---
title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Братья Карамазовы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 10 of 97
url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/10/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 10. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/10/"
---

# The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский

If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English.

> English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 10. Book II · IV. A Lady Of Little Faith · Маловерная дама

Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/10/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/10/#p-N

[¶0] A visitor looking on the scene of his conversation with the peasants and his blessing them shed silent tears and wiped them away with her handkerchief. She was a sentimental society lady of genuinely good disposition in many respects. When the elder went up to her at last she met him enthusiastically.

> Russian: Приезжая дама помещица, взирая на всю сцену разговора с простонародьем и благословения его, проливала тихие слезы и утирала их платочком. Это была чувствительная светская дама и с наклонностями во многом искренно добрыми. Когда старец подошел наконец и к ней, она встретила его восторженно:

[¶1] “Ah, what I have been feeling, looking on at this touching scene!...” She could not go on for emotion. “Oh, I understand the people’s love for you. I love the people myself. I want to love them. And who could help loving them, our splendid Russian people, so simple in their greatness!”

> Russian: — Я столько, столько вынесла, смотря на всю эту умилительную сцену... — не договорила она от волнения. — О, я понимаю, что вас любит народ, я сама люблю народ, я желаю его любить, да и как не любить народ, наш прекрасный, простодушный в своем величии русский народ!

[¶2] “How is your daughter’s health? You wanted to talk to me again?”

> Russian: — Как здоровье вашей дочери? Вы опять пожелали со мною беседовать?

[¶3] “Oh, I have been urgently begging for it, I have prayed for it! I was ready to fall on my knees and kneel for three days at your windows until you let me in. We have come, great healer, to express our ardent gratitude. You have healed my Lise, healed her completely, merely by praying over her last Thursday and laying your hands upon her. We have hastened here to kiss those hands, to pour out our feelings and our homage.”

> Russian: — О, я настоятельно просила, я умоляла, я готова была на колени стать и стоять на коленях хоть три дня пред вашими окнами, пока бы вы меня впустили. Мы приехали к вам, великий исцелитель, чтобы высказать всю нашу восторженную благодарность. Ведь вы Лизу мою исцелили, исцелили совершенно, а чем? — тем, что в четверг помолились над нею, возложили на нее ваши руки. Мы облобызать эти руки спешили, излить наши чувства и наше благоговение!

[¶4] “What do you mean by healed? But she is still lying down in her chair.”

> Russian: — Как так исцелил? Ведь она всё еще в кресле лежит?

[¶5] “But her night fevers have entirely ceased ever since Thursday,” said the lady with nervous haste. “And that’s not all. Her legs are stronger. This morning she got up well; she had slept all night. Look at her rosy cheeks, her bright eyes! She used to be always crying, but now she laughs and is gay and happy. This morning she insisted on my letting her stand up, and she stood up for a whole minute without any support. She wagers that in a fortnight she’ll be dancing a quadrille. I’ve called in Doctor Herzenstube. He shrugged his shoulders and said, ‘I am amazed; I can make nothing of it.’ And would you have us not come here to disturb you, not fly here to thank you? Lise, thank him—thank him!”

> Russian: — Но ночные лихорадки совершенно исчезли, вот уже двое суток, с самого четверга, — нервно заспешила дама. — Мало того: у ней ноги окрепли. Сегодня утром она встала здоровая, она спала всю ночь, посмотрите на ее румянец, на ее светящиеся глазки. То всё плакала, а теперь смеется, весела, радостна. Сегодня непременно требовала, чтоб ее поставили на ноги постоять, и она целую минуту простояла сама, безо всякой поддержки. Она бьется со мной об заклад, что через две недели будет кадриль танцевать. Я призывала здешнего доктора Герценштубе; он пожимает плечами и говорит: дивлюсь, недоумеваю. И вы хотите, чтобы мы не беспокоили вас, могли не лететь сюда, не благодарить? Lise, благодари же, благодари!

[¶6] Lise’s pretty little laughing face became suddenly serious. She rose in her chair as far as she could and, looking at the elder, clasped her hands before him, but could not restrain herself and broke into laughter.

> Russian: Миленькое, смеющееся личико Lise сделалось было вдруг серьезным, она приподнялась в кресле, сколько могла, и, смотря на старца, сложила пред ним свои ручки, но не вытерпела и вдруг рассмеялась...

[¶7] “It’s at him,” she said, pointing to Alyosha, with childish vexation at herself for not being able to repress her mirth.

> Russian: — Это я на него, на него! — указала она на Алешу, с детской досадой на себя за то, что не вытерпела и рассмеялась.

[¶8] If any one had looked at Alyosha standing a step behind the elder, he would have caught a quick flush crimsoning his cheeks in an instant. His eyes shone and he looked down.

> Russian: Кто бы посмотрел на Алешу, стоявшего на шаг позади старца, тот заметил бы в его лице быструю краску, в один миг залившую его щеки. Глаза его сверкнули и потупились.

[¶9] “She has a message for you, Alexey Fyodorovitch. How are you?” the mother went on, holding out her exquisitely gloved hand to Alyosha.

> Russian: — У ней к вам, Алексей Федорович, поручение... Как ваше здоровье, — продолжала маменька, обращаясь вдруг к Алеше и протягивая к нему свою прелестно гантированную ручку.

[¶10] The elder turned round and all at once looked attentively at Alyosha. The latter went nearer to Lise and, smiling in a strangely awkward way, held out his hand to her too. Lise assumed an important air.

> Russian: Старец оглянулся и вдруг внимательно посмотрел на Алешу. Тот приблизился к Лизе и, как-то странно и неловко усмехаясь, протянул и ей руку. Lise сделала важную физиономию.

[¶11] “Katerina Ivanovna has sent you this through me.” She handed him a little note. “She particularly begs you to go and see her as soon as possible; that you will not fail her, but will be sure to come.”

> Russian: — Катерина Ивановна присылает вам чрез меня вот это, — подала он<а> ему маленькое письмецо. — Она особенно просит, чтобы вы зашли к ней, да поскорей, поскорей, и чтобы не обманывать, а непременно прийти.

[¶12] “She asks me to go and see her? Me? What for?” Alyosha muttered in great astonishment. His face at once looked anxious. “Oh, it’s all to do with Dmitri Fyodorovitch and—what has happened lately,” the mother explained hurriedly. “Katerina Ivanovna has made up her mind, but she must see you about it.... Why, of course, I can’t say. But she wants to see you at once. And you will go to her, of course. It is a Christian duty.”

> Russian: — Она меня просит зайти? К ней меня... Зачем же? — с глубоким удивлением пробормотал Алеша. Лицо его вдруг стало совсем озабоченное. — О, это всё по поводу Дмитрия Федоровича и... всех этих последних происшествий, — бегло пояснила мамаша. Катерина Ивановна остановилась теперь на одном решении... но для этого ей непременно надо вас видеть... зачем? Конечно не знаю, но она просила как можно скорей. И вы это сделаете, наверно сделаете, тут даже христианское чувство велит.

[¶13] “I have only seen her once,” Alyosha protested with the same perplexity.

> Russian: — Я видел ее всего только один раз, — продолжал всё в том же недоумении Алеша.

[¶14] “Oh, she is such a lofty, incomparable creature! If only for her suffering.... Think what she has gone through, what she is enduring now! Think what awaits her! It’s all terrible, terrible!”

> Russian: — О, это такое высокое, такое недостижимое существо!.. Уж по одним страданиям своим... Сообразите, что она вынесла, что она теперь выносит, сообразите, что ее ожидает... всё это ужасно, ужасно!

[¶15] “Very well, I will come,” Alyosha decided, after rapidly scanning the brief, enigmatic note, which consisted of an urgent entreaty that he would come, without any sort of explanation.

> Russian: — Хорошо, я приду, — решил Алеша, пробежав коротенькую и загадочную записочку, в которой, кроме убедительной просьбы прийти, не было никаких пояснений.

[¶16] “Oh, how sweet and generous that would be of you!” cried Lise with sudden animation. “I told mamma you’d be sure not to go. I said you were saving your soul. How splendid you are! I’ve always thought you were splendid. How glad I am to tell you so!”

> Russian: — Ах, как это с вашей стороны мило и великолепно будет, — вдруг, вся одушевясь, вскричала Lise. — А я ведь маме говорю: ни за что он не пойдет, он спасается. Экой, экой вы прекрасный! Ведь я всегда думала, что вы прекрасный, вот что мне приятно вам теперь сказать!

[¶17] “Lise!” said her mother impressively, though she smiled after she had said it.

> Russian: — Lise! — внушительно проговорила мамаша, впрочем тотчас же улыбнулась.

[¶18] “You have quite forgotten us, Alexey Fyodorovitch,” she said; “you never come to see us. Yet Lise has told me twice that she is never happy except with you.”

> Russian: — Вы и нас забыли, Алексей Федорович, вы совсем не хотите бывать у нас: а между тем Lise мне два раза говорила, что только с вами ей хорошо.

[¶19] Alyosha raised his downcast eyes and again flushed, and again smiled without knowing why. But the elder was no longer watching him. He had begun talking to a monk who, as mentioned before, had been awaiting his entrance by Lise’s chair. He was evidently a monk of the humblest, that is of the peasant, class, of a narrow outlook, but a true believer, and, in his own way, a stubborn one. He announced that he had come from the far north, from Obdorsk, from Saint Sylvester, and was a member of a poor monastery, consisting of only ten monks. The elder gave him his blessing and invited him to come to his cell whenever he liked.

> Russian: — Алеша поднял потупленные глаза, опять вдруг покраснел и опять вдруг, сам не зная чему, усмехнулся. Впрочем, старец уже не наблюдал его. Он вступил в разговор с захожим монахом, ожидавшим, как мы уже говорили, подле кресел Lise его выхода. Это был, по-видимому, из самых простых монахов, то есть из простого звания, с коротеньким, нерушимым мировоззрением, но верующий и в своем роде упорный. Он объявил себя откуда-то с дальнего севера, из Обдорска , от святого Сильвестра, из одного бедного монастыря всего в девять монахов. Старец благословил его и пригласил зайти к нему в келью, когда ему будет угодно.

[¶20] “How can you presume to do such deeds?” the monk asked suddenly, pointing solemnly and significantly at Lise. He was referring to her “healing.”

> Russian: — Как же вы дерзаете делать такие дела? — спросил вдруг монах, внушительно и торжественно указывая на Lise. Он намекал на ее «исцеление».

[¶21] “It’s too early, of course, to speak of that. Relief is not complete cure, and may proceed from different causes. But if there has been any healing, it is by no power but God’s will. It’s all from God. Visit me, Father,” he added to the monk. “It’s not often I can see visitors. I am ill, and I know that my days are numbered.”

> Russian: — Об этом, конечно, говорить еще рано. Облегчение не есть еще полное исцеление и могло произойти и от других причин. Но если что и было, то ничьею силой, кроме как божиим изволением. Всё от бога. Посетите меня, отец, — прибавил он монаху, — а то не во всякое время могу: хвораю и знаю, что дни мои сочтены.

[¶22] “Oh, no, no! God will not take you from us. You will live a long, long time yet,” cried the lady. “And in what way are you ill? You look so well, so gay and happy.”

> Russian: — О нет, нет, бог вас у нас не отнимет, вы проживете еще долго, долго, — вскричала мамаша. — Да и чем вы больны? Вы смотрите таким здоровым, веселым, счастливым.

[¶23] “I am extraordinarily better to-day. But I know that it’s only for a moment. I understand my disease now thoroughly. If I seem so happy to you, you could never say anything that would please me so much. For men are made for happiness, and any one who is completely happy has a right to say to himself, ‘I am doing God’s will on earth.’ All the righteous, all the saints, all the holy martyrs were happy.”

> Russian: — Мне сегодня необыкновенно легче, но я уже знаю, что это всего лишь минута. Я мою болезнь теперь безошибочно понимаю. Если же я вам кажусь столь веселым, то ничем и никогда не могли вы меня столь обрадовать, как сделав такое замечание. Ибо для счастия созданы люди, и кто вполне счастлив, тот прямо удостоен сказать себе: «Я выполнил завет божий на сей земле». Все праведные, все святые, все святые мученики были все счастливы.

[¶24] “Oh, how you speak! What bold and lofty words!” cried the lady. “You seem to pierce with your words. And yet—happiness, happiness—where is it? Who can say of himself that he is happy? Oh, since you have been so good as to let us see you once more to-day, let me tell you what I could not utter last time, what I dared not say, all I am suffering and have been for so long! I am suffering! Forgive me! I am suffering!”

> Russian: — О, как вы говорите, какие смелые и высшие слова, — вскричала мамаша. — Вы скажете и как будто пронзите. А между тем счастие, счастие — где оно? Кто может сказать про себя, что он счастлив? О, если уж вы были так добры, что допустили нас сегодня еще раз вас видеть, то выслушайте всё, что я вам прошлый раз не договорила, не посмела сказать, всё, чем я так страдаю, и так давно, давно! Я страдаю, простите меня, я страдаю...

[¶25] And in a rush of fervent feeling she clasped her hands before him.

> Russian: — И она в каком-то горячем порывистом чувстве сложила пред ним руки.

[¶26] “From what specially?”

> Russian: — Чем же особенно?

[¶27] “I suffer ... from lack of faith.”

> Russian: — Я страдаю... неверием...

[¶28] “Lack of faith in God?”

> Russian: — В бога неверием?

[¶29] “Oh, no, no! I dare not even think of that. But the future life—it is such an enigma! And no one, no one can solve it. Listen! You are a healer, you are deeply versed in the human soul, and of course I dare not expect you to believe me entirely, but I assure you on my word of honor that I am not speaking lightly now. The thought of the life beyond the grave distracts me to anguish, to terror. And I don’t know to whom to appeal, and have not dared to all my life. And now I am so bold as to ask you. Oh, God! What will you think of me now?”

> Russian: — О нет, нет, я не смею и подумать об этом, но будущая жизнь — это такая загадка! И никто-то, ведь никто на нее не отвечает! Послушайте, вы целитель, вы знаток души человеческой; я, конечно, не смею претендовать на то, чтобы вы мне совершенно верили, но уверяю вас самым великим словом, что я не из легкомыслия теперь говорю, что мысль эта о будущей загробной жизни до страдания волнует меня, до ужаса и испуга... И я не знаю, к кому обратиться, я не смела всю жизнь... И вот я теперь осмеливаюсь обратиться к вам... О боже, за какую вы меня теперь сочтете!

[¶30] She clasped her hands.

> Russian: — Она всплеснула руками.

[¶31] “Don’t distress yourself about my opinion of you,” said the elder. “I quite believe in the sincerity of your suffering.”

> Russian: — Не беспокойтесь о моем мнении, — ответил старец. — Я вполне верую в искренность вашей тоски.

[¶32] “Oh, how thankful I am to you! You see, I shut my eyes and ask myself if every one has faith, where did it come from? And then they do say that it all comes from terror at the menacing phenomena of nature, and that none of it’s real. And I say to myself, ‘What if I’ve been believing all my life, and when I come to die there’s nothing but the burdocks growing on my grave?’ as I read in some author. It’s awful! How—how can I get back my faith? But I only believed when I was a little child, mechanically, without thinking of anything. How, how is one to prove it? I have come now to lay my soul before you and to ask you about it. If I let this chance slip, no one all my life will answer me. How can I prove it? How can I convince myself? Oh, how unhappy I am! I stand and look about me and see that scarcely any one else cares; no one troubles his head about it, and I’m the only one who can’t stand it. It’s deadly—deadly!”

> Russian: — О, как я вам благодарна! Видите, я закрываю глаза и думаю: если все веруют, то откуда взялось это? А тут уверяют, что всё это взялось сначала от страха пред грозными явлениями природы и что всего этого нет. Ну что, думаю, я всю жизнь верила — умру, и вдруг ничего нет, и только «вырастет лопух на могиле», как прочитала я у одного писателя. Это ужасно! Чем, чем возвратить веру? Впрочем, я верила, лишь когда была маленьким ребенком, механически, ни о чем не думая... Чем же, чем это доказать, я теперь пришла повергнуться пред вами и просить вас об этом. Ведь если я упущу и теперешний случай — то мне во всю жизнь никто уж не ответит. Чем же доказать, чем убедиться? О, мне несчастие! Я стою и кругом вижу, что всем всё равно, почти всем, никто об этом теперь не заботится, а я одна только переносить этого не могу. Это убийственно, убийственно!

[¶33] “No doubt. But there’s no proving it, though you can be convinced of it.”

> Russian: — Без сомнения, убийственно. Но доказать тут нельзя ничего, убедиться же возможно.

[¶34] “How?”

> Russian: — Как?

[¶35] “By the experience of active love. Strive to love your neighbor actively and indefatigably. In as far as you advance in love you will grow surer of the reality of God and of the immortality of your soul. If you attain to perfect self-forgetfulness in the love of your neighbor, then you will believe without doubt, and no doubt can possibly enter your soul. This has been tried. This is certain.”

> Russian: Чем? — Опытом деятельной любви. Постарайтесь любить ваших ближних деятельно и неустанно. По мере того как будете преуспевать в любви, будете убеждаться и в бытии бога, и в бессмертии души вашей. Если же дойдете до полного самоотвержения в любви к ближнему, тогда уж несомненно уверуете, и никакое сомнение даже и не возможет зайти в вашу душу. Это испытано, это точно.

[¶36] “In active love? There’s another question—and such a question! You see, I so love humanity that—would you believe it?—I often dream of forsaking all that I have, leaving Lise, and becoming a sister of mercy. I close my eyes and think and dream, and at that moment I feel full of strength to overcome all obstacles. No wounds, no festering sores could at that moment frighten me. I would bind them up and wash them with my own hands. I would nurse the afflicted. I would be ready to kiss such wounds.”

> Russian: — Деятельной любви? Вот и опять вопрос, и такой вопрос, такой вопрос! Видите, я так люблю человечество, что, верите ли, мечтаю иногда бросить всё, всё, что имею, оставить Lise и идти в сестры милосердия. Я закрываю глаза, думаю и мечтаю, и в эти минуты я чувствую в себе непреодолимую силу. Никакие раны, никакие гнойные язвы не могли бы меня испугать. Я бы перевязывала и обмывала собственными руками, я была бы сиделкой у этих страдальцев, я готова целовать эти язвы...

[¶37] “It is much, and well that your mind is full of such dreams and not others. Sometime, unawares, you may do a good deed in reality.” “Yes. But could I endure such a life for long?” the lady went on fervently, almost frantically. “That’s the chief question—that’s my most agonizing question. I shut my eyes and ask myself, ‘Would you persevere long on that path? And if the patient whose wounds you are washing did not meet you with gratitude, but worried you with his whims, without valuing or remarking your charitable services, began abusing you and rudely commanding you, and complaining to the superior authorities of you (which often happens when people are in great suffering)—what then? Would you persevere in your love, or not?’ And do you know, I came with horror to the conclusion that, if anything could dissipate my love to humanity, it would be ingratitude. In short, I am a hired servant, I expect my payment at once—that is, praise, and the repayment of love with love. Otherwise I am incapable of loving any one.”

> Russian: — И то уж много и хорошо, что ум ваш мечтает об этом, а не о чем ином. Нет-нет да невзначай и в самом деле сделаете какое-нибудь доброе дело. — Да, но долго ли бы я могла выжить в такой жизни? — горячо и почти как бы исступленно продолжала дама. — Вот главнейший вопрос! Это самый мой мучительный из вопросов. Я закрываю глаза и спрашиваю сама себя: долго ли бы ты выдержала на этом пути? И если больной, язвы которого ты обмываешь, не ответит тебе тотчас же благодарностью, а, напротив, станет тебя же мучить капризами, не ценя и не замечая твоего человеколюбивого служения, станет кричать на тебя, грубо требовать, даже жаловаться какому-нибудь начальству (как и часто случается с очень страдающими) — что тогда? Продолжится твоя любовь или нет? И вот — представьте, я с содроганием это уже решила: если есть что-нибудь, что могло бы расхолодить мою «деятельную» любовь к человечеству тотчас же, то это единственно неблагодарность. Одним словом, я работница за плату, я требую тотчас же платы, то есть похвалы себе и платы за любовь любовью. Иначе я никого не способна любить!

[¶38] She was in a very paroxysm of self-castigation, and, concluding, she looked with defiant resolution at the elder.

> Russian: Она была в припадке самого искреннего самобичевания и, кончив, с вызывающею решимостью поглядела на старца.

[¶39] “It’s just the same story as a doctor once told me,” observed the elder. “He was a man getting on in years, and undoubtedly clever. He spoke as frankly as you, though in jest, in bitter jest. ‘I love humanity,’ he said, ‘but I wonder at myself. The more I love humanity in general, the less I love man in particular. In my dreams,’ he said, ‘I have often come to making enthusiastic schemes for the service of humanity, and perhaps I might actually have faced crucifixion if it had been suddenly necessary; and yet I am incapable of living in the same room with any one for two days together, as I know by experience. As soon as any one is near me, his personality disturbs my self-complacency and restricts my freedom. In twenty-four hours I begin to hate the best of men: one because he’s too long over his dinner; another because he has a cold and keeps on blowing his nose. I become hostile to people the moment they come close to me. But it has always happened that the more I detest men individually the more ardent becomes my love for humanity.’”

> Russian: — Это точь-в-точь как рассказывал мне, давно уже впрочем, один доктор, — заметил старец. — Человек был уже пожилой и бесспорно умный. Он говорил так же откровенно, как вы, хотя и шутя, но скорбно шутя; я, говорит, люблю человечество, но дивлюсь на себя самого: чем больше я люблю человечество вообще, тем меньше я люблю людей в частности, то есть порознь, как отдельных лиц. В мечтах я нередко, говорит, доходил до страстных помыслов о служении человечеству и, может быть, действительно пошел бы на крест за людей, если б это вдруг как-нибудь потребовалось, а между тем я двух дней не в состоянии прожить ни с кем в одной комнате, о чем знаю из опыта. Чуть он близко от меня, и вот уж его личность давит мое самолюбие и стесняет мою свободу. В одни сутки я могу даже лучшего человека возненавидеть: одного за то, что он долго ест за обедом, другого за то, что у него насморк и он беспрерывно сморкается. Я, говорит, становлюсь врагом людей, чуть-чуть лишь те ко мне прикоснутся. Зато всегда так происходило, что чем более я ненавидел людей в частности, тем пламеннее становилась любовь моя к человечеству вообще.

[¶40] “But what’s to be done? What can one do in such a case? Must one despair?”

> Russian: — Но что же делать? Что же в таком случае делать? Тут надо в отчаяние прийти?

[¶41] “No. It is enough that you are distressed at it. Do what you can, and it will be reckoned unto you. Much is done already in you since you can so deeply and sincerely know yourself. If you have been talking to me so sincerely, simply to gain approbation for your frankness, as you did from me just now, then of course you will not attain to anything in the achievement of real love; it will all get no further than dreams, and your whole life will slip away like a phantom. In that case you will naturally cease to think of the future life too, and will of yourself grow calmer after a fashion in the end.”

> Russian: — Нет, ибо и того довольно, что вы о сем сокрушаетесь. Сделайте, что можете, и сочтется вам. У вас же много уже сделано, ибо вы могли столь глубоко и искренно сознать себя сами! Если же вы и со мной теперь говорили столь искренно для того, чтобы, как теперь от меня, лишь похвалу получить за вашу правдивость, то, конечно, ни до чего не дойдете в подвигах деятельной любви; так всё и останется лишь в мечтах ваших, и вся жизнь мелькнет как призрак. Тут, понятно, и о будущей жизни забудете, и сами собой под конец как-нибудь успокоитесь.

[¶42] “You have crushed me! Only now, as you speak, I understand that I was really only seeking your approbation for my sincerity when I told you I could not endure ingratitude. You have revealed me to myself. You have seen through me and explained me to myself!”

> Russian: — Вы меня раздавили! Я теперь только, вот в это мгновение, как вы говорили, поняла, что я действительно ждала только вашей похвалы моей искренности, когда вам рассказывала о том, что не выдержу неблагодарности. Вы мне подсказали меня, вы уловили меня и мне же объяснили меня!

[¶43] “Are you speaking the truth? Well, now, after such a confession, I believe that you are sincere and good at heart. If you do not attain happiness, always remember that you are on the right road, and try not to leave it. Above all, avoid falsehood, every kind of falsehood, especially falseness to yourself. Watch over your own deceitfulness and look into it every hour, every minute. Avoid being scornful, both to others and to yourself. What seems to you bad within you will grow purer from the very fact of your observing it in yourself. Avoid fear, too, though fear is only the consequence of every sort of falsehood. Never be frightened at your own faint-heartedness in attaining love. Don’t be frightened overmuch even at your evil actions. I am sorry I can say nothing more consoling to you, for love in action is a harsh and dreadful thing compared with love in dreams. Love in dreams is greedy for immediate action, rapidly performed and in the sight of all. Men will even give their lives if only the ordeal does not last long but is soon over, with all looking on and applauding as though on the stage. But active love is labor and fortitude, and for some people too, perhaps, a complete science. But I predict that just when you see with horror that in spite of all your efforts you are getting farther from your goal instead of nearer to it—at that very moment I predict that you will reach it and behold clearly the miraculous power of the Lord who has been all the time loving and mysteriously guiding you. Forgive me for not being able to stay longer with you. They are waiting for me. Good-by.”

> Russian: — Взаправду вы говорите? Ну теперь, после такого вашего признания, я верую, что вы искренни и сердцем добры. Если не дойдете до счастия, то всегда помните, что вы на хорошей дороге, и постарайтесь с нее не сходить. Главное, убегайте лжи, всякой лжи, лжи себе самой в особенности. Наблюдайте свою ложь и вглядывайтесь в нее каждый час, каждую минуту. Брезгливости убегайте тоже и к другим, и к себе: то, что вам кажется внутри себя скверным, уже одним тем, что вы это заметили в себе, очищается. Страха тоже убегайте, хотя страх есть лишь последствие всякой лжи. Не пугайтесь никогда собственного вашего малодушия в достижении любви, даже дурных при этом поступков ваших не пугайтесь очень. Жалею, что не могу сказать вам ничего отраднее, ибо любовь деятельная сравнительно с мечтательною есть дело жестокое и устрашающее. Любовь мечтательная жаждет подвига скорого, быстро удовлетворимого и что бы все на него глядели. Тут действительно доходит до того, что даже и жизнь отдают, только бы не продлилось долго, а поскорей совершилось, как бы на сцене, и чтобы все глядели и хвалили. Любовь же деятельная — это работа и выдержка, а для иных так, пожалуй, целая наука. Но предрекаю, что в ту даже самую минуту, когда вы будете с ужасом смотреть на то, что, несмотря на все ваши усилия, вы не только не подвинулись к цели, но даже как бы от нее удалились, — в ту самую минуту, предрекаю вам это, вы вдруг и достигнете цели и узрите ясно над собою чудодейственную силу господа, вас всё время любившего и всё время таинственно руководившего. Простите, что пробыть не могу с вами долее, ждут меня. До свидания.

[¶44] The lady was weeping.

> Russian: Дама плакала.

[¶45] “Lise, Lise! Bless her—bless her!” she cried, starting up suddenly.

> Russian: — Lise, Lise, благословите же ее, благословите! — вдруг вспорхнулась она вся.

[¶46] “She does not deserve to be loved. I have seen her naughtiness all along,” the elder said jestingly. “Why have you been laughing at Alexey?”

> Russian: — А ее и любить не стоит. Я видел, как она всё время шалила, — шутливо произнес старец. — Вы зачем всё время смеялись над Алексеем?

[¶47] Lise had in fact been occupied in mocking at him all the time. She had noticed before that Alyosha was shy and tried not to look at her, and she found this extremely amusing. She waited intently to catch his eye. Alyosha, unable to endure her persistent stare, was irresistibly and suddenly drawn to glance at her, and at once she smiled triumphantly in his face. Alyosha was even more disconcerted and vexed. At last he turned away from her altogether and hid behind the elder’s back. After a few minutes, drawn by the same irresistible force, he turned again to see whether he was being looked at or not, and found Lise almost hanging out of her chair to peep sideways at him, eagerly waiting for him to look. Catching his eye, she laughed so that the elder could not help saying, “Why do you make fun of him like that, naughty girl?”

> Russian: A Lise и вправду всё время занималась этою проделкой. Она давно уже, еще с прошлого раза, заметила, что Алеша ее конфузится и старается не смотреть на нее, и вот это ее ужасно стало забавлять. Она пристально ждала и ловила его взгляд: не выдерживая упорно направленного на него взгляда, Алеша нет-нет и вдруг невольно, непреодолимою силой, взглядывал на нее сам, и тотчас же она усмехалась торжествующею улыбкой прямо ему в глаза. Алеша конфузился и досадовал еще более. Наконец совсем от нее отвернулся и спрятался за спину старца. После нескольких минут он опять, влекомый тою же непреодолимою силой, повернулся посмотреть, глядят ли на него или нет, и увидел, что Lise, совсем почти свесившись из кресел, выглядывала на него сбоку и ждала изо всех сил, когда он поглядит; поймав же его взгляд, расхохоталась так, что даже и старец не выдержал: — Вы зачем его, шалунья, так стыдите?

[¶48] Lise suddenly and quite unexpectedly blushed. Her eyes flashed and her face became quite serious. She began speaking quickly and nervously in a warm and resentful voice:

> Russian: Lise вдруг, совсем неожиданно, покраснела, сверкнула глазками, лицо ее стало ужасно серьезным, и она с горячею, негодующею жалобой вдруг заговорила скоро, нервно:

[¶49] “Why has he forgotten everything, then? He used to carry me about when I was little. We used to play together. He used to come to teach me to read, do you know. Two years ago, when he went away, he said that he would never forget me, that we were friends for ever, for ever, for ever! And now he’s afraid of me all at once. Am I going to eat him? Why doesn’t he want to come near me? Why doesn’t he talk? Why won’t he come and see us? It’s not that you won’t let him. We know that he goes everywhere. It’s not good manners for me to invite him. He ought to have thought of it first, if he hasn’t forgotten me. No, now he’s saving his soul! Why have you put that long gown on him? If he runs he’ll fall.”

> Russian: — А он зачем всё забыл? Он меня маленькую на руках носил, мы играли с ним. Ведь он меня читать ходил учить, вы это знаете? Он два года назад, прощаясь, говорил, что никогда не забудет, что мы вечные друзья, вечные, вечные! И вот он вдруг меня теперь боится, я его съем, что ли? Чего он не хочет подойти, чего он не разговаривает? Зачем он к нам не хочет прийти? Разве вы его не пускаете: ведь мы же знаем, что он везде ходит. Мне неприлично его звать, он первый должен бы был припомнить, коли не забыл. Нет-с, он теперь спасается! Вы что на него эту долгополую-то ряску надели... Побежит, упадет...

[¶50] And suddenly she hid her face in her hand and went off into irresistible, prolonged, nervous, inaudible laughter. The elder listened to her with a smile, and blessed her tenderly. As she kissed his hand she suddenly pressed it to her eyes and began crying.

> Russian: И она вдруг, не выдержав, закрыла лицо рукой и рассмеялась ужасно, неудержимо, своим длинным, нервным, сотрясающимся и неслышным смехом. Старец выслушал ее улыбаясь и с нежностью благословил; когда же она стала целовать его руку, то вдруг прижала ее к глазам своим и заплакала:

[¶51] “Don’t be angry with me. I’m silly and good for nothing ... and perhaps Alyosha’s right, quite right, in not wanting to come and see such a ridiculous girl.”

> Russian: — Вы на меня не сердитесь, я дура, ничего не стою... и Алеша, может быть, прав, очень прав, что не хочет к такой смешной ходить.

[¶52] “I will certainly send him,” said the elder.

> Russian: — Непременно пришлю его, — решил старец.