---
title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Братья Карамазовы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 13 of 97
url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/13/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 13. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/13/"
---

# The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский

If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English.

> English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 13. Book II · VII. A Young Man Bent On A Career · Семинарист-карьерист

Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/13/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/13/#p-N

[¶0] Alyosha helped Father Zossima to his bedroom and seated him on his bed. It was a little room furnished with the bare necessities. There was a narrow iron bedstead, with a strip of felt for a mattress. In the corner, under the ikons, was a reading-desk with a cross and the Gospel lying on it. The elder sank exhausted on the bed. His eyes glittered and he breathed hard. He looked intently at Alyosha, as though considering something.

> Russian: Алеша довел своего старца в спаленку и усадил на кровать. Это была очень маленькая комнатка с необходимою мебелью; кровать была узенькая, железная, а на ней вместо тюфяка один только войлок. В уголку, у икон, стоял налой, а на нем лежали крест и Евангелие. Старец опустился на кровать в бессилии; глаза его блестели, и дышал он трудно. Усевшись, он пристально и как бы обдумывая нечто посмотрел на Алешу.

[¶1] “Go, my dear boy, go. Porfiry is enough for me. Make haste, you are needed there, go and wait at the Father Superior’s table.”

> Russian: — Ступай, милый, ступай, мне и Порфирия довольно, а ты поспеши. Ты там нужен, ступай к отцу игумену, за обедом и прислужи.

[¶2] “Let me stay here,” Alyosha entreated.

> Russian: — Благословите здесь остаться, — просящим голосом вымолвил Алеша.

[¶3] “You are more needed there. There is no peace there. You will wait, and be of service. If evil spirits rise up, repeat a prayer. And remember, my son”—the elder liked to call him that—“this is not the place for you in the future. When it is God’s will to call me, leave the monastery. Go away for good.”

> Russian: — Ты там нужнее. Там миру нет. Прислужишь и пригодишься. Подымутся беси, молитву читай. И знай, сынок (старец любил его так называть), что и впредь тебе не здесь место. Запомни сие, юноша. Как только сподобит бог преставиться мне — и уходи из монастыря. Совсем иди.

[¶4] Alyosha started.

> Russian: Алеша вздрогнул.

[¶5] “What is it? This is not your place for the time. I bless you for great service in the world. Yours will be a long pilgrimage. And you will have to take a wife, too. You will have to bear _all_ before you come back. There will be much to do. But I don’t doubt of you, and so I send you forth. Christ is with you. Do not abandon Him and He will not abandon you. You will see great sorrow, and in that sorrow you will be happy. This is my last message to you: in sorrow seek happiness. Work, work unceasingly. Remember my words, for although I shall talk with you again, not only my days but my hours are numbered.”

> Russian: — Чего ты? Не здесь твое место пока. Благословляю тебя на великое послушание в миру. Много тебе еще странствовать. И ожениться должен будешь, должен. Всё должен будешь перенести, пока вновь прибудеши. А дела много будет. Но в тебе не сомневаюсь, потому и посылаю тебя. С тобой Христос. Сохрани его, и он сохранит тебя. Горе узришь великое и в горе сем счастлив будешь. Вот тебе завет: в горе счастья ищи. Работай, неустанно работай. Запомни слово мое отныне, ибо хотя и буду еще беседовать с тобой, но не только дни, а и часы мои сочтены.

[¶6] Alyosha’s face again betrayed strong emotion. The corners of his mouth quivered.

> Russian: В лице Алеши опять изобразилось сильное движение. Углы губ его тряслись.

[¶7] “What is it again?” Father Zossima asked, smiling gently. “The worldly may follow the dead with tears, but here we rejoice over the father who is departing. We rejoice and pray for him. Leave me, I must pray. Go, and make haste. Be near your brothers. And not near one only, but near both.”

> Russian: — Чего же ты снова? — тихо улыбнулся старец.— Пусть мирские слезами провожают своих покойников, а мы здесь отходящему отцу радуемся. Радуемся и молим о нем. Оставь же меня. Молиться надо. Ступай и поспеши. Около братьев будь. Да не около одного, а около обоих.

[¶8] Father Zossima raised his hand to bless him. Alyosha could make no protest, though he had a great longing to remain. He longed, moreover, to ask the significance of his bowing to Dmitri, the question was on the tip of his tongue, but he dared not ask it. He knew that the elder would have explained it unasked if he had thought fit. But evidently it was not his will. That action had made a terrible impression on Alyosha; he believed blindly in its mysterious significance. Mysterious, and perhaps awful.

> Russian: Старец поднял руку благословить. Возражать было невозможно, хотя Алеше чрезвычайно хотелось остаться. Хотелось ему еще спросить, и даже с языка срывался вопрос: «Что предозначал этот земной поклон брату Дмитрию?» — но он не посмел спросить. Он знал, что старец и сам бы, без вопроса, ему разъяснил, если бы можно было. Но значит, не было на то его воли. А поклон этот страшно поразил Алешу; он веровал слепо, что в нем был таинственный смысл. Таинственный, а может быть, и ужасный.

[¶9] As he hastened out of the hermitage precincts to reach the monastery in time to serve at the Father Superior’s dinner, he felt a sudden pang at his heart, and stopped short. He seemed to hear again Father Zossima’s words, foretelling his approaching end. What he had foretold so exactly must infallibly come to pass. Alyosha believed that implicitly. But how could he be left without him? How could he live without seeing and hearing him? Where should he go? He had told him not to weep, and to leave the monastery. Good God! It was long since Alyosha had known such anguish. He hurried through the copse that divided the monastery from the hermitage, and unable to bear the burden of his thoughts, he gazed at the ancient pines beside the path. He had not far to go—about five hundred paces. He expected to meet no one at that hour, but at the first turn of the path he noticed Rakitin. He was waiting for some one.

> Russian: Когда он вышел за ограду скита, чтобы поспеть в монастырь к началу обеда у игумена (конечно, чтобы только прислужить за столом), у него вдруг больно сжалось сердце, и он остановился на месте: пред ним как бы снова прозвучали слова старца, предрекавшего столь близкую кончину свою. Что предрекал, да еще с такою точностию, старец, то должно было случиться несомненно, Алеша веровал тому свято. Но как же он останется без него, как же будет он не видеть его, не слышать его? И куда он пойдет? Велит не плакать и идти из монастыря, господи! Давно уже Алеша не испытывал такой тоски. Он пошел поскорее лесом, отделявшим скит от монастыря, и, не в силах даже выносить свои мысли, до того они давили его, стал смотреть на вековые сосны по обеим сторонам лесной дорожки. Переход был не длинен, шагов в пятьсот, не более; в этот час никто бы не мог и повстречаться, но вдруг на первом изгибе дорожки он заметил Ракитина. Тот поджидал кого-то.

[¶10] “Are you waiting for me?” asked Alyosha, overtaking him.

> Russian: — Не меня ли ждешь? — спросил, поравнявшись с ним, Алеша.

[¶11] “Yes,” grinned Rakitin. “You are hurrying to the Father Superior, I know; he has a banquet. There’s not been such a banquet since the Superior entertained the Bishop and General Pahatov, do you remember? I shan’t be there, but you go and hand the sauces. Tell me one thing, Alexey, what does that vision mean? That’s what I want to ask you.”

> Russian: — Именно тебя, — усмехнулся Ракитин. — Поспешаешь к отцу игумену. Знаю; у того стол. С самого того времени, как архиерея с генералом Пахатовым принимал, помнишь, такого стола еще не было. Я там не буду, а ты ступай, соусы подавай. Скажи ты мне, Алексей, одно: что сей сон значит? Я вот что хотел спросить.

[¶12] “What vision?”

> Russian: — Какой сон?

[¶13] “That bowing to your brother, Dmitri. And didn’t he tap the ground with his forehead, too!”

> Russian: — А вот земной-то поклон твоему братцу Дмитрию Федоровичу. Да еще как лбом-то стукнулся!

[¶14] “You speak of Father Zossima?”

> Russian: — Это ты про отца Зосиму?

[¶15] “Yes, of Father Zossima.”

> Russian: — Да, про отца Зосиму.

[¶16] “Tapped the ground?”

> Russian: — Лбом?

[¶17] “Ah, an irreverent expression! Well, what of it? Anyway, what does that vision mean?”

> Russian: — А, непочтительно выразился! Ну, пусть непочтительно. Итак, что же сей сон означает?

[¶18] “I don’t know what it means, Misha.”

> Russian: — Не знаю, Миша, что значит.

[¶19] “I knew he wouldn’t explain it to you! There’s nothing wonderful about it, of course, only the usual holy mummery. But there was an object in the performance. All the pious people in the town will talk about it and spread the story through the province, wondering what it meant. To my thinking the old man really has a keen nose; he sniffed a crime. Your house stinks of it.”

> Russian: — Так я и знал, что он тебе это не объяснит. Мудреного тут, конечно, нет ничего, одни бы, кажись, всегдашние благоглупости . Но фокус был проделан нарочно. Вот теперь и заговорят все святоши в городе и по губернии разнесут: «Что, дескать, сей сон означает?» По-моему, старик действительно прозорлив: уголовщину пронюхал. Смердит у вас.

[¶20] “What crime?”

> Russian: — Какую уголовщину?

[¶21] Rakitin evidently had something he was eager to speak of.

> Russian: Ракитину видимо хотелось что-то высказать.

[¶22] “It’ll be in your family, this crime. Between your brothers and your rich old father. So Father Zossima flopped down to be ready for what may turn up. If something happens later on, it’ll be: ‘Ah, the holy man foresaw it, prophesied it!’ though it’s a poor sort of prophecy, flopping like that. ‘Ah, but it was symbolic,’ they’ll say, ‘an allegory,’ and the devil knows what all! It’ll be remembered to his glory: ‘He predicted the crime and marked the criminal!’ That’s always the way with these crazy fanatics; they cross themselves at the tavern and throw stones at the temple. Like your elder, he takes a stick to a just man and falls at the feet of a murderer.”

> Russian: — В вашей семейке она будет, эта уголовщина. Случится она между твоими братцами и твоим богатеньким батюшкой. Вот отец Зосима и стукнулся лбом на всякий будущий случай. Потом что случится: «Ах, ведь это старец святой предрек, напророчествовал», — хотя какое бы в том пророчество, что он лбом стукнулся? Нет, это, дескать, эмблема была, аллегория, и черт знает что! Расславят, запомнят: преступление, дескать, предугадал, преступника отметил. У юродивых и всё так: на кабак крестится, а в храм камнями мечет. Так и твой старец: праведника палкой вон, а убийце в ноги поклон.

[¶23] “What crime? What murderer? What do you mean?”

> Russian: — Какое преступление? Какому убийце? Что ты?

[¶24] Alyosha stopped dead. Rakitin stopped, too.

> Russian: — Алеша стал как вкопанный, остановился и Ракитин.

[¶25] “What murderer? As though you didn’t know! I’ll bet you’ve thought of it before. That’s interesting, too, by the way. Listen, Alyosha, you always speak the truth, though you’re always between two stools. Have you thought of it or not? Answer.”

> Russian: — Какому? Быдто не знаешь? Бьюсь об заклад, что ты сам уж об этом думал. Кстати, это любопытно: слушай, Алеша, ты всегда правду говоришь, хотя всегда между двух стульев садишься : думал ты об этом или не думал, отвечай?

[¶26] “I have,” answered Alyosha in a low voice. Even Rakitin was taken aback.

> Russian: — Думал, — тихо ответил Алеша. Даже Ракитин смутился.

[¶27] “What? Have you really?” he cried. “I ... I’ve not exactly thought it,” muttered Alyosha, “but directly you began speaking so strangely, I fancied I had thought of it myself.”

> Russian: — Что ты? Да неужто и ты уж думал? — вскричал он. — Я... я не то чтобы думал, — пробормотал Алеша, — а вот как ты сейчас стал про это так странно говорить, то мне и показалось, что я про это сам думал.

[¶28] “You see? (And how well you expressed it!) Looking at your father and your brother Mitya to-day you thought of a crime. Then I’m not mistaken?”

> Russian: — Видишь (и как ты это ясно выразил), видишь? Сегодня, глядя на папашу и на братца Митеньку, о преступлении подумал? Стало быть, не ошибаюсь же я?

[¶29] “But wait, wait a minute,” Alyosha broke in uneasily. “What has led you to see all this? Why does it interest you? That’s the first question.”

> Russian: — Да подожди, подожди, — тревожно прервал Алеша, — из чего ты-то всё это видишь?.. Почему это тебя так занимает, вот первое дело?

[¶30] “Two questions, disconnected, but natural. I’ll deal with them separately. What led me to see it? I shouldn’t have seen it, if I hadn’t suddenly understood your brother Dmitri, seen right into the very heart of him all at once. I caught the whole man from one trait. These very honest but passionate people have a line which mustn’t be crossed. If it were, he’d run at your father with a knife. But your father’s a drunken and abandoned old sinner, who can never draw the line—if they both let themselves go, they’ll both come to grief.”

> Russian: — Два вопроса раздельные, но естественные. Отвечу на каждый порознь. Почему вижу? Ничего я бы тут не видел, если бы Дмитрия Федоровича, брата твоего, вдруг сегодня не понял всего как есть, разом и вдруг, всего как он есть. По какой-то одной черте так и захватил его разом всего. У этих честнейших, но любострастных людей есть черта, которую не переходи. Не то — не то он и папеньку ножом пырнет. А папенька пьяный и невоздержный беспутник, никогда и ни в чем меры не понимал — не удержатся оба, и бух оба в канаву...

[¶31] “No, Misha, no. If that’s all, you’ve reassured me. It won’t come to that.”

> Russian: — Нет, Миша, нет, если только это, так ты меня ободрил. До того не дойдет.

[¶32] “But why are you trembling? Let me tell you; he may be honest, our Mitya (he is stupid, but honest), but he’s—a sensualist. That’s the very definition and inner essence of him. It’s your father has handed him on his low sensuality. Do you know, I simply wonder at you, Alyosha, how you can have kept your purity. You’re a Karamazov too, you know! In your family sensuality is carried to a disease. But now, these three sensualists are watching one another, with their knives in their belts. The three of them are knocking their heads together, and you may be the fourth.”

> Russian: — А чего ты весь трясешься? Знаешь ты штуку? Пусть он и честный человек, Митенька-то (он глуп, но честен); но он — сладострастник. Вот его определение и вся внутренняя суть. Это отец ему передал свое подлое сладострастие. Ведь я только на тебя, Алеша, дивлюсь: как это ты девственник? Ведь и ты Карамазов! Ведь в вашем семействе сладострастие до воспаления доведено. Ну вот эти три сладострастника друг за другом теперь и следят... с ножами за сапогом. Состукнулись трое лбами, а ты, пожалуй, четвертый.

[¶33] “You are mistaken about that woman. Dmitri—despises her,” said Alyosha, with a sort of shudder.

> Russian: — Ты про эту женщину ошибаешься. Дмитрий ее... презирает, — как-то вздрагивая, проговорил Алеша.

[¶34] “Grushenka? No, brother, he doesn’t despise her. Since he has openly abandoned his betrothed for her, he doesn’t despise her. There’s something here, my dear boy, that you don’t understand yet. A man will fall in love with some beauty, with a woman’s body, or even with a part of a woman’s body (a sensualist can understand that), and he’ll abandon his own children for her, sell his father and mother, and his country, Russia, too. If he’s honest, he’ll steal; if he’s humane, he’ll murder; if he’s faithful, he’ll deceive. Pushkin, the poet of women’s feet, sung of their feet in his verse. Others don’t sing their praises, but they can’t look at their feet without a thrill—and it’s not only their feet. Contempt’s no help here, brother, even if he did despise Grushenka. He does, but he can’t tear himself away.”

> Russian: — Грушеньку-то? Нет, брат, не презирает. Уж когда невесту свою въявь на нее променял, то не презирает. Тут... тут, брат, нечто, чего ты теперь не поймешь. Тут влюбится человек в какую-нибудь красоту, в тело женское, или даже только в часть одну тела женского (это сладострастник может понять), то и отдаст за нее собственных детей, продаст отца и мать, Россию и отечество; будучи честен, пойдет и украдет; будучи кроток — зарежет, будучи верен — изменит. Певец женских ножек, Пушкин, ножки в стихах воспевал ; другие не воспевают, а смотреть на ножки не могут без судорог. Но ведь не одни ножки... Тут, брат, презрение не помогает, хотя бы он и презирал Грушеньку. И презирает, да оторваться не может.

[¶35] “I understand that,” Alyosha jerked out suddenly.

> Russian: — Я это понимаю, — вдруг брякнул Алеша.

[¶36] “Really? Well, I dare say you do understand, since you blurt it out at the first word,” said Rakitin, malignantly. “That escaped you unawares, and the confession’s the more precious. So it’s a familiar subject; you’ve thought about it already, about sensuality, I mean! Oh, you virgin soul! You’re a quiet one, Alyosha, you’re a saint, I know, but the devil only knows what you’ve thought about, and what you know already! You are pure, but you’ve been down into the depths.... I’ve been watching you a long time. You’re a Karamazov yourself; you’re a thorough Karamazov—no doubt birth and selection have something to answer for. You’re a sensualist from your father, a crazy saint from your mother. Why do you tremble? Is it true, then? Do you know, Grushenka has been begging me to bring you along. ‘I’ll pull off his cassock,’ she says. You can’t think how she keeps begging me to bring you. I wondered why she took such an interest in you. Do you know, she’s an extraordinary woman, too!”

> Russian: — Быдто? И впрямь, стало быть, ты это понимаешь, коли так с первого слова брякнул, что понимаешь, — с злорадством проговорил Ракитин. — Ты это нечаянно брякнул, это вырвалось. Тем драгоценнее признание: стало быть, тебе уж знакомая тема, об этом уж думал, о сладострастье-то. Ах ты, девственник! Ты, Алешка, тихоня, ты святой, я согласен, но ты тихоня, и черт знает о чем ты уж не думал, черт знает что тебе уж известно! Девственник, а уж такую глубину прошел, — я тебя давно наблюдаю. Ты сам Карамазов, ты Карамазов вполне — стало быть, значит же что-нибудь порода и подбор. По отцу сладострастник, по матери юродивый. Чего дрожишь? Аль правду говорю? Знаешь что: Грушенька просила меня: «Приведи ты его (тебя то есть), я с него ряску, стащу». Да ведь как просила-то: приведи да приведи! Подумал только: чем ты это ей так любопытен? Знаешь, необычайная и она женщина тоже!

[¶37] “Thank her and say I’m not coming,” said Alyosha, with a strained smile. “Finish what you were saying, Misha. I’ll tell you my idea after.”

> Russian: — Кланяйся, скажи, что не приду, — криво усмехнулся Алеша. — Договаривай, Михаил, о чем зачал, я тебе потом мою мысль скажу.

[¶38] “There’s nothing to finish. It’s all clear. It’s the same old tune, brother. If even you are a sensualist at heart, what of your brother, Ivan? He’s a Karamazov, too. What is at the root of all you Karamazovs is that you’re all sensual, grasping and crazy! Your brother Ivan writes theological articles in joke, for some idiotic, unknown motive of his own, though he’s an atheist, and he admits it’s a fraud himself—that’s your brother Ivan. He’s trying to get Mitya’s betrothed for himself, and I fancy he’ll succeed, too. And what’s more, it’s with Mitya’s consent. For Mitya will surrender his betrothed to him to be rid of her, and escape to Grushenka. And he’s ready to do that in spite of all his nobility and disinterestedness. Observe that. Those are the most fatal people! Who the devil can make you out? He recognizes his vileness and goes on with it! Let me tell you, too, the old man, your father, is standing in Mitya’s way now. He has suddenly gone crazy over Grushenka. His mouth waters at the sight of her. It’s simply on her account he made that scene in the cell just now, simply because Miüsov called her an ‘abandoned creature.’ He’s worse than a tom-cat in love. At first she was only employed by him in connection with his taverns and in some other shady business, but now he has suddenly realized all she is and has gone wild about her. He keeps pestering her with his offers, not honorable ones, of course. And they’ll come into collision, the precious father and son, on that path! But Grushenka favors neither of them, she’s still playing with them, and teasing them both, considering which she can get most out of. For though she could filch a lot of money from the papa he wouldn’t marry her, and maybe he’ll turn stingy in the end, and keep his purse shut. That’s where Mitya’s value comes in; he has no money, but he’s ready to marry her. Yes, ready to marry her! to abandon his betrothed, a rare beauty, Katerina Ivanovna, who’s rich, and the daughter of a colonel, and to marry Grushenka, who has been the mistress of a dissolute old merchant, Samsonov, a coarse, uneducated, provincial mayor. Some murderous conflict may well come to pass from all this, and that’s what your brother Ivan is waiting for. It would suit him down to the ground. He’ll carry off Katerina Ivanovna, for whom he is languishing, and pocket her dowry of sixty thousand. That’s very alluring to start with, for a man of no consequence and a beggar. And, take note, he won’t be wronging Mitya, but doing him the greatest service. For I know as a fact that Mitya only last week, when he was with some gypsy girls drunk in a tavern, cried out aloud that he was unworthy of his betrothed, Katya, but that his brother Ivan, he was the man who deserved her. And Katerina Ivanovna will not in the end refuse such a fascinating man as Ivan. She’s hesitating between the two of them already. And how has that Ivan won you all, so that you all worship him? He is laughing at you, and enjoying himself at your expense.”

> Russian: — Чего тут договаривать, всё ясно. Всё это, брат, старая музыка. Если уж и ты сладострастника в себе заключаешь, то что же брат твой Иван, единоутробный? Ведь и он Карамазов. В этом весь ваш карамазовский вопрос заключается: сладострастники, стяжатели и юродивые! Брат твой Иван теперь богословские статейки пока в шутку по какому-то глупейшему неизвестному расчету печатает, будучи сам атеистом, и в подлости этой сам сознается — брат твой этот, Иван. Кроме того, от братца Мити невесту себе отбивает, ну и этой цели, кажется, что достигнет. Да еще как: с согласия самого Митеньки, потому что Митенька сам ему невесту свою уступает, чтобы только отвязаться от нее да уйти поскорей к Грушеньке. И всё это при всем своем благородстве и бескорыстии, заметь себе это. Вот эти-то люди самые роковые и есть! Черт вас разберет после этого: сам подлость свою сознает и сам в подлость лезет! Слушай дальше: Митеньке теперь пересекает дорогу старикашка отец. Ведь тот по Грушеньке с ума вдруг сошел, ведь у него слюна бежит, когда на нее глядит только. Ведь это он только из-за нее одной в келье сейчас скандал такой сделал, за то только, что Миусов ее беспутною тварью назвать осмелился. Влюбился хуже кошки. Прежде она ему тут только по делишкам каким-то темным да кабачным на жалованье прислуживала, а теперь вдруг догадался и разглядел, остервенился, с предложениями лезет, не с честными конечно. Ну и столкнутся же они, папенька с сыночком, на этой дорожке. А Грушенька ни тому, ни другому; пока еще виляет да обоих дразнит, высматривает, который выгоднее, потому хоть у папаши можно много денег тяпнуть, да ведь зато он не женится, а пожалуй, так под конец ожидовеёт и запрет кошель. В таком случае и Митенька свою цену имеет; денег у него нет, но зато способен жениться. Да-с, способен жениться! Бросить невесту, несравненную красоту, Катерину Ивановну, богатую, дворянку и полковничью дочь, и жениться на Грушеньке, бывшей содержанке старого купчишки, развратного мужика и городского головы Самсонова. Из всего сего действительно может столкновение произойти уголовное. А этого брат твой Иван и ждет, тут он и в малине: и Катерину Ивановну приобретет, по которой сохнет, да и шестьдесят ее тысяч приданого тяпнет. Маленькому-то человечку и голышу, как он, это и весьма прельстительно для начала. И ведь заметь себе: не только Митю не обидит, но даже по гроб одолжит. Ведь я наверно знаю, что Митенька сам и вслух, на прошлой неделе еще, кричал в трактире пьяный, с цыганками, что недостоин невесты своей Катеньки, а брат Иван — так вот тот достоин. А сама Катерина Ивановна уж, конечно, такого обворожителя, как Иван Федорович, под конец не отвергнет; ведь она уж и теперь между двумя ими колеблется. И чем только этот Иван прельстил вас всех, что вы все пред ним благоговеете? А он над вами же смеется: в малине, дескать, сижу и на ваш счет лакомствую.

[¶39] “How do you know? How can you speak so confidently?” Alyosha asked sharply, frowning.

> Russian: — Почему ты всё это знаешь? Почему так утвердительно говоришь? — резко и нахмурившись спросил вдруг Алеша.

[¶40] “Why do you ask, and are frightened at my answer? It shows that you know I’m speaking the truth.”

> Russian: — А почему ты теперь спрашиваешь и моего ответа вперед боишься? Значит, сам соглашаешься, что я правду сказал.

[¶41] “You don’t like Ivan. Ivan wouldn’t be tempted by money.”

> Russian: — Ты Ивана не любишь. Иван не польстится на деньги.

[¶42] “Really? And the beauty of Katerina Ivanovna? It’s not only the money, though a fortune of sixty thousand is an attraction.”

> Russian: — Быдто? А красота Катерины Ивановны? Не одни же тут деньги, хотя и шестьдесят тысяч вещь прельстительная.

[¶43] “Ivan is above that. He wouldn’t make up to any one for thousands. It is not money, it’s not comfort Ivan is seeking. Perhaps it’s suffering he is seeking.”

> Russian: — Иван выше смотрит. Иван и на тысячи не польстится. Иван не денег, не спокойствия ищет. Он мучения, может быть, ищет.

[¶44] “What wild dream now? Oh, you—aristocrats!”

> Russian: — Это еще что за сон? Ах вы... дворяне!

[¶45] “Ah, Misha, he has a stormy spirit. His mind is in bondage. He is haunted by a great, unsolved doubt. He is one of those who don’t want millions, but an answer to their questions.”

> Russian: — Эх, Миша, душа его бурная. Ум его в плену. В нем мысль великая и неразрешенная. Он из тех, которым не надобно миллионов, а надобно мысль разрешить.

[¶46] “That’s plagiarism, Alyosha. You’re quoting your elder’s phrases. Ah, Ivan has set you a problem!” cried Rakitin, with undisguised malice. His face changed, and his lips twitched. “And the problem’s a stupid one. It is no good guessing it. Rack your brains—you’ll understand it. His article is absurd and ridiculous. And did you hear his stupid theory just now: if there’s no immortality of the soul, then there’s no virtue, and everything is lawful. (And by the way, do you remember how your brother Mitya cried out: ‘I will remember!’) An attractive theory for scoundrels!—(I’m being abusive, that’s stupid.) Not for scoundrels, but for pedantic _poseurs_, ‘haunted by profound, unsolved doubts.’ He’s showing off, and what it all comes to is, ‘on the one hand we cannot but admit’ and ‘on the other it must be confessed!’ His whole theory is a fraud! Humanity will find in itself the power to live for virtue even without believing in immortality. It will find it in love for freedom, for equality, for fraternity.”

> Russian: — Литературное воровство, Алешка. Ты старца своего перефразировал. Эк ведь Иван вам загадку задал! — с явною злобой крикнул Ракитин. Он даже в лице изменился, и губы его перекосились. — Да и загадка-то глупая, отгадывать нечего. Пошевели мозгами — поймешь. Статья его смешна и нелепа. А слышал давеча его глупую теорию: «Нет бессмертия души, так нет и добродетели, значит, всё позволено». (А братец-то Митенька, кстати, помнишь, как крикнул: «Запомню!») Соблазнительная теория подлецам... Я ругаюсь, это глупо... не подлецам, а школьным фанфаронам с «неразрешимою глубиной мыслей». Хвастунишка, а суть-то вся: «С одной стороны, нельзя не признаться, а с другой — нельзя не сознаться!» Вся его теория — подлость! Человечество само в себе силу найдет, чтобы жить для добродетели, даже и не веря в бессмертие души! В любви к свободе, к равенству, братству найдет ...

[¶47] Rakitin could hardly restrain himself in his heat, but, suddenly, as though remembering something, he stopped short.

> Russian: Ракитин разгорячился, почти не мог сдержать себя. Но вдруг, как бы вспомнив что-то, остановился.

[¶48] “Well, that’s enough,” he said, with a still more crooked smile. “Why are you laughing? Do you think I’m a vulgar fool?”

> Russian: — Ну довольно, — еще кривее улыбнулся он, чем прежде. — Чего ты смеешься? Думаешь, что я пошляк?

[¶49] “No, I never dreamed of thinking you a vulgar fool. You are clever but ... never mind, I was silly to smile. I understand your getting hot about it, Misha. I guess from your warmth that you are not indifferent to Katerina Ivanovna yourself; I’ve suspected that for a long time, brother, that’s why you don’t like my brother Ivan. Are you jealous of him?”

> Russian: — Нет, я и не думал думать, что ты пошляк. Ты умен, но... оставь, это я сдуру усмехнулся. Я понимаю, что ты можешь разгорячиться, Миша. По твоему увлечению я догадался, что ты сам неравнодушен к Катерине Иванов не, я, брат, это давно подозревал, а потому и не любишь брата Ивана. Ты к нему ревнуешь?

[¶50] “And jealous of her money, too? Won’t you add that?”

> Russian: — И к ее денежкам тоже ревную? Прибавляй, что ли?

[¶51] “I’ll say nothing about money. I am not going to insult you.”

> Russian: — Нет, я ничего о деньгах не прибавлю, я не стану тебя обижать.

[¶52] “I believe it, since you say so, but confound you, and your brother Ivan with you. Don’t you understand that one might very well dislike him, apart from Katerina Ivanovna. And why the devil should I like him? He condescends to abuse me, you know. Why haven’t I a right to abuse him?”

> Russian: — Верю, потому что ты сказал, но черт вас возьми опять-таки с твоим братом Иваном! Не поймете вы никто, что его и без Катерины Ивановны можно весьма не любить. И за что я его стану любить, черт возьми! Ведь удостоивает же он меня сам ругать. Почему же я его не имею права ругать?

[¶53] “I never heard of his saying anything about you, good or bad. He doesn’t speak of you at all.”

> Russian: — Я никогда не слыхал, чтоб он хоть что-нибудь сказал о тебе, хорошего или дурного; он совсем о тебе не говорит.

[¶54] “But I heard that the day before yesterday at Katerina Ivanovna’s he was abusing me for all he was worth—you see what an interest he takes in your humble servant. And which is the jealous one after that, brother, I can’t say. He was so good as to express the opinion that, if I don’t go in for the career of an archimandrite in the immediate future and don’t become a monk, I shall be sure to go to Petersburg and get on to some solid magazine as a reviewer, that I shall write for the next ten years, and in the end become the owner of the magazine, and bring it out on the liberal and atheistic side, with a socialistic tinge, with a tiny gloss of socialism, but keeping a sharp look out all the time, that is, keeping in with both sides and hoodwinking the fools. According to your brother’s account, the tinge of socialism won’t hinder me from laying by the proceeds and investing them under the guidance of some Jew, till at the end of my career I build a great house in Petersburg and move my publishing offices to it, and let out the upper stories to lodgers. He has even chosen the place for it, near the new stone bridge across the Neva, which they say is to be built in Petersburg.”

> Russian: — А я так слышал, что третьего дня у Катерины Ивановы он отделывал меня на чем свет стоит — вот до чего интересовался вашим покорным слугой. И кто, брат, кого после этого ревнует — не знаю! Изволил выразить мысль, что если я-де не соглашусь на карьеру архимандрита в весьма недалеком будущем и не решусь постричься, то непременно уеду в Петербург и примкну к толстому журналу, непременно к отделению критики , буду писать лет десяток и в конце концов переведу журнал на себя. Затем буду опять его издавать и непременно в либеральном и атеистическом направлении, с социалистическим оттенком, с маленьким даже лоском социализма, но держа ухо востро, то есть, в сущности, держа нашим и вашим и отводя глаза дуракам. Конец карьеры моей, по толкованию твоего братца, в том, что оттенок социализма не помешает мне откладывать на текущий счет подписные денежки и пускать их при случае в оборот, под руководством какого-нибудь жидишки, до тех пор, пока не выстрою капитальный дом в Петербурге , с тем чтобы перевесть в него и редакцию, а в остальные этажи напустить жильцов. Даже место дому назначил: у Нового Каменного моста через Неву, который проектируется, говорят, в Петербурге, с Литейной на Выборгскую ...

[¶55] “Ah, Misha, that’s just what will really happen, every word of it,” cried Alyosha, unable to restrain a good-humored smile.

> Russian: — Ах, Миша, ведь это, пожалуй, как есть всё и сбудется, до последнего даже слова! — вскричал вдруг Алеша, не удержавшись и весело усмехаясь.

[¶56] “You are pleased to be sarcastic, too, Alexey Fyodorovitch.”

> Russian: — И вы в сарказмы пускаетесь, Алексей Федорович.

[¶57] “No, no, I’m joking, forgive me. I’ve something quite different in my mind. But, excuse me, who can have told you all this? You can’t have been at Katerina Ivanovna’s yourself when he was talking about you?”

> Russian: — Нет, нет, я шучу, извини. У меня совсем другое на уме. Позволь, однако: кто бы тебе мог такие подробности сообщить, и от кого бы ты мог о них слышать. Ты не мог ведь быть у Катерины Ивановны лично, когда он про тебя говорил?

[¶58] “I wasn’t there, but Dmitri Fyodorovitch was; and I heard him tell it with my own ears; if you want to know, he didn’t tell me, but I overheard him, unintentionally, of course, for I was sitting in Grushenka’s bedroom and I couldn’t go away because Dmitri Fyodorovitch was in the next room.”

> Russian: — Меня не было, зато был Дмитрий Федорович, и я слышал это своими ушами от Дмитрия же Федоровича, то есть, если хочешь, он не мне говорил, а я подслушал, разумеется поневоле, потому что у Грушеньки в ее спальне сидел и выйти не мог всё время, пока Дмитрий Федорович в следующей комнате находился.

[¶59] “Oh, yes, I’d forgotten she was a relation of yours.”

> Russian: — Ах да, я и забыл, ведь она тебе родственница...

[¶60] “A relation! That Grushenka a relation of mine!” cried Rakitin, turning crimson. “Are you mad? You’re out of your mind!”

> Russian: — Родственница? Это Грушенька-то мне родственница? — вскричал вдруг Ракитин, весь покраснев. — Да ты с ума спятил, что ли? Мозги не в порядке. — А что?

[¶61] “Why, isn’t she a relation of yours? I heard so.”

> Russian: Разве не родственница? Я так слышал...

[¶62] “Where can you have heard it? You Karamazovs brag of being an ancient, noble family, though your father used to run about playing the buffoon at other men’s tables, and was only admitted to the kitchen as a favor. I may be only a priest’s son, and dirt in the eyes of noblemen like you, but don’t insult me so lightly and wantonly. I have a sense of honor, too, Alexey Fyodorovitch, I couldn’t be a relation of Grushenka, a common harlot. I beg you to understand that!”

> Russian: — Где ты мог это слышать? Нет, вы, господа Карамазовы, каких-то великих и древних дворян из себя корчите, тогда как отец твой бегал шутом по чужим столам да при милости на кухне числился. Положим, я только поповский сын и тля пред вами, дворянами, но не оскорбляйте же меня так весело и беспутно. У меня тоже честь есть, Алексей Федорович. Я Грушеньке не могу быть родней, публичной девке, прошу понять-с!

[¶63] Rakitin was intensely irritated.

> Russian: Ракитин был в сильном раздражении.

[¶64] “Forgive me, for goodness’ sake, I had no idea ... besides ... how can you call her a harlot? Is she ... that sort of woman?” Alyosha flushed suddenly. “I tell you again, I heard that she was a relation of yours. You often go to see her, and you told me yourself you’re not her lover. I never dreamed that you of all people had such contempt for her! Does she really deserve it?”

> Russian: — Извини меня ради бога, я никак не мог предполагать, и притом какая она публичная? Разве она... такая? — покраснел вдруг Алеша. — Повторяю тебе, я так слышал, что родственница. Ты к ней часто ходишь и сам мне говорил, что ты с нею связей любви не имеешь... Вот я никогда не думал, что уж ты-то ее так презираешь! Да неужели она достойна того?

[¶65] “I may have reasons of my own for visiting her. That’s not your business. But as for relationship, your brother, or even your father, is more likely to make her yours than mine. Well, here we are. You’d better go to the kitchen. Hullo! what’s wrong, what is it? Are we late? They can’t have finished dinner so soon! Have the Karamazovs been making trouble again? No doubt they have. Here’s your father and your brother Ivan after him. They’ve broken out from the Father Superior’s. And look, Father Isidor’s shouting out something after them from the steps. And your father’s shouting and waving his arms. I expect he’s swearing. Bah, and there goes Miüsov driving away in his carriage. You see, he’s going. And there’s old Maximov running!—there must have been a row. There can’t have been any dinner. Surely they’ve not been beating the Father Superior! Or have they, perhaps, been beaten? It would serve them right!”

> Russian: — Если я ее посещаю, то на то могу иметь свои причины, ну и довольно с тебя. А насчет родства, так скорей твой братец али даже сам батюшка навяжет ее тебе, а не мне, в родню. Ну вот и дошли. Ступай-ка на кухню лучше. Ай! что тут такое, что это? Аль опоздали? Да не могли же они так скоро отобедать? Аль тут опять что Карамазовы напрокудили? Наверно так. Вот и батюшка твой, и Иван Федорович за ним. Это они от игумена вырвались. Вот отец Исидор с крыльца кричит им что-то вослед. Да и батюшка твой кричит и руками махает, верно бранится. Ба, да вон и Миусов в коляске уехал, видишь едет. Вот и Максимов-помещик бежит — да тут скандал; значит, не было обеда! Уж не прибили ли они игумена? Али их, пожалуй, прибили? Вот бы стоило!..

[¶66] There was reason for Rakitin’s exclamations. There had been a scandalous, an unprecedented scene. It had all come from the impulse of a moment.

> Russian: Ракитин восклицал не напрасно. Скандал действительно произошел, неслыханный и неожиданный. Всё произошло «по вдохновению».