послушайте, говорит, хотите со мною в театр поехать?

[¶88] "'To the theatre. What about grandmother?'

> Russian: — В театр? как же бабушка-то?

[¶89] "'But you must go without your grandmother's knowing it,' he said.

> Russian: — Да вы, говорит, тихонько от бабушки...

[¶90] "'No,' I said, 'I don't want to deceive grandmother. Good-bye.'

> Russian: — Нет, говорю, я бабушку обманывать не хочу. Прощайте-с!

[¶91] "'Well, good-bye,' he answered, and said nothing more.

> Russian: — Ну, прощайте, говорит, а сам ничего не сказал.

[¶92] "Only after dinner he came to see us; sat a long time talking to grandmother; asked her whether she ever went out anywhere, whether she had acquaintances, and suddenly said: 'I have taken a box at the opera for this evening; they are giving _The Barber of Seville_. My friends meant to go, but afterwards refused, so the ticket is left on my hands.' '_The Barber of Seville_,' cried grandmother; 'why, the same they used to act in old days?'

> Russian: Только после обеда и приходит он к нам; сел, долго говорил с бабушкой, расспрашивал, что она, выезжает ли куда-нибудь, есть ли знакомые, — да вдруг и говорит: «А сегодня я было ложу взял в оперу; „Севильского цирюльника“ дают, знакомые ехать хотели, да потом отказались, у меня и остался билет на руках». — «Севильского цирюльника»! — закричала бабушка, — да это тот самый «Цирюльник», которого в старину давали?

[¶93] "'Yes, it's the same barber,' he said, and glanced at me. I saw what it meant and turned crimson, and my heart began throbbing with suspense.

> Russian: — Да, говорит, это тот самый «Цирюльник», — да и взглянул на меня. А я уж всё поняла, покраснела, и у меня сердце от ожидания запрыгало!

[¶94] "'To be sure, I know it,' said grandmother; 'why, I took the part of Rosina myself in old days, at a private performance!'

> Russian: — Да как же, говорит бабушка, как не знать. Я сама в старину на домашнем театре Розину играла!

[¶95] "'So wouldn't you like to go to-day?' said the lodger. 'Or my ticket will be wasted.'

> Russian: — Так не хотите ли ехать сегодня? — сказал жилец. — меня билет пропадает же даром.

[¶96] "'By all means let us go,' said grandmother; why shouldn't we? And my Nastenka here has never been to the theatre.'

> Russian: — Да, пожалуй, поедем, говорит бабушка, отчего же не поехать? А вот у меня Настенька в театре никогда не была.

[¶97] "My goodness, what joy! We got ready at once, put on our best clothes, and set off. Though grandmother was blind, still she wanted to hear the music; besides, she is a kind old soul, what she cared most for was to amuse me, we should never have gone of ourselves. "What my impressions of _The Barber of Seville_ were I won't tell you; but all that evening our lodger looked at me so nicely, talked so nicely, that I saw at once that he had meant to test me in the morning when he proposed that I should go with him alone. Well, it was joy! I went to bed so proud, so gay, my heart beat so that I was a little feverish, and all night I was raving about _The Barber of Seville_.

> Russian: Боже мой, какая радость! Тотчас же мы собрались, снарядились и поехали. Бабушка хоть и слепа, а все-таки ей хотелось музыку слушать, да, кроме того, она старушка добрая: больше меня потешить хотела, сами-то мы никогда бы не собрались. Уж какое было впечатление от «Севильского цирюльника», я вам не скажу, только во весь этот вечер жилец наш так хорошо смотрел на меня, так хорошо говорил, что я тотчас увидела, что он меня хотел испытать поутру, предложив, чтоб я одна с ним поехала. Ну, радость какая! Спать я легла такая гордая, такая веселая, так сердце билось, что сделалась маленькая лихорадка, и я всю ночь бредила о «Севильском цирюльнике».

[¶98] "I expected that he would come and see us more and more often after that, but it wasn't so at all. He almost entirely gave up coming. He would just come in about once a month, and then only to invite us to the theatre. We went twice again. Only I wasn't at all pleased with that; I saw that he was simply sorry for me because I was so hardly treated by grandmother, and that was all. As time went on, I grew more and more restless, I couldn't sit still, I couldn't read, I couldn't work; sometimes I laughed and did something to annoy grandmother, at another time I would cry. At last I grew thin and was very nearly ill. The opera season was over, and our lodger had quite given up coming to see us; whenever we met--always on the same staircase, of course--he would bow so silently, so gravely, as though he did not want to speak, and go down to the front door, while I went on standing in the middle of the stairs, as red as a cherry, for all the blood rushed to my head at the sight of him.

> Russian: Я думала, что после этого он всё будет заходить чаще и чаще, — не тут-то было. Он почти совсем перестал. Так, один раз в месяц, бывало, зайдет, и то только с тем, чтоб в театр пригласить. Раза два мы опять потом съездили. Только уж этим я была совсем недовольна. Я видела, что ему просто жалко было меня за то, что я у бабушки в таком загоне, а больше-то и ничего. Дальше и дальше, и нашло на меня: и сидеть-то я не сижу, и читать-то я не читаю, и работать не работаю, иногда смеюсь и бабушке что-нибудь назло делаю, другой раз просто плачу. Наконец, я похудела и чуть было не стала больна. Оперный сезон прошел, и жилец к нам совсем перестал заходить; когда же мы встречались — всё на той же лестнице, разумеется, — он так молча поклонится, так серьезно, как будто и говорить не хочет, и уж сойдет совсем на крыльцо, а я всё еще стою на половине лестницы, красная как вишня, потому что у меня вся кровь начала бросаться в голову, когда я с ним повстречаюсь.

[¶99] "Now the end is near. Just a year ago, in May, the lodger came to us and said to grandmother that he had finished his business here, and that he must go back to Moscow for a year. When I heard that, I sank into a chair half dead; grandmother did not notice anything; and having informed us that he should be leaving us, he bowed and went away.

> Russian: Теперь сейчас и конец. Ровно год тому, в мае месяце, жилец к нам приходит и говорит бабушке, что он выхлопотал здесь совсем свое дело и что должно ему опять уехать на год в Москву. Я, как услышала, побледнела и упала на стул как мертвая. Бабушка ничего не заметила, а он, объявив; что уезжает от нас, откланялся нам и ушел.

[¶100] "What was I to do? I thought and thought and fretted and fretted, and at last I made up my mind. Next day he was to go away, and I made up my mind to end it all that evening when grandmother went to bed. And so it happened. I made up all my clothes in a parcel--all the linen I needed--and with the parcel in my hand, more dead than alive, went upstairs to our lodger. I believe I must have stayed an hour on the staircase. When I opened his door he cried out as he looked at me. He thought I was a ghost, and rushed to give me some water, for I could hardly stand up. My heart beat so violently that my head ached, and I did not know what I was doing. When I recovered I began by laying my parcel on his bed, sat down beside it, hid my face in my hands and went into floods of tears. I think he understood it all at once, and looked at me so sadly that my heart was torn.

> Russian: Что мне делать? Я думала-думала, тосковала-тосковала, да наконец и решилась. Завтра ему уезжать, а я порешила, что всё кончу вечером, когда бабушка уйдет спать. Так и случилось. Я навязала в узелок всё, что было платьев, сколько нужно белья, и с узелком в руках, ни жива ни мертва, пошла в мезонин к нашему жильцу. Думаю, я шла целый час по лестнице. Когда же отворила к нему, дверь, он так и вскрикнул, на меня глядя. Он думал, что я привидение, и бросился мне воды подать, потому что я едва стояла на ногах. Сердце так билось, что в голове больно было, и разум мой помутился. Когда же я очнулась, то начала прямо тем, что положила свой узелок к нему на постель, сама села подле, закрылась руками и заплакала в три ручья. Он, кажется, мигом всё понял и стоял передо мной бледный и так грустно глядел на меня, что во мне сердце надорвало.

[¶101] "'Listen,' he began, 'listen, Nastenka, I can't do anything; I am a poor man, for I have nothing, not even a decent berth. How could we live, if I were to marry you?'

> Russian: — Послушайте, — начал он, — послушайте, Настенька, я ничего не могу; я человек бедный; у меня покамест нет ничего, даже места порядочного; как же мы будем жить, если б я и женился на вас?

[¶102] "We talked a long time; but at last I got quite frantic, I said I could not go on living with grandmother, that I should run away from her, that I did not want to be pinned to her, and that I would go to Moscow if he liked, because I could not live without him. Shame and pride and love were all clamouring in me at once, and I fell on the bed almost in convulsions, I was so afraid of a refusal.

> Russian: Мы долго говорили, но я наконец пришла в исступление, сказала, что не могу жить у бабушки, что убегу от нее, что не хочу, чтоб меня булавкой пришпиливали, и что я, как он хочет, поеду с ним в Москву, потому что без него жить не могу. И стыд, и любовь, и гордость — всё разом говорило во мне, и я чуть не в судорогах упала на постель. Я так боялась отказа!

[¶103] "He sat for some minutes in silence, then got up, came up to me and took me by the hand.

> Russian: Он несколько минут сидел молча, потом встал, подошел ко мне и взял меня за руку.

[¶104] "'Listen, my dear good Nastenka, listen; I swear to you that if I am ever in a position to marry, you shall make my happiness. I assure you that now you are the only one who could make me happy. Listen, I am going to Moscow and shall be there just a year; I hope to establish my position. When I come back, if you still love me, I swear that we will be happy. Now it is impossible, I am not able, I have not the right to promise anything. Well, I repeat, if it is not within a year it will certainly be some time; that is, of course, if you do not prefer any one else, for I cannot and dare not bind you by any sort of promise.'

> Russian: — Послушайте, моя добрая, моя милая Настенька! — начал он тоже сквозь слезы, — послушайте. Клянусь вам, что если когда-нибудь я буду в состоянии жениться, то непременно вы составите мое счастие; уверяю, теперь только одни вы можете составить мое счастье. Слушайте: я еду в Москву и пробуду там ровно год. Я надеюсь устроить дела свои. Когда ворочусь, и если вы меня не разлюбите, клянусь вам, мы будем счастливы. Теперь ж невозможно, я не могу, я не вправе хоть что-нибудь обещать. Но, повторяю, если через год это не сделается, то хоть когда-нибудь непременно будет; разумеется — в том случае, если вы не предпочтете мне другого, потому что связывать вас каким-нибудь словом я не могу и не смею.

[¶105] "That was what he said to me, and next day he went away. We agreed together not to say a word to grandmother: that was his wish. Well, my history is nearly finished now. Just a year has past. He has arrived; he has been here three days, and, and----"

> Russian: Вот что он сказал мне и назавтра уехал. Положено было сообща бабушке не говорить об этом ни слова. Так он захотел. Ну, вот теперь почти и кончена вся моя история. Прошел ровно год. Он приехал, он уж здесь целые три дня и, и...

[¶106] "And what?" I cried, impatient to hear the end.

> Russian: — И что же? — закричал я в нетерпении услышать конец.

[¶107] "And up to now has not shown himself!" answered Nastenka, as though screwing up all her courage. "There's no sign or sound of him."

> Russian: — И до сих пор не являлся! — отвечала Настенька, как будто собираясь с силами, — ни слуху ни духу...

[¶108] Here she stopped, paused for a minute, bent her head, and covering her face with her hands broke into such sobs that it sent a pang to my heart to hear them. I had not in the least expected such a _dénouement_.

> Russian: Тут она остановилась, помолчала немного, опустила голову и вдруг, закрывшись руками, зарыдала так, чт_о_во мне сердце перевернулось от этих рыданий. Я никак не ожидал подобной развязки.

[¶109] "Nastenka," I began timidly in an ingratiating voice, "Nastenka! For goodness' sake don't cry! How do you know? Perhaps he is not here yet...."

> Russian: — Настенька! — начал я робким и вкрадчивым голосом, — Настенька! ради бога, не плачьте! Почему вы знаете? может быть, его еще нет...

[¶110] "He is, he is," Nastenka repeated. "He is here, and I know it. We _made an agreement_ at the time, that evening, before he went away: when we said all that I have told you, and had come to an understanding, then we came out here for a walk on this embankment. It was ten o'clock; we sat on this seat. I was not crying then; it was sweet to me to hear what he said.... And he said that he would come to us directly he arrived, and if I did not refuse him, then we would tell grandmother about it all. Now he is here, I know it, and yet he does not come!"

> Russian: — Здесь, здесь! — подхватила Настенька. — Он здесь я это знаю. У нас было условие, тогда еще, в тот вечер накануне отъезда: когда уже мы сказали всё, что я вам пересказала, и условились, мы вышли сюда гулять, именно на эту набережную. Было десять часов; мы сидели на этой скамейке; я уже не плакала, мне было сладко слушать то, что он говорил... Он сказал, что тотчас же по приезде придет к нам и если я не откажусь от него, то мы скажем обо всем бабушке. Теперь он приехал, я это знаю, и его нет!

[¶111] And again she burst into tears.

> Russian: И она снова ударилась в слезы.

[¶112] "Good God, can I do nothing to help you in your sorrow?" I cried jumping up from the seat in utter despair. "Tell me, Nastenka, wouldn't it be possible for me to go to him?"

> Russian: — Боже мой! Да разве никак нельзя помочь горю? — закричал я, вскочив со скамейки в совершенном отчаянии. — Скажите, Настенька, нельзя ли будет хоть мне сходить к нему?..

[¶113] "Would that be possible?" she asked suddenly, raising her head.

> Russian: — Разве это возможно? — сказала она, вдруг подняв голову.

[¶114] "No, of course not," I said pulling myself up; "but I tell you what, write a letter."

> Russian: — Нет, разумеется, нет! — заметил я, спохватившись. — а вот что: напишите письмо.

[¶115] "No, that's impossible, I can't do that," she answered with decision, bending her head and not looking at me.

> Russian: — Нет, это невозможно, это нельзя! — отвечала она решительно, но уже потупив голову и не смотря на меня.

[¶116] "How impossible--why is it impossible?" I went on, clinging to my idea. "But, Nastenka, it depends what sort of letter; there are letters and letters and.... Ah, Nastenka, I am right; trust to me, trust to me, I will not give you bad advice. It can all be arranged! You took the first step--why not now?"

> Russian: — Как нельзя? отчего ж нельзя? — продолжал я, ухватившись за свою идею. — Но, знаете, Настенька, какое письмо! Письмо письму рознь и... Ах, Настенька, это так! Вверьтесь мне, вверьтесь! Я вам не дам дурного совета. Всё это можно устроить! Вы же начали первый шаг — отчего же теперь...

[¶117] "I can't. I can't! It would seem as though I were forcing myself on him...."

> Russian: — Нельзя, нельзя! Тогда я как будто навязываюсь...

[¶118] "Ah, my good little Nastenka," I said, hardly able to conceal a smile; "no, no, you have a right to, in fact, because he made you a promise. Besides, I can see from everything that he is a man of delicate feeling; that he behaved very well," I went on, more and more carried away by the logic of my own arguments and convictions. "How did he behave? He bound himself by a promise: he said that if he married at all he would marry no one but you; he gave you full liberty to refuse him at once.... Under such circumstances you may take the first step; you have the right; you are in the privileged position--if, for instance, you wanted to free him from his promise...."

> Russian: — Ах, добренькая моя Настенька! — перебил я, не скрывая улыбки, — нет же, нет; вы, наконец, вправе, потому что он вам обещал. Да и по всему я вижу, что он человек деликатный, что он поступил хорошо, — продолжал я, всё более и более восторгаясь от логичности собственных доводов и убеждений, — он как поступил? Он себя связал обещанием. Он сказал, что ни на ком не женится, кроме вас, если только женится; вам же он оставил полную свободу хоть сейчас от него отказаться... В таком случае вы можете сделать первый шаг, вы имеете право, вы имеете перед ним преимущество, хотя бы, например, если б захотели развязать его от данного слова...

[¶119] "Listen; how would you write?"

> Russian: — Послушайте, вы как бы написали?

[¶120] "Write what?"

> Russian: — Что?

[¶121] "This letter."

> Russian: — Да это письмо.

[¶122] "I tell you how I would write: 'Dear Sir.'..."

> Russian: — Я бы вот как написал: «Милостивый государь...»

[¶123] "Must I really begin like that, 'Dear Sir'?"

> Russian: — Это так непременно нужно — милостивый государь?

[¶124] "You certainly must! Though, after all, I don't know, I imagine...."

> Russian: — Непременно! Впрочем, отчего ж? я думаю...

[¶125] "Well, well, what next?"

> Russian: — Ну, ну! дальше!

[¶126] "'Dear Sir,--I must apologize for----' But, no, there's no need to apologize; the fact itself justifies everything. Write simply:--

> Russian: — «Милостивый государь! Извините, что я...» Впрочем, нет, не нужно никаких извинений! Тут самый факт всё оправдывает, пишите просто:

[¶127] "'I am writing to you. Forgive me my impatience; but I have been happy for a whole year in hope; am I to blame for being unable to endure a day of doubt now? Now that you have come, perhaps you have changed your mind. If so, this letter is to tell you that I do not repine, nor blame you. I do not blame you because I have no power over your heart, such is my fate!

> Russian: «Я пишу к вам. Простите мне мое нетерпение; но я целый год была счастлива надеждой; виновата ли я, что не могу теперь вынести и дня сомнения? Теперь, когда уже вы приехали, может быть, вы уже изменили свои намерения. Тогда это письмо скажет вам, что я не ропщу и не обвиняю вас. Я не обвиняю вас за то, что не властна над вашим сердцем; такова уж судьба моя!

[¶128] "'You are an honourable man. You will not smile or be vexed at these impatient lines. Remember they are written by a poor girl; that she is alone; that she has no one to direct her, no one to advise her, and that she herself could never control her heart. But forgive me that a doubt has stolen--if only for one instant--into my heart. You are not capable of insulting, even in thought, her who so loved and so loves you.'"

> Russian: Вы благородный человек. Вы не улыбнетесь и не подосадуете на мои нетерпеливые строки. Вспомните, что их пишет бедная девушка, что она одна, что некому ни научить ее, ни посоветовать ей и что она никогда не умела сама совладеть с своим сердцем. Но простите меня, что в мою душу хотя на один миг закралось сомнение. Вы не способны даже и мысленно обидеть ту, которая вас так любила и любит».

[¶129] "Yes, yes; that's exactly what I was thinking!" cried Nastenka, and her eyes beamed with delight. "Oh, you have solved my difficulties: God has sent you to me! Thank you, thank you!"

> Russian: — Да, да! это точно так, как я думала! — закричала Настенька, и радость засияла в глазах ее. — О! вы разрешили мои сомнения, вас мне сам бог послал! Благодарю, благодарю вас!

[¶130] "What for? What for? For God's sending me?" I answered, looking delighted at her joyful little face. "Why, yes; for that too."

> Russian: — За что? за то, что меня бог послал? — отвечал я, глядя в восторге на ее радостное личико. — Да, хоть за то.

[¶131] "Ah, Nastenka! Why, one thanks some people for being alive at the same time with one; I thank you for having met me, for my being able to remember you all my life!"

> Russian: — Ах, Настенька! Ведь благодарим же мы иных люде хоть за то, что они живут вместе с нами. Я благодарю вас за то, что вы мне встретились, за то, что целый век мой буду вас помнить!

[¶132] "Well, enough, enough! But now I tell you what, listen: we made an agreement then that as soon as he arrived he would let me know, by leaving a letter with some good simple people of my acquaintance who know nothing about it; or, if it were impossible to write a letter to me, for a letter does not always tell everything, he would be here at ten o'clock on the day he arrived, where we had arranged to meet. I know he has arrived already; but now it's the third day, and there's no sign of him and no letter. It's impossible for me to get away from grandmother in the morning. Give my letter to-morrow to those kind people I spoke to you about: they will send it on to him, and if there is an answer you bring it to-morrow at ten o'clock."

> Russian: — Ну, довольно, довольно! А теперь вот что, слушайте-ка: тогда было условие, что как только приедет он, та тотчас даст знать о себе тем, что оставит мне письмо в одном месте, у одних моих знакомых, добрых и просты людей, которые ничего об этом не знают; или если нельзя будет написать ко мне письма, затем что в письме не всегда всё расскажешь, то он в тот же день, как приедет, будет сюда ровно в десять часов, где мы и положили с ним встретиться. О приезде его я уже знаю; но вот уже третий день нет ни письма, ни его. Уйти мне от бабушки поутру никак нельзя. Отдайте письмо мое завтра вы сами тем добрым людям, о которых я вам говорила: они уже перешлют; а если будет ответ, то сами вы принесете его вечером в десять часов.

[¶133] "But the letter, the letter! You see, you must write the letter first! So perhaps it must all be the day after to-morrow."

> Russian: — Но письмо, письмо! Ведь прежде нужно письмо писать! Так разве послезавтра всё это будет.

[¶134] "The letter ..." said Nastenka, a little confused, "the letter ... but...."

> Russian: — Письмо... — отвечала Настенька, немного смешавшись, — письмо... но...

[¶135] But she did not finish. At first she turned her little face away from me, flushed like a rose, and suddenly I felt in my hand a letter which had evidently been written long before, all ready and sealed up. A familiar sweet and charming reminiscence floated through my mind.

> Russian: Но она не договорила. Она сначала отвернула от меня свое личико, покраснела, как роза, и вдруг я почувствовал в моей руке письмо, по-видимому уже давно написанное, совсем приготовленное и запечатанное. Какое-то знакомое, милое, грациозное воспоминание пронеслось в моей голове!

[¶136] "R, o--Ro; s, i--si; n, a--na," I began.

> Russian: — R,o — Ro, s,i — si, n,a — na, — начал я.

[¶137] "Rosina!" we both hummed together; I almost embracing her with delight, while she blushed as only she could blush, and laughed through the tears which gleamed like pearls on her black eyelashes.

> Russian: — Rosina! — запели мы оба, я, чуть не обнимая ее от восторга, она, покраснев, как только могла покраснеть, и смеясь сквозь слезы, которые, как жемчужинки, дрожали «а ее черных ресницах.

[¶138] "Come, enough, enough! Good-bye now," she said speaking rapidly. "Here is the letter, here is the address to which you are to take it. Good-bye, till we meet again! Till to-morrow!"

> Russian: — Ну, довольно, довольно! Прощайте теперь! — сказала она скороговоркой. — Вот вам письмо, вот и адрес, куда снести его. Прощайте! до свидания! до завтра!

[¶139] She pressed both my hands warmly, nodded her head, and flew like an arrow down her side street. I stood still for a long time following her with my eyes. "Till to-morrow! till to-morrow!" was ringing in my ears as she vanished from my sight.

> Russian: Она крепко сжала мне обе руки, кивнула головой и мелькнула, как стрелка, в свой переулок. Я долго стоял на месте, провожая ее глазами. «До завтра! до завтра!» — пронеслось в моей голове, когда она скрылась из глаз моих.