---
title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Братья Карамазовы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 11 of 97
url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/11/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 11. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/11/"
---

# The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский

If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English.

> English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 11. Book II · V. So Be It! So Be It! · Буди, буди!

Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/11/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/11/#p-N

[¶0] The elder’s absence from his cell had lasted for about twenty-five minutes. It was more than half-past twelve, but Dmitri, on whose account they had all met there, had still not appeared. But he seemed almost to be forgotten, and when the elder entered the cell again, he found his guests engaged in eager conversation. Ivan and the two monks took the leading share in it. Miüsov, too, was trying to take a part, and apparently very eagerly, in the conversation. But he was unsuccessful in this also. He was evidently in the background, and his remarks were treated with neglect, which increased his irritability. He had had intellectual encounters with Ivan before and he could not endure a certain carelessness Ivan showed him. “Hitherto at least I have stood in the front ranks of all that is progressive in Europe, and here the new generation positively ignores us,” he thought.

> Russian: Отсутствие старца из кельи продолжалось минут около двадцати пяти. Было уже за половину первого, а Дмитрия Федоровича, ради которого все собрались, всё еще не бывало. Но о нем почти как бы и забыли, и когда старец вступил опять в келью, то застал самый оживленный общий разговор между своими гостями. В разговоре участвовали прежде всего Иван Федорович и оба иеромонаха. Ввязывался, и по-видимому очень горячо, в разговор и Миусов, но ему опять не везло; он был видимо на втором плане, и ему даже мало отвечали, так что это новое обстоятельство лишь усилило всё накоплявшуюся его раздражительность. Дело в том, что он и прежде с Иваном Федоровичем несколько пикировался в познаниях и некоторую небрежность его к себе хладнокровно не выносил: «До сих пор, по крайней мере, стоял на высоте всего, что есть передового в Европе, а это новое поколение решительно нас игнорирует», — думал он про себя.

[¶1] Fyodor Pavlovitch, who had given his word to sit still and be quiet, had actually been quiet for some time, but he watched his neighbor Miüsov with an ironical little smile, obviously enjoying his discomfiture. He had been waiting for some time to pay off old scores, and now he could not let the opportunity slip. Bending over his shoulder he began teasing him again in a whisper.

> Russian: Федор Павлович, который сам дал слово усесться на стуле и замолчать, действительно некоторое время молчал, но с насмешливою улыбочкой следил за своим соседом Петром Александровичем и видимо радовался его раздражительности. Он давно уже собирался отплатить ему кое за что и теперь не хотел упустить случая. Наконец не вытерпел, нагнулся к плечу соседа и вполголоса поддразнил его еще раз:

[¶2] “Why didn’t you go away just now, after the ‘courteously kissing’? Why did you consent to remain in such unseemly company? It was because you felt insulted and aggrieved, and you remained to vindicate yourself by showing off your intelligence. Now you won’t go till you’ve displayed your intellect to them.”

> Russian: — Ведь вы давеча почему не ушли после «любезно-то лобызаше» и согласились в такой неприличной компании оставаться? А потому, что чувствовали себя униженным и оскорбленным и остались, чтобы для реваншу выставить ум. Теперь уж вы не уйдете, пока им ума своего не выставите.

[¶3] “You again?... On the contrary, I’m just going.”

> Russian: — Вы опять? Сейчас уйду, напротив.

[¶4] “You’ll be the last, the last of all to go!” Fyodor Pavlovitch delivered him another thrust, almost at the moment of Father Zossima’s return.

> Russian: — Позже, позже всех отправитесь! — кольнул еще раз Федор Павлович. Это было почти в самый момент возвращения старца.

[¶5] The discussion died down for a moment, but the elder, seating himself in his former place, looked at them all as though cordially inviting them to go on. Alyosha, who knew every expression of his face, saw that he was fearfully exhausted and making a great effort. Of late he had been liable to fainting fits from exhaustion. His face had the pallor that was common before such attacks, and his lips were white. But he evidently did not want to break up the party. He seemed to have some special object of his own in keeping them. What object? Alyosha watched him intently.

> Russian: Спор на одну минутку затих, но старец, усевшись на прежнее место, оглядел всех, как бы приветливо вызывая продолжать. Алеша, изучивший почти всякое выражение его лица, видел ясно, что он ужасно утомлен и себя пересиливает. В последнее время болезни с ним случались от истощения сил обмороки. Почти такая же бледность, как пред обмороком, распространялась и теперь по его лицу, губы его побелели. Но он, очевидно, не хотел распустить собрание; казалось, он имел притом какую-то свою цель — какую же? Алеша пристально следил за ним.

[¶6] “We are discussing this gentleman’s most interesting article,” said Father Iosif, the librarian, addressing the elder, and indicating Ivan. “He brings forward much that is new, but I think the argument cuts both ways. It is an article written in answer to a book by an ecclesiastical authority on the question of the ecclesiastical court, and the scope of its jurisdiction.”

> Russian: — О любопытнейшей их статье толкуем, — произнес иеромонах Иосиф, библиотекарь, обращаясь к старцу и указывая на Ивана Федоровича. — Нового много выводят, да, кажется, идея-то о двух концах. По поводу вопроса о церковно-общественном суде и обширности его права ответили журнальною статьею одному духовному лицу, написавшему о вопросе сем целую книгу ...

[¶7] “I’m sorry I have not read your article, but I’ve heard of it,” said the elder, looking keenly and intently at Ivan.

> Russian: — К сожалению, вашей статьи не читал, но о ней слышал, — ответил старец, пристально и зорко вглядываясь в Ивана Федоровича.

[¶8] “He takes up a most interesting position,” continued the Father Librarian. “As far as Church jurisdiction is concerned he is apparently quite opposed to the separation of Church from State.”

> Russian: — Они стоят на любопытнейшей точке, — продолжал отец библиотекарь, — по-видимому, совершенно отвергают в вопросе о церковно-общественном суде разделение церкви от государства.

[¶9] “That’s interesting. But in what sense?” Father Zossima asked Ivan.

> Russian: — Это любопытно, но в каком же смысле? — спросил старец Ивана Федоровича.

[¶10] The latter, at last, answered him, not condescendingly, as Alyosha had feared, but with modesty and reserve, with evident goodwill and apparently without the slightest _arrière-pensée_.

> Russian: Тот наконец ему ответил, но не свысока-учтиво, как боялся еще накануне Алеша, а скромно и сдержанно, с видимою предупредительностью и, по-видимому, без малейшей задней мысли.

[¶11] “I start from the position that this confusion of elements, that is, of the essential principles of Church and State, will, of course, go on for ever, in spite of the fact that it is impossible for them to mingle, and that the confusion of these elements cannot lead to any consistent or even normal results, for there is falsity at the very foundation of it. Compromise between the Church and State in such questions as, for instance, jurisdiction, is, to my thinking, impossible in any real sense. My clerical opponent maintains that the Church holds a precise and defined position in the State. I maintain, on the contrary, that the Church ought to include the whole State, and not simply to occupy a corner in it, and, if this is, for some reason, impossible at present, then it ought, in reality, to be set up as the direct and chief aim of the future development of Christian society!”

> Russian: — Я иду из положения, что это смешение элементов, то есть сущностей церкви и государства, отдельно взятых, будет, конечно, вечным, несмотря на то, что оно невозможно и что его никогда нельзя будет привести не только в нормальное, но и в сколько-нибудь согласимое состояние, потому что ложь лежит в самом основании дела. Компромисс между государством и церковью в таких вопросах, как например о суде, по-моему, в совершенной и чистой сущности своей невозможен. Духовное лицо, которому я возражал, утверждает, что церковь занимает точное и определенное место в государстве. Я же возразил ему, что, напротив, церковь должна заключать сама в себе всё государство, а не занимать в нем лишь некоторый угол, и что если теперь это почему-нибудь невозможно, то в сущности вещей несомненно должно быть поставлено прямою и главнейшею целью всего дальнейшего развития христианского общества.

[¶12] “Perfectly true,” Father Païssy, the silent and learned monk, assented with fervor and decision.

> Russian: — Совершенно справедливо! — твердо и нервно проговорил отец Паисий, молчаливый и ученый иеромонах.

[¶13] “The purest Ultramontanism!” cried Miüsov impatiently, crossing and recrossing his legs.

> Russian: — Чистейшее ультрамонтанство! — вскричал Миусов, в нетерпении переложив ногу на ногу.

[¶14] “Oh, well, we have no mountains,” cried Father Iosif, and turning to the elder he continued: “Observe the answer he makes to the following ‘fundamental and essential’ propositions of his opponent, who is, you must note, an ecclesiastic. First, that ‘no social organization can or ought to arrogate to itself power to dispose of the civic and political rights of its members.’ Secondly, that ‘criminal and civil jurisdiction ought not to belong to the Church, and is inconsistent with its nature, both as a divine institution and as an organization of men for religious objects,’ and, finally, in the third place, ‘the Church is a kingdom not of this world.’”

> Russian: — Э, да у нас и гор-то нету! — воскликнул отец Иосиф и, обращаясь к старцу, продолжал: — Они отвечают, между прочим, на следующие «основные и существенные» положения своего противника, духовного лица, заметьте себе. Первое: что «ни один общественный союз не может и не должен присвоивать себе власть — распоряжаться гражданскими и политическими правами своих членов» . Второе: что «уголовная и судно-гражданская власть не должна принадлежать церкви и несовместима с природой ее и как божественного установления, и как союза людей для религиозных целей» и наконец, в-третьих: что «церковь есть царство не от мира сего» ...

[¶15] “A most unworthy play upon words for an ecclesiastic!” Father Païssy could not refrain from breaking in again. “I have read the book which you have answered,” he added, addressing Ivan, “and was astounded at the words ‘the Church is a kingdom not of this world.’ If it is not of this world, then it cannot exist on earth at all. In the Gospel, the words ‘not of this world’ are not used in that sense. To play with such words is indefensible. Our Lord Jesus Christ came to set up the Church upon earth. The Kingdom of Heaven, of course, is not of this world, but in Heaven; but it is only entered through the Church which has been founded and established upon earth. And so a frivolous play upon words in such a connection is unpardonable and improper. The Church is, in truth, a kingdom and ordained to rule, and in the end must undoubtedly become the kingdom ruling over all the earth. For that we have the divine promise.”

> Russian: — Недостойнейшая игра слов для духовного лица! — не вытерпел и прервал опять отец Паисий. — Я читал эту книгу, на которую вы возражали, — обратился он к Ивану Федоровичу, — и удивлен был словами духовного лица, что «церковь есть царство не от мира сего». Если не от мира сего, то, стало быть, и не может быть на земле ее вовсе. В святом Евангелии слова «не от мира сего» не в том смысле употреблены. Играть такими словами невозможно. Господь наш Иисус Христос именно приходил установить церковь на земле. Царство небесное, разумеется, не от мира сего, а в небе, но в него входят не иначе как чрез церковь, которая основана и установлена на земле. А потому светские каламбуры в этом смысле невозможны и недостойны. Церковь же есть воистину царство и определена царствовать и в конце своем должна явиться как царство на всей земле несомненно — на что имеем обетование ...

[¶16] He ceased speaking suddenly, as though checking himself. After listening attentively and respectfully Ivan went on, addressing the elder with perfect composure and as before with ready cordiality:

> Russian: Он вдруг умолк, как бы сдержав себя. Иван Федорович, почтительно и внимательно его выслушав, с чрезвычайным спокойствием, но по-прежнему охотно и простодушно продолжал, обращаясь к старцу:

[¶17] “The whole point of my article lies in the fact that during the first three centuries Christianity only existed on earth in the Church and was nothing but the Church. When the pagan Roman Empire desired to become Christian, it inevitably happened that, by becoming Christian, it included the Church but remained a pagan State in very many of its departments. In reality this was bound to happen. But Rome as a State retained too much of the pagan civilization and culture, as, for example, in the very objects and fundamental principles of the State. The Christian Church entering into the State could, of course, surrender no part of its fundamental principles—the rock on which it stands—and could pursue no other aims than those which have been ordained and revealed by God Himself, and among them that of drawing the whole world, and therefore the ancient pagan State itself, into the Church. In that way (that is, with a view to the future) it is not the Church that should seek a definite position in the State, like ‘every social organization,’ or as ‘an organization of men for religious purposes’ (as my opponent calls the Church), but, on the contrary, every earthly State should be, in the end, completely transformed into the Church and should become nothing else but a Church, rejecting every purpose incongruous with the aims of the Church. All this will not degrade it in any way or take from its honor and glory as a great State, nor from the glory of its rulers, but only turns it from a false, still pagan, and mistaken path to the true and rightful path, which alone leads to the eternal goal. This is why the author of the book _On the Foundations of Church Jurisdiction_ would have judged correctly if, in seeking and laying down those foundations, he had looked upon them as a temporary compromise inevitable in our sinful and imperfect days. But as soon as the author ventures to declare that the foundations which he predicates now, part of which Father Iosif just enumerated, are the permanent, essential, and eternal foundations, he is going directly against the Church and its sacred and eternal vocation. That is the gist of my article.”

> Russian: — Вся мысль моей статьи в том, что в древние времена, первых трех веков христианства, христианство на земле являлось лишь церковью и было лишь церковь. Когда же римское языческое государство возжелало стать христианским, то непременно случилось так, что, став христианским, оно лишь включило в себя церковь, но само продолжало оставаться государством языческим по-прежнему , в чрезвычайно многих своих отправлениях. В сущности так несомненно и должно было произойти. Но в Риме, как в государстве, слишком многое осталось от цивилизации и мудрости языческой, как например самые даже цели и основы государства. Христова же церковь, вступив в государство, без сомнения не могла уступить ничего из своих основ, от того камня, на котором стояла она, и могла лишь преследовать не иначе как свои цели, раз твердо поставленные и указанные ей самим господом, между прочим: обратить весь мир, а стало быть, и всё древнее языческое государство в церковь. Таким образом (то есть в целях будущего), не церковь должна искать себе определенного места в государстве, как «всякий общественный союз» или как «союз людей для религиозных целей» (как выражается о церкви автор, которому возражаю), а, напротив, всякое земное государство должно бы впоследствии обратиться в церковь вполне и стать не чем иным, как лишь церковью, и уже отклонив всякие несходные с церковными свои цели. Всё же это ничем не унизит его, не отнимет ни чести, ни славы его как великого государства, ни славы властителей его, а лишь поставит его с ложной, еще языческой и ошибочной дороги на правильную и истинную дорогу, единственно ведущую к вечным целям. Вот почему автор книги об «Основах церковно-общественного суда» судил бы правильно, если бы, изыскивая и предлагая эти основы, смотрел бы на них как на временный, необходимый еще в наше грешное и незавершившееся время компромисс, но не более. Но чуть лишь сочинитель этих основ осмеливается объявлять, что основы, которые предлагает он теперь и часть которых перечислил сейчас отец Иосиф, суть основы незыблемые, стихийные и вековечные, то уже прямо идет против церкви и святого, вековечного и незыблемого предназначения ее. Вот вся моя статья, полный ее конспект.

[¶18] “That is, in brief,” Father Païssy began again, laying stress on each word, “according to certain theories only too clearly formulated in the nineteenth century, the Church ought to be transformed into the State, as though this would be an advance from a lower to a higher form, so as to disappear into it, making way for science, for the spirit of the age, and civilization. And if the Church resists and is unwilling, some corner will be set apart for her in the State, and even that under control—and this will be so everywhere in all modern European countries. But Russian hopes and conceptions demand not that the Church should pass as from a lower into a higher type into the State, but, on the contrary, that the State should end by being worthy to become only the Church and nothing else. So be it! So be it!”

> Russian: — То есть в двух словах,— упирая на каждое слово, проговорил опять отец Паисий, — по иным теориям, слишком выяснившимся в наш девятнадцатый век, церковь должна перерождаться в государство, так как бы из низшего в высший вид, чтобы затем в нем исчезнуть, уступив науке, духу времени и цивилизации. Если же не хочет того и сопротивляется, то отводится ей в государстве за то как бы некоторый лишь угол, да и то под надзором, — и это повсеместно в наше время в современных европейских землях. По русскому же пониманию и упованию надо, чтобы не церковь перерождалась в государство, как из низшего в высший тип, а, напротив, государство должно кончить тем, чтобы сподобиться стать единственно лишь церковью и ничем иным более . Сие и бу́ди, бу́ди!

[¶19] “Well, I confess you’ve reassured me somewhat,” Miüsov said smiling, again crossing his legs. “So far as I understand, then, the realization of such an ideal is infinitely remote, at the second coming of Christ. That’s as you please. It’s a beautiful Utopian dream of the abolition of war, diplomacy, banks, and so on—something after the fashion of socialism, indeed. But I imagined that it was all meant seriously, and that the Church might be _now_ going to try criminals, and sentence them to beating, prison, and even death.”

> Russian: — Ну-с, признаюсь, вы меня теперь несколько ободрили, — усмехнулся Миусов, переложив опять ногу на ногу. — Сколько я понимаю, это, стало быть, осуществление какого-то идеала, бесконечно далекого, во втором пришествии . Это как угодно. Прекрасная утопическая мечта об исчезновении войн, дипломатов, банков и проч. Что-то даже похожее на социализм. А то я думал, что всё это серьезно и что церковь теперь, например, будет судить уголовщину и приговаривать розги и каторгу, а пожалуй, так и смертную казнь.

[¶20] “But if there were none but the ecclesiastical court, the Church would not even now sentence a criminal to prison or to death. Crime and the way of regarding it would inevitably change, not all at once of course, but fairly soon,” Ivan replied calmly, without flinching.

> Russian: — Да если б и теперь был один лишь церковно-общественный суд, то и теперь бы церковь не посылала на каторгу или на смертную казнь. Преступление и взгляд на него должны бы были несомненно тогда измениться, конечно мало-помалу, не вдруг и не сейчас, но, однако, довольно скоро... — спокойно и не смигнув глазом произнес Иван Федорович.

[¶21] “Are you serious?” Miüsov glanced keenly at him.

> Russian: — Вы серьезно? — пристально глянул на него Миусов.

[¶22] “If everything became the Church, the Church would exclude all the criminal and disobedient, and would not cut off their heads,” Ivan went on. “I ask you, what would become of the excluded? He would be cut off then not only from men, as now, but from Christ. By his crime he would have transgressed not only against men but against the Church of Christ. This is so even now, of course, strictly speaking, but it is not clearly enunciated, and very, very often the criminal of to-day compromises with his conscience: ‘I steal,’ he says, ‘but I don’t go against the Church. I’m not an enemy of Christ.’ That’s what the criminal of to-day is continually saying to himself, but when the Church takes the place of the State it will be difficult for him, in opposition to the Church all over the world, to say: ‘All men are mistaken, all in error, all mankind are the false Church. I, a thief and murderer, am the only true Christian Church.’ It will be very difficult to say this to himself; it requires a rare combination of unusual circumstances. Now, on the other side, take the Church’s own view of crime: is it not bound to renounce the present almost pagan attitude, and to change from a mechanical cutting off of its tainted member for the preservation of society, as at present, into completely and honestly adopting the idea of the regeneration of the man, of his reformation and salvation?”

> Russian: — Если бы всё стало церковью, то церковь отлучала бы от себя преступного и непослушного, а не рубила бы тогда голов, — продолжал Иван Федорович. — Я вас спрашиваю, куда бы пошел отлученный? Ведь тогда он должен был бы не только от людей, как теперь, но и от Христа уйти. Ведь он своим преступлением восстал бы не только на людей, но и на церковь Христову. Это и теперь, конечно, так в строгом смысле, но все-таки не объявлено, и совесть нынешнего преступника весьма и весьма часто вступает с собою в сделки: «Украл, дескать, но не на церковь иду, Христу не враг» — вот что говорит себе нынешний преступник сплошь да рядом, ну а тогда, когда церковь станет на место государства, тогда трудно было бы ему это сказать, разве с отрицанием всей церкви на всей земле: «Все, дескать, ошибаются, все уклонились, все ложная церковь, я один, убийца и вор, — справедливая христианская церковь». Это ведь очень трудно себе сказать, требует условий огромных, обстоятельств, не часто бывающих. Теперь, с другой стороны, возьмите взгляд самой церкви на преступление: разве не должен он измениться против теперешнего, почти языческого, и из механического отсечения зараженного члена, как делается ныне для охранения общества, преобразиться, и уже вполне и не ложно, в идею о возрождении вновь человека, о воскресении его и спасении его...

[¶23] “What do you mean? I fail to understand again,” Miüsov interrupted. “Some sort of dream again. Something shapeless and even incomprehensible. What is excommunication? What sort of exclusion? I suspect you are simply amusing yourself, Ivan Fyodorovitch.”

> Russian: — То есть что же это такое? Я опять перестаю понимать, — перебил Миусов, — опять какая-то мечта. Что-то бесформенное, да и понять нельзя. Как это отлучение, что за отлучение? Я подозреваю, вы просто потешаетесь, Иван Федорович.

[¶24] “Yes, but you know, in reality it is so now,” said the elder suddenly, and all turned to him at once. “If it were not for the Church of Christ there would be nothing to restrain the criminal from evil-doing, no real chastisement for it afterwards; none, that is, but the mechanical punishment spoken of just now, which in the majority of cases only embitters the heart; and not the real punishment, the only effectual one, the only deterrent and softening one, which lies in the recognition of sin by conscience.”

> Russian: — Да ведь по-настоящему то же самое и теперь, — заговорил вдруг старец, и все разом к нему обратились, — ведь если бы теперь не было Христовой церкви, то не было бы преступнику никакого и удержу в злодействе и даже кары за него потом, то есть кары настоящей, не механической, как они сказали сейчас, и которая лишь раздражает в большинстве случаев сердце, а настоящей кары, единственной действительной, единственной устрашающей и умиротворяющей, заключающейся в сознании собственной совести.

[¶25] “How is that, may one inquire?” asked Miüsov, with lively curiosity.

> Russian: — Как же так, позвольте узнать? — с живейшим любопытством спросил Миусов.

[¶26] “Why,” began the elder, “all these sentences to exile with hard labor, and formerly with flogging also, reform no one, and what’s more, deter hardly a single criminal, and the number of crimes does not diminish but is continually on the increase. You must admit that. Consequently the security of society is not preserved, for, although the obnoxious member is mechanically cut off and sent far away out of sight, another criminal always comes to take his place at once, and often two of them. If anything does preserve society, even in our time, and does regenerate and transform the criminal, it is only the law of Christ speaking in his conscience. It is only by recognizing his wrong-doing as a son of a Christian society—that is, of the Church—that he recognizes his sin against society—that is, against the Church. So that it is only against the Church, and not against the State, that the criminal of to-day can recognize that he has sinned. If society, as a Church, had jurisdiction, then it would know when to bring back from exclusion and to reunite to itself. Now the Church having no real jurisdiction, but only the power of moral condemnation, withdraws of her own accord from punishing the criminal actively. She does not excommunicate him but simply persists in motherly exhortation of him. What is more, the Church even tries to preserve all Christian communion with the criminal. She admits him to church services, to the holy sacrament, gives him alms, and treats him more as a captive than as a convict. And what would become of the criminal, O Lord, if even the Christian society—that is, the Church—were to reject him even as the civil law rejects him and cuts him off? What would become of him if the Church punished him with her excommunication as the direct consequence of the secular law? There could be no more terrible despair, at least for a Russian criminal, for Russian criminals still have faith. Though, who knows, perhaps then a fearful thing would happen, perhaps the despairing heart of the criminal would lose its faith and then what would become of him? But the Church, like a tender, loving mother, holds aloof from active punishment herself, as the sinner is too severely punished already by the civil law, and there must be at least some one to have pity on him. The Church holds aloof, above all, because its judgment is the only one that contains the truth, and therefore cannot practically and morally be united to any other judgment even as a temporary compromise. She can enter into no compact about that. The foreign criminal, they say, rarely repents, for the very doctrines of to-day confirm him in the idea that his crime is not a crime, but only a reaction against an unjustly oppressive force. Society cuts him off completely by a force that triumphs over him mechanically and (so at least they say of themselves in Europe) accompanies this exclusion with hatred, forgetfulness, and the most profound indifference as to the ultimate fate of the erring brother. In this way, it all takes place without the compassionate intervention of the Church, for in many cases there are no churches there at all, for though ecclesiastics and splendid church buildings remain, the churches themselves have long ago striven to pass from Church into State and to disappear in it completely. So it seems at least in Lutheran countries. As for Rome, it was proclaimed a State instead of a Church a thousand years ago. And so the criminal is no longer conscious of being a member of the Church and sinks into despair. If he returns to society, often it is with such hatred that society itself instinctively cuts him off. You can judge for yourself how it must end. In many cases it would seem to be the same with us, but the difference is that besides the established law courts we have the Church too, which always keeps up relations with the criminal as a dear and still precious son. And besides that, there is still preserved, though only in thought, the judgment of the Church, which though no longer existing in practice is still living as a dream for the future, and is, no doubt, instinctively recognized by the criminal in his soul. What was said here just now is true too, that is, that if the jurisdiction of the Church were introduced in practice in its full force, that is, if the whole of the society were changed into the Church, not only the judgment of the Church would have influence on the reformation of the criminal such as it never has now, but possibly also the crimes themselves would be incredibly diminished. And there can be no doubt that the Church would look upon the criminal and the crime of the future in many cases quite differently and would succeed in restoring the excluded, in restraining those who plan evil, and in regenerating the fallen. It is true,” said Father Zossima, with a smile, “the Christian society now is not ready and is only resting on some seven righteous men, but as they are never lacking, it will continue still unshaken in expectation of its complete transformation from a society almost heathen in character into a single universal and all-powerful Church. So be it, so be it! Even though at the end of the ages, for it is ordained to come to pass! And there is no need to be troubled about times and seasons, for the secret of the times and seasons is in the wisdom of God, in His foresight, and His love. And what in human reckoning seems still afar off, may by the Divine ordinance be close at hand, on the eve of its appearance. And so be it, so be it!”

> Russian: — Это вот как, — начал старец. — Все эти ссылки в работы, а прежде с битьем, никого не исправляют, а главное, почти никакого преступника и не устрашают, и число преступлений не только не уменьшается, а чем далее, тем более нарастает. Ведь вы с этим должны же согласиться. И выходит, что общество, таким образом, совсем не охранено, ибо хоть и отсекается вредный член механически и ссылается далеко, с глаз долой, но на его место тотчас же появляется другой преступник, а может, и два другие. Если что и охраняет общество даже в наше время и даже самого преступника исправляет и в другого человека перерождает, то это опять-таки единственно лишь закон Христов, сказывающийся в сознании собственной совести. Только сознав свою вину как сын Христова общества, то есть церкви, он сознает и вину свою пред самим обществом, то есть пред церковью. Таким образом, пред одною только церковью современный преступник и способен сознать вину свою, а не то что пред государством. Вот если бы суд принадлежал обществу как церкви, тогда бы оно знало, кого воротить из отлучения и опять приобщить к себе. Теперь же церковь, не имея никакого деятельного суда, а имея лишь возможность одного нравственного осуждения, от деятельной кары преступника и сама удаляется. Не отлучает она его от себя, а лишь не оставляет его отеческим назиданием. Мало того, даже старается сохранить с преступником всё христианское церковное общение: допускает его к церковным службам, к святым дарам, дает ему подаяние и обращается с ним более как с плененным, чем как с виновным. И что было бы с преступником, о господи! если б и христианское общество, то есть церковь, отвергло его подобно тому, как отвергает и отсекает его гражданский закон? Что было бы, если б и церковь карала его своим отлучением тотчас же и каждый раз вослед кары государственного закона? Да выше не могло бы и быть отчаяния, по крайней мере для преступника русского, ибо русские преступники еще веруют. А впрочем, кто знает: может быть, случилось бы тогда страшное дело — произошла бы, может быть, потеря веры в отчаянном сердце преступника, и тогда что? Но церковь, как мать нежная и любящая, от деятельной кары сама устраняется, так как и без ее кары слишком больно наказан виновный государственным судом, и надо же его хоть кому-нибудь пожалеть. Главное же потому устраняется, что суд церкви есть суд единственно вмещающий в себе истину и ни с каким иным судом вследствие сего существенно и нравственно сочетаться даже и в компромисс временный не может. Тут нельзя уже в сделки вступать. Иностранный преступник, говорят, редко раскаивается, ибо самые даже современные учения утверждают его в мысли, что преступление его не есть преступление, а лишь восстание против несправедливо угнетающей силы. Общество отсекает его от себя вполне механически торжествующею над ним силой и сопровождает отлучение это ненавистью (так по крайней мере они сами о себе, в Европе, повествуют), — ненавистью и полнейшим к дальнейшей судьбе его, как брата своего, равнодушием и забвением. Таким образом, всё происходит без малейшего сожаления церковного, ибо во многих случаях там церквей уже и нет вовсе, а остались лишь церковники и великолепные здания церквей, сами же церкви давно уже стремятся там к переходу из низшего вида, как церковь, в высший вид, как государство, чтобы в нем совершенно исчезнуть. Так, кажется, по крайней мере в лютеранских землях. В Риме же так уж тысячу лет вместо церкви провозглашено государство. А потому сам преступник членом церкви уж и не сознает себя и, отлученный, пребывает в отчаянии. Если же возвращается в общество, то нередко с такою ненавистью, что самое общество как бы уже само отлучает от себя. Чем это кончится, можете сами рассудить. Во многих случаях, казалось бы, и у нас то же; но в том и дело, что, кроме установленных судов, есть у нас, сверх того, еще и церковь, которая никогда не теряет общения с преступником, как с милым и всё еще дорогим сыном своим, а сверх того, есть и сохраняется, хотя бы даже только мысленно, и суд церкви, теперь хотя и не деятельный, но всё же живущий для будущего, хотя бы в мечте, да и преступником самим несомненно, инстинктом души его, признаваемый. Справедливо и то, что было здесь сейчас сказано, что если бы действительно наступил суд церкви, и во всей своей силе, то есть если бы всё общество обратилось лишь в церковь, то не только суд церкви повлиял бы на исправление преступника так, как никогда не влияет ныне, но, может быть, и вправду самые преступления уменьшились бы в невероятную долю. Да и церковь, сомнения нет, понимала бы будущего преступника и будущее преступление во многих случаях совсем иначе, чем ныне, и сумела бы возвратить отлученного, предупредить замышляющего и возродить падшего. Правда, — усмехнулся старец, — теперь общество христианское пока еще само не готово и стоит лишь на семи праведниках; но так как они не оскудевают, то и пребывает всё же незыблемо, в ожидании своего полного преображения из общества как союза почти еще языческого во единую вселенскую и владычествующую церковь. Сие и бу́ди, бу́ди, хотя бы и в конце веков, ибо лишь сему предназначено совершиться! И нечего смущать себя временами и сроками, ибо тайна времен и сроков в мудрости божией, в предвидении его и в любви его. И что по расчету человеческому может быть еще и весьма отдаленно, то по предопределению божьему, может быть, уже стоит накануне своего появления, при дверях. Сие последнее бу́ди, бу́ди.

[¶27] “So be it, so be it!” Father Païssy repeated austerely and reverently.

> Russian: — Бу́ди! бу́ди! — благоговейно и сурово подтвердил отец Паисий.

[¶28] “Strange, extremely strange!” Miüsov pronounced, not so much with heat as with latent indignation.

> Russian: — Странно, в высшей степени странно! — произнес Миусов, и не то что с горячностью, а как бы с затаенным каким-то негодованием.

[¶29] “What strikes you as so strange?” Father Iosif inquired cautiously.

> Russian: — Что же кажется вам столь странным? — осторожно осведомился отец Иосиф.

[¶30] “Why, it’s beyond anything!” cried Miüsov, suddenly breaking out; “the State is eliminated and the Church is raised to the position of the State. It’s not simply Ultramontanism, it’s arch-Ultramontanism! It’s beyond the dreams of Pope Gregory the Seventh!”

> Russian: — Да что же это в самом деле такое? — воскликнул Миусов, как бы вдруг прорвавшись, — устраняется на земле государство, а церковь возводится на степень государства! Это не то что ультрамонтанство, это архиультрамонтанство! Это папе Григорию Седьмому не мерещилось!

[¶31] “You are completely misunderstanding it,” said Father Païssy sternly. “Understand, the Church is not to be transformed into the State. That is Rome and its dream. That is the third temptation of the devil. On the contrary, the State is transformed into the Church, will ascend and become a Church over the whole world—which is the complete opposite of Ultramontanism and Rome, and your interpretation, and is only the glorious destiny ordained for the Orthodox Church. This star will arise in the east!”

> Russian: — Совершенно обратно изволите понимать! — строго проговорил отец Паисий, — не церковь обращается в государство, поймите это. То Рим и его мечта. То третье диаволово искушение! А, напротив, государство обращается в церковь, восходит до церкви и становится церковью на всей земле, что совершенно уже противоположно и ультрамонтанству, и Риму, и вашему толкованию, и есть лишь великое предназначение православия на земле. От Востока звезда сия воссияет.

[¶32] Miüsov was significantly silent. His whole figure expressed extraordinary personal dignity. A supercilious and condescending smile played on his lips. Alyosha watched it all with a throbbing heart. The whole conversation stirred him profoundly. He glanced casually at Rakitin, who was standing immovable in his place by the door listening and watching intently though with downcast eyes. But from the color in his cheeks Alyosha guessed that Rakitin was probably no less excited, and he knew what caused his excitement.

> Russian: Миусов внушительно помолчал. Вся фигура его выразила собою необыкновенное собственное достоинство. Свысока-снисходительная улыбка показалась на его губах. Алеша следил за всем с сильно бьющимся сердцем. Весь этот разговор взволновал его до основания. Он случайно взглянул на Ракитина; тот стоял неподвижно на своем прежнем месте у двери, внимательно вслушиваясь и всматриваясь, хотя и опустив глаза. Но по оживленному румянцу на его щеках Алеша догадался, что и Ракитин взволнован, кажется, не меньше его; Алеша знал, чем он взволнован.

[¶33] “Allow me to tell you one little anecdote, gentlemen,” Miüsov said impressively, with a peculiarly majestic air. “Some years ago, soon after the _coup d’état_ of December, I happened to be calling in Paris on an extremely influential personage in the Government, and I met a very interesting man in his house. This individual was not precisely a detective but was a sort of superintendent of a whole regiment of political detectives—a rather powerful position in its own way. I was prompted by curiosity to seize the opportunity of conversation with him. And as he had not come as a visitor but as a subordinate official bringing a special report, and as he saw the reception given me by his chief, he deigned to speak with some openness, to a certain extent only, of course. He was rather courteous than open, as Frenchmen know how to be courteous, especially to a foreigner. But I thoroughly understood him. The subject was the socialist revolutionaries who were at that time persecuted. I will quote only one most curious remark dropped by this person. ‘We are not particularly afraid,’ said he, ‘of all these socialists, anarchists, infidels, and revolutionists; we keep watch on them and know all their goings on. But there are a few peculiar men among them who believe in God and are Christians, but at the same time are socialists. These are the people we are most afraid of. They are dreadful people! The socialist who is a Christian is more to be dreaded than a socialist who is an atheist.’ The words struck me at the time, and now they have suddenly come back to me here, gentlemen.”

> Russian: — Позвольте мне сообщить вам один маленький анекдот, господа, — внушительно и с каким-то особенно осанистым видом проговорил вдруг Миусов. — В Париже, уже несколько лет тому, вскоре после декабрьского переворота , мне пришлось однажды, делая по знакомству визит одному очень-очень важному и управляющему тогда лицу, повстречать у него одного прелюбопытнейшего господина. Был этот индивидуум не то что сыщиком, а вроде управляющего целою командой политических сыщиков, — в своем роде довольно влиятельная должность. Придравшись к случаю, я, из чрезвычайного любопытства, разговорился с ним; а так как он принят был не по знакомству, а как подчиненный чиновник, пришедший с известного рода рапортом, то, видя, с своей стороны, как я принят у его начальника, он удостоил меня некоторою откровенностию, — ну, разумеется, в известной степени, то есть скорее был вежлив, чем откровенен, именно как французы умеют быть вежливыми, тем более что видел во мне иностранца. Но я его очень понял. Тема шла о социалистах-революционерах, которых тогда, между прочим, преследовали. Опуская главную суть разговора, приведу лишь одно любопытнейшее замечание, которое у этого господчика вдруг вырвалось: «Мы, — сказал он, — собственно этих всех социалистов — анархистов, безбожников и революционеров — не очень-то и опасаемся; мы за ними следим, и ходы их нам известны. Но есть из них, хотя и немного, несколько особенных людей: это в бога верующие и христиане, а в то же время и социалисты. Вот этих-то мы больше всех опасаемся, это страшный народ! Социалист-христианин страшнее социалиста-безбожника». Слова эти и тогда меня поразили, но теперь у вас, господа, они мне как-то вдруг припомнились...

[¶34] “You apply them to us, and look upon us as socialists?” Father Païssy asked directly, without beating about the bush.

> Russian: — То есть вы их прикладываете к нам и в нас видите социалистов? — прямо и без обиняков спросил отец Паисий.

[¶35] But before Pyotr Alexandrovitch could think what to answer, the door opened, and the guest so long expected, Dmitri Fyodorovitch, came in. They had, in fact, given up expecting him, and his sudden appearance caused some surprise for a moment.

> Russian: Но прежде чем Петр Александрович сообразил дать ответ, отворилась дверь и вошел столь опоздавший Дмитрий Федорович. Его и вправду как бы перестали ждать, и внезапное появление его произвело в первый момент даже некоторое удивление.