---
title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Братья Карамазовы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 24 of 97
url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/24/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 24. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/24/"
---

# The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский

If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English.

> English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 24. Book III · X. Both Together · Обе вместе

Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/24/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/24/#p-N

[¶0] Alyosha left his father’s house feeling even more exhausted and dejected in spirit than when he had entered it. His mind too seemed shattered and unhinged, while he felt that he was afraid to put together the disjointed fragments and form a general idea from all the agonizing and conflicting experiences of the day. He felt something bordering upon despair, which he had never known till then. Towering like a mountain above all the rest stood the fatal, insoluble question: How would things end between his father and his brother Dmitri with this terrible woman? Now he had himself been a witness of it, he had been present and seen them face to face. Yet only his brother Dmitri could be made unhappy, terribly, completely unhappy: there was trouble awaiting him. It appeared too that there were other people concerned, far more so than Alyosha could have supposed before. There was something positively mysterious in it, too. Ivan had made a step towards him, which was what Alyosha had been long desiring. Yet now he felt for some reason that he was frightened at it. And these women? Strange to say, that morning he had set out for Katerina Ivanovna’s in the greatest embarrassment; now he felt nothing of the kind. On the contrary, he was hastening there as though expecting to find guidance from her. Yet to give her this message was obviously more difficult than before. The matter of the three thousand was decided irrevocably, and Dmitri, feeling himself dishonored and losing his last hope, might sink to any depth. He had, moreover, told him to describe to Katerina Ivanovna the scene which had just taken place with his father.

> Russian: Вышел же Алеша из дома отца в состоянии духа разбитом и подавленном еще больше, чем давеча, когда входил к отцу. Ум его был тоже как бы раздроблен и разбросан, тогда как сам он вместе с тем чувствовал, что боится соединить разбросанное и снять общую идею со всех мучительных противоречий, пережитых им в этот день. Что-то граничило почти с отчаянием, чего никогда не бывало в сердце Алеши. Надо всем стоял, как гора, главный, роковой и неразрешимый вопрос: чем кончится у отца с братом Дмитрием пред этою страшною женщиной? Теперь уж он сам был свидетелем. Он сам тут присутствовал и видел их друг пред другом. Впрочем, несчастным, вполне и страшно несчастным, мог оказаться лишь брат Дмитрий: его сторожила несомненная беда. Оказались тоже и другие люди, до которых всё это касалось и, может быть, гораздо более, чем могло казаться Алеше прежде. Выходило что-то даже загадочное. Брат Иван сделал к нему шаг, чего так давно желал Алеша, и вот сам он отчего-то чувствует теперь, что его испугал этот шаг сближения. А те женщины? Странное дело: давеча он направлялся к Катерине Ивановне в чрезвычайном смущении, теперь же не чувствовал никакого; напротив, спешил к ней сам, словно ожидая найти у ней указания. А, однако, передать ей поручение было видимо теперь тяжелее, чем давеча: дело о трех тысячах было решено окончательно, и брат Дмитрий, почувствовав теперь себя бесчестным и уже безо всякой надежды, конечно, не остановится более и ни пред каким падением. К тому же еще велел передать Катерине Ивановне и только что происшедшую у отца сцену.

[¶1] It was by now seven o’clock, and it was getting dark as Alyosha entered the very spacious and convenient house in the High Street occupied by Katerina Ivanovna. Alyosha knew that she lived with two aunts. One of them, a woman of little education, was that aunt of her half-sister Agafya Ivanovna who had looked after her in her father’s house when she came from boarding-school. The other aunt was a Moscow lady of style and consequence, though in straitened circumstances. It was said that they both gave way in everything to Katerina Ivanovna, and that she only kept them with her as chaperons. Katerina Ivanovna herself gave way to no one but her benefactress, the general’s widow, who had been kept by illness in Moscow, and to whom she was obliged to write twice a week a full account of all her doings.

> Russian: Было уже семь часов и смеркалось, когда Алеша пошел к Катерине Ивановне, занимавшей один очень просторный и удобный дом на Большой улице. Алеша знал, что она живет с двумя тетками. Одна из них приходилась, впрочем, теткой лишь сестре Агафье Ивановне; это была та бессловесная особа в доме ее отца, которая ухаживала за нею там вместе с сестрой, когда она приехала к ним туда из института. Другая же тетка была тонная и важная московская барыня, хотя и из бедных. Слышно было, что обе они подчинялись во всем Катерине Ивановне и состояли при ней единственно для этикета. Катерина же Ивановна подчинялась лишь своей благодетельнице, генеральше, оставшейся за болезнию в Москве и к которой она обязана была посылать по два письма с подробными известиями о себе каждую неделю.

[¶2] When Alyosha entered the hall and asked the maid who opened the door to him to take his name up, it was evident that they were already aware of his arrival. Possibly he had been noticed from the window. At least, Alyosha heard a noise, caught the sound of flying footsteps and rustling skirts. Two or three women, perhaps, had run out of the room.

> Russian: Когда Алеша вошел в переднюю и попросил о себе доложить отворившей ему горничной, в зале, очевидно, уже знали о его прибытии (может быть, заметили его из окна), но только Алеша вдруг услышал какой-то шум, послышались чьи-то бегущие женские шаги, шумящие платья: может быть, выбежали две или три женщины.

[¶3] Alyosha thought it strange that his arrival should cause such excitement. He was conducted however to the drawing-room at once. It was a large room, elegantly and amply furnished, not at all in provincial style. There were many sofas, lounges, settees, big and little tables. There were pictures on the walls, vases and lamps on the tables, masses of flowers, and even an aquarium in the window. It was twilight and rather dark. Alyosha made out a silk mantle thrown down on the sofa, where people had evidently just been sitting; and on a table in front of the sofa were two unfinished cups of chocolate, cakes, a glass saucer with blue raisins, and another with sweetmeats. Alyosha saw that he had interrupted visitors, and frowned. But at that instant the portière was raised, and with rapid, hurrying footsteps Katerina Ivanovna came in, holding out both hands to Alyosha with a radiant smile of delight. At the same instant a servant brought in two lighted candles and set them on the table.

> Russian: Алеше показалось странным, что он мог произвести своим прибытием такое волнение. Его, однако, тотчас же ввели в залу. Это была большая комната, уставленная элегантною и обильною мебелью, совсем не по-провинциальному. Было много диванов и кушеток, диванчиков, больших и маленьких столиков; были картины на стенах, вазы и лампы на столах, было много цветов, был даже аквариум у окна. От сумерек в комнате было несколько темновато. Алеша разглядел на диване, на котором, очевидно, сейчас сидели, брошенную шелковую мантилью, а на столе пред диваном две недопитые чашки шоколату, бисквиты, хрустальную тарелку с синим изюмом и другую с конфетами. Кого-то угощали. Алеша догадался, что попал на гостей, и поморщился. Но в тот же миг поднялась портьера и быстрыми, спешными шагами вошла Катерина Ивановна, с радостною восхищенною улыбкой протягивая обе руки Алеше. В ту же минуту служанка внесла и поставила на стол две зажженные свечи.

[¶4] “Thank God! At last you have come too! I’ve been simply praying for you all day! Sit down.”

> Russian: — Слава богу, наконец-то и вы! Я одного только вас и молила у бога весь день! Садитесь.

[¶5] Alyosha had been struck by Katerina Ivanovna’s beauty when, three weeks before, Dmitri had first brought him, at Katerina Ivanovna’s special request, to be introduced to her. There had been no conversation between them at that interview, however. Supposing Alyosha to be very shy, Katerina Ivanovna had talked all the time to Dmitri to spare him. Alyosha had been silent, but he had seen a great deal very clearly. He was struck by the imperiousness, proud ease, and self-confidence of the haughty girl. And all that was certain, Alyosha felt that he was not exaggerating it. He thought her great glowing black eyes were very fine, especially with her pale, even rather sallow, longish face. But in those eyes and in the lines of her exquisite lips there was something with which his brother might well be passionately in love, but which perhaps could not be loved for long. He expressed this thought almost plainly to Dmitri when, after the visit, his brother besought and insisted that he should not conceal his impressions on seeing his betrothed.

> Russian: Красота Катерины Ивановны еще и прежде поразила Алешу, когда брат Дмитрий, недели три тому назад, привозил его к ней в первый раз представить и познакомить, по собственному чрезвычайному желанию Катерины Ивановны. Разговор между ними в то свидание, впрочем, не завязался. Полагая, что Алеша очень сконфузился, Катерина Ивановна как бы щадила его и всё время проговорила в тот раз с Дмитрием Федоровичем. Алеша молчал, но многое очень хорошо разглядел. Его поразила властность, гордая развязность, самоуверенность надменной девушки. И всё это было несомненно. Алеша чувствовал, что он не преувеличивает. Он нашел, что большие черные горящие глаза ее прекрасны и особенно идут к ее бледному, даже несколько бледно-желтому продолговатому лицу. Но в этих глазах, равно как и в очертании прелестных губ, было нечто такое, во что, конечно, можно было брату его влюбиться ужасно, но что, может быть, нельзя было долго любить. Он почти прямо высказал свою мысль Дмитрию, когда тот после визита пристал к нему, умоляя его не утаить, какое он вынес впечатление, повидав его невесту.

[¶6] “You’ll be happy with her, but perhaps—not tranquilly happy.”

> Russian: — Ты будешь с нею счастлив, но, может быть... неспокойно счастлив.

[¶7] “Quite so, brother. Such people remain always the same. They don’t yield to fate. So you think I shan’t love her for ever.”

> Russian: — То-то брат, такие такими и остаются, они не смиряются пред судьбой. Так ты думаешь, что я не буду ее вечно любить?

[¶8] “No; perhaps you will love her for ever. But perhaps you won’t always be happy with her.”

> Russian: — Нет, может быть, ты будешь ее вечно любить, но, может быть, не будешь с нею всегда счастлив...

[¶9] Alyosha had given his opinion at the time, blushing, and angry with himself for having yielded to his brother’s entreaties and put such “foolish” ideas into words. For his opinion had struck him as awfully foolish immediately after he had uttered it. He felt ashamed too of having given so confident an opinion about a woman. It was with the more amazement that he felt now, at the first glance at Katerina Ivanovna as she ran in to him, that he had perhaps been utterly mistaken. This time her face was beaming with spontaneous good-natured kindliness, and direct warm-hearted sincerity. The “pride and haughtiness,” which had struck Alyosha so much before, was only betrayed now in a frank, generous energy and a sort of bright, strong faith in herself. Alyosha realized at the first glance, at the first word, that all the tragedy of her position in relation to the man she loved so dearly was no secret to her; that she perhaps already knew everything, positively everything. And yet, in spite of that, there was such brightness in her face, such faith in the future. Alyosha felt at once that he had gravely wronged her in his thoughts. He was conquered and captivated immediately. Besides all this, he noticed at her first words that she was in great excitement, an excitement perhaps quite exceptional and almost approaching ecstasy.

> Russian: Алеша произнес тогда свое мнение, краснея и досадуя на себя, что, поддавшись просьбам брата, высказал такие «глупые» мысли. Потому что ему самому его мнение показалось ужасно как глупым тотчас же, как он его высказал. Да и стыдно стало ему высказывать так властно мнение о женщине. Тем с большим изумлением почувствовал он теперь при первом взгляде на выбежавшую к нему Катерину Ивановну, что, может быть, тогда он очень ошибся. В этот раз лицо ее сияло неподдельною простодушною добротой, прямою и пылкою искренностью. Изо всей прежней «гордости и надменности», столь поразивших тогда Алешу, замечалась теперь лишь одна смелая, благородная энергия и какая-то ясная, могучая вера в себя. Алеша понял с первого взгляда на нее, с первых слов, что весь трагизм ее положения относительно столь любимого ею человека для нее вовсе не тайна, что она, может быть, уже знает всё, решительно всё. И однако же, несмотря на то, было столько света в лице ее, столько веры в будущее. Алеша почувствовал себя пред нею вдруг серьезно и умышленно виноватым. Он был побежден и привлечен сразу. Кроме всего этого, он заметил с первых же слов ее, что она в каком-то сильном возбуждении, может быть очень в ней необычайном, — возбуждении, похожем почти даже на какой-то восторг.

[¶10] “I was so eager to see you, because I can learn from you the whole truth—from you and no one else.”

> Russian: — Я потому так ждала вас, что от вас от одного могу теперь узнать всю правду — ни от кого больше!

[¶11] “I have come,” muttered Alyosha confusedly, “I—he sent me.”

> Russian: — Я пришел... — пробормотал Алеша, путаясь, — я... он послал меня...

[¶12] “Ah, he sent you! I foresaw that. Now I know everything—everything!” cried Katerina Ivanovna, her eyes flashing. “Wait a moment, Alexey Fyodorovitch, I’ll tell you why I’ve been so longing to see you. You see, I know perhaps far more than you do yourself, and there’s no need for you to tell me anything. I’ll tell you what I want from you. I want to know your own last impression of him. I want you to tell me most directly, plainly, coarsely even (oh, as coarsely as you like!), what you thought of him just now and of his position after your meeting with him to-day. That will perhaps be better than if I had a personal explanation with him, as he does not want to come to me. Do you understand what I want from you? Now, tell me simply, tell me every word of the message he sent you with (I knew he would send you).”

> Russian: — А, он послал вас, ну так я и предчувствовала. Теперь всё знаю, всё! — воскликнула Катерина Ивановна с засверкавшими вдруг глазами. — Постойте, Алексей Федорович, я вам заранее скажу, зачем я вас так ожидала. Видите, я, может быть, гораздо более знаю, чем даже вы сами; мне не известий от вас нужно. Мне вот что от вас нужно: мне надо знать ваше собственное, личное последнее впечатление о нем, мне нужно, чтобы вы мне рассказали в самом прямом, неприкрашенном, в грубом даже (о, во сколько хотите грубом!) виде — как вы сами смотрите на него сейчас и на его положение после вашей с ним встречи сегодня? Это будет, может быть, лучше, чем если б я сама, к которой он не хочет больше ходить, объяснилась с ним лично. Поняли вы, чего я от вас хочу? Теперь с чем же он вас послал ко мне (я так и знала, что он вас пошлет!) — говорите просто, самое последнее слово говорите!..

[¶13] “He told me to give you his compliments—and to say that he would never come again—but to give you his compliments.”

> Russian: — Он приказал вам... кланяться, и что больше не придет никогда... а вам кланяться.

[¶14] “His compliments? Was that what he said—his own expression?”

> Russian: — Кланяться? Он так и сказал, так и выразился?

[¶15] “Yes.”

> Russian: — Да.

[¶16] “Accidentally perhaps he made a mistake in the word, perhaps he did not use the right word?”

> Russian: — Мельком, может быть, нечаянно, ошибся в слове, не то слово поставил, какое надо?

[¶17] “No; he told me precisely to repeat that word. He begged me two or three times not to forget to say so.”

> Russian: — Нет, он велел именно, чтоб я передал это слово: «кланяться». Просил раза три, чтоб я не забыл передать.

[¶18] Katerina Ivanovna flushed hotly.

> Russian: Катерина Ивановна вспыхнула.

[¶19] “Help me now, Alexey Fyodorovitch. Now I really need your help. I’ll tell you what I think, and you must simply say whether it’s right or not. Listen! If he had sent me his compliments in passing, without insisting on your repeating the words, without emphasizing them, that would be the end of everything! But if he particularly insisted on those words, if he particularly told you not to forget to repeat them to me, then perhaps he was in excitement, beside himself. He had made his decision and was frightened at it. He wasn’t walking away from me with a resolute step, but leaping headlong. The emphasis on that phrase may have been simply bravado.”

> Russian: — Помогите мне теперь, Алексей Федорович, теперь-то мне и нужна ваша помощь: я вам скажу мою мысль, а вы мне только скажите на нее, верно или нет я думаю. Слушайте, если б он велел мне кланяться мельком, не настаивая на передаче слова, не подчеркивая слова, то это было бы всё... Тут был бы конец! Но если он особенно настаивал на этом слове, если особенно поручал вам не забыть передать мне этот поклон, — то, стало быть, он был в возбуждении, вне себя, может быть? Решился и решения своего испугался! Не ушел от меня твердым шагом, а полетел с горы. Подчеркивание этого слова может означать одну браваду...

[¶20] “Yes, yes!” cried Alyosha warmly. “I believe that is it.”

> Russian: — Так, так! — горячо подтвердил Алеша, — мне самому так теперь кажется.

[¶21] “And, if so, he’s not altogether lost. I can still save him. Stay! Did he not tell you anything about money—about three thousand roubles?”

> Russian: — А коли так, то он еще не погиб! Он только в отчаянии, но я еще могу спасти его. Стойте: не передавал ли он вам что-нибудь о деньгах, о трех тысячах?

[¶22] “He did speak about it, and it’s that more than anything that’s crushing him. He said he had lost his honor and that nothing matters now,” Alyosha answered warmly, feeling a rush of hope in his heart and believing that there really might be a way of escape and salvation for his brother. “But do you know about the money?” he added, and suddenly broke off.

> Russian: — Не только говорил, но это, может быть, всего сильнее убивало его. Он говорил, что лишен теперь чести и что теперь уже всё равно, — с жаром ответил Алеша, чувствуя всем сердцем своим, как надежда вливается в его сердце и что в самом деле, может быть, есть выход и спасение для его брата. — Но разве вы... про эти деньги знаете? — прибавил он и вдруг осекся.

[¶23] “I’ve known of it a long time; I telegraphed to Moscow to inquire, and heard long ago that the money had not arrived. He hadn’t sent the money, but I said nothing. Last week I learnt that he was still in need of money. My only object in all this was that he should know to whom to turn, and who was his true friend. No, he won’t recognize that I am his truest friend; he won’t know me, and looks on me merely as a woman. I’ve been tormented all the week, trying to think how to prevent him from being ashamed to face me because he spent that three thousand. Let him feel ashamed of himself, let him be ashamed of other people’s knowing, but not of my knowing. He can tell God everything without shame. Why is it he still does not understand how much I am ready to bear for his sake? Why, why doesn’t he know me? How dare he not know me after all that has happened? I want to save him for ever. Let him forget me as his betrothed. And here he fears that he is dishonored in my eyes. Why, he wasn’t afraid to be open with you, Alexey Fyodorovitch. How is it that I don’t deserve the same?”

> Russian: — Давно знаю, и знаю наверно. Я в Москве телеграммой спрашивала и давно знаю, что деньги не получены. Он деньги не послал, но я молчала. В последнюю неделю я узнала, как ему были и еще нужны деньги... Я поставила во всем этом одну только цель: чтоб он знал, к кому воротиться и кто его самый верный друг. Нет, он не хочет верить, что я ему самый верный друг, не захотел узнать меня, он смотрит на меня только как на женщину. Меня всю неделю мучила страшная забота: как бы сделать, чтоб он не постыдился предо мной этой растраты трех тысяч? То есть пусть стыдится и всех и себя самого, но пусть меня не стыдится. Ведь богу он говорит же всё, не стыдясь. Зачем же не знает до сих пор, сколько я могу для него вынести? Зачем, зачем не знает меня, как он смеет не знать меня после всего, что было? Я хочу его спасти навеки. Пусть он забудет меня как свою невесту! И вот он боится предо мной за честь свою! Ведь вам же, Алексей Федорович, он не побоялся открыться? Отчего я до сих пор не заслужила того же?

[¶24] The last words she uttered in tears. Tears gushed from her eyes.

> Russian: Последние слова она произнесла в слезах; слезы брызнули из ее глаз.

[¶25] “I must tell you,” Alyosha began, his voice trembling too, “what happened just now between him and my father.”

> Russian: — Я должен вам сообщить, — произнес тоже дрожащим голосом Алеша, — о том, что сейчас было у него с отцом.

[¶26] And he described the whole scene, how Dmitri had sent him to get the money, how he had broken in, knocked his father down, and after that had again specially and emphatically begged him to take his compliments and farewell. “He went to that woman,” Alyosha added softly.

> Russian: — И он рассказал всю сцену, рассказал, что был послан за деньгами, что тот ворвался, избил отца и после того особенно и настоятельно еще раз подтвердил ему, Алеше, идти «кланяться»... — Он пошел к этой женщине... — тихо прибавил Алеша.

[¶27] “And do you suppose that I can’t put up with that woman? Does he think I can’t? But he won’t marry her,” she suddenly laughed nervously. “Could such a passion last for ever in a Karamazov? It’s passion, not love. He won’t marry her because she won’t marry him.” Again Katerina Ivanovna laughed strangely.

> Russian: — А вы думаете, что я эту женщину не перенесу? Он думает, что я не перенесу? Но он на ней не женится, — нервно рассмеялась она вдруг, — разве Карамазов может гореть такою страстью вечно? Это страсть, а не любовь. Он не женится, потому что она и не выйдет за него... — опять странно усмехнулась вдруг Катерина Ивановна.

[¶28] “He may marry her,” said Alyosha mournfully, looking down.

> Russian: — Он, может быть, женится, — грустно проговорил Алеша, потупив глаза.

[¶29] “He won’t marry her, I tell you. That girl is an angel. Do you know that? Do you know that?” Katerina Ivanovna exclaimed suddenly with extraordinary warmth. “She is one of the most fantastic of fantastic creatures. I know how bewitching she is, but I know too that she is kind, firm and noble. Why do you look at me like that, Alexey Fyodorovitch? Perhaps you are wondering at my words, perhaps you don’t believe me? Agrafena Alexandrovna, my angel!” she cried suddenly to some one, peeping into the next room, “come in to us. This is a friend. This is Alyosha. He knows all about our affairs. Show yourself to him.”

> Russian: — Он не женится, говорю вам! Эта девушка — это ангел, знаете вы это? Знаете вы это! — воскликнула вдруг с необыкновенным жаром Катерина Ивановна. — Это самое фантастическое из фантастических созданий! Я знаю, как она обольстительна, но я знаю, как она и добра, тверда, благородна. Чего вы смотрите так на меня, Алексей Федорович? Может быть, удивляетесь моим словам, может быть, не верите мне? Аграфена Александровна, ангел мой! — крикнула она вдруг кому-то, смотря в другую комнату, — подите к нам, это милый человек, это Алеша, он про наши дела всё знает, покажитесь ему!

[¶30] “I’ve only been waiting behind the curtain for you to call me,” said a soft, one might even say sugary, feminine voice.

> Russian: — А я только и ждала за занавеской, что вы позовете, — произнес нежный, несколько слащавый даже, женский голос.

[¶31] The portière was raised and Grushenka herself, smiling and beaming, came up to the table. A violent revulsion passed over Alyosha. He fixed his eyes on her and could not take them off. Here she was, that awful woman, the “beast,” as Ivan had called her half an hour before. And yet one would have thought the creature standing before him most simple and ordinary, a good-natured, kind woman, handsome certainly, but so like other handsome ordinary women! It is true she was very, very good-looking with that Russian beauty so passionately loved by many men. She was a rather tall woman, though a little shorter than Katerina Ivanovna, who was exceptionally tall. She had a full figure, with soft, as it were, noiseless, movements, softened to a peculiar over-sweetness, like her voice. She moved, not like Katerina Ivanovna, with a vigorous, bold step, but noiselessly. Her feet made absolutely no sound on the floor. She sank softly into a low chair, softly rustling her sumptuous black silk dress, and delicately nestling her milk-white neck and broad shoulders in a costly cashmere shawl. She was twenty-two years old, and her face looked exactly that age. She was very white in the face, with a pale pink tint on her cheeks. The modeling of her face might be said to be too broad, and the lower jaw was set a trifle forward. Her upper lip was thin, but the slightly prominent lower lip was at least twice as full, and looked pouting. But her magnificent, abundant dark brown hair, her sable-colored eyebrows and charming gray-blue eyes with their long lashes would have made the most indifferent person, meeting her casually in a crowd in the street, stop at the sight of her face and remember it long after. What struck Alyosha most in that face was its expression of childlike good nature. There was a childlike look in her eyes, a look of childish delight. She came up to the table, beaming with delight and seeming to expect something with childish, impatient, and confiding curiosity. The light in her eyes gladdened the soul—Alyosha felt that. There was something else in her which he could not understand, or would not have been able to define, and which yet perhaps unconsciously affected him. It was that softness, that voluptuousness of her bodily movements, that catlike noiselessness. Yet it was a vigorous, ample body. Under the shawl could be seen full broad shoulders, a high, still quite girlish bosom. Her figure suggested the lines of the Venus of Milo, though already in somewhat exaggerated proportions. That could be divined. Connoisseurs of Russian beauty could have foretold with certainty that this fresh, still youthful beauty would lose its harmony by the age of thirty, would “spread”; that the face would become puffy, and that wrinkles would very soon appear upon her forehead and round the eyes; the complexion would grow coarse and red perhaps—in fact, that it was the beauty of the moment, the fleeting beauty which is so often met with in Russian women. Alyosha, of course, did not think of this; but though he was fascinated, yet he wondered with an unpleasant sensation, and as it were regretfully, why she drawled in that way and could not speak naturally. She did so evidently feeling there was a charm in the exaggerated, honeyed modulation of the syllables. It was, of course, only a bad, underbred habit that showed bad education and a false idea of good manners. And yet this intonation and manner of speaking impressed Alyosha as almost incredibly incongruous with the childishly simple and happy expression of her face, the soft, babyish joy in her eyes. Katerina Ivanovna at once made her sit down in an arm-chair facing Alyosha, and ecstatically kissed her several times on her smiling lips. She seemed quite in love with her.

> Russian: Поднялась портьера, и... сама Грушенька, смеясь и радуясь, подошла к столу. В Алеше как будто что передернулось. Он приковался к ней взглядом, глаз отвести не мог. Вот она, эта ужасная женщина — «зверь», как полчаса назад вырвалось про нее у брата Ивана. И однако же, пред ним стояло, казалось бы, самое обыкновенное и простое существо на взгляд, — добрая, милая женщина, положим красивая, но так похожая на всех других красивых, но «обыкновенных» женщин! Правда, хороша она была очень, очень даже, — русская красота, так многими до страсти любимая. Это была довольно высокого роста женщина, несколько пониже, однако, Катерины Ивановны (та была уже совсем высокого роста), полная, с мягкими, как бы неслышными даже движениями тела, как бы тоже изнеженными до какой-то особенной слащавой выделки, как и голос ее. Она подошла не как Катерина Ивановна — мощною бодрою походкой; напротив, неслышно. Ноги ее на полу совсем не было слышно. Мягко опустилась она в кресло, мягко прошумев своим пышным черным шелковым платьем и изнеженно кутая свою белую как кипень полную шею и широкие плечи в дорогую черную шерстяную шаль. Ей было двадцать два года, и лицо ее выражало точь-в-точь этот возраст. Она была очень бела лицом, с высоким бледно-розовым оттенком румянца. Очертание лица ее было как бы слишком широко, а нижняя челюсть выходила даже капельку вперед. Верхняя губа была тонка, а нижняя, несколько выдавшаяся, была вдвое полнее и как бы припухла. Но чудеснейшие, обильнейшие темно-русые волосы, темные соболиные брови и прелестные серо-голубые глаза с длинными ресницами заставили бы непременно самого равнодушного и рассеянного человека, даже где-нибудь в толпе, на гулянье, в давке, вдруг остановиться пред этим лицом и надолго запомнить его. Алешу поразило всего более в этом лице его детское, простодушное выражение. Она глядела как дитя, радовалась чему-то как дитя, она именно подошла к столу, «радуясь» и как бы сейчас чего-то ожидая с самым детским нетерпеливым и доверчивым любопытством. Взгляд ее веселил душу — Алеша это почувствовал. Было и еще что-то в ней, о чем он не мог или не сумел бы дать отчет, но что, может быть, и ему сказалось бессознательно, именно опять-таки эта мягкость, нежность движений тела, эта кошачья неслышность этих движений. И однако ж, это было мощное и обильное тело. Под шалью сказывались широкие полные плечи, высокая, еще совсем юношеская грудь. Это тело, может быть, обещало формы Венеры Милосской, хотя непременно и теперь уже в несколько утрированной пропорции, — это предчувствовалось. Знатоки русской женской красоты могли бы безошибочно предсказать, глядя на Грушеньку, что эта свежая, еще юношеская красота к тридцати годам потеряет гармонию, расплывется, самое лицо обрюзгнет, около глаз и на лбу чрезвычайно быстро появятся морщиночки, цвет лица огрубеет, побагровеет может быть, — одним словом, красота на мгновение, красота летучая, которая так часто встречается именно у русской женщины. Алеша, разумеется, не думал об этом, но, хоть и очарованный, он, с неприятным каким-то ощущением и как бы жалея, спрашивал себя: зачем это она так тянет слова и не может говорить натурально? Она делала это, очевидно находя в этом растягивании и в усиленно слащавом оттенении слогов и звуков красоту. Это была, конечно, лишь дурная привычка дурного тона, свидетельствовавшая о низком воспитании, о пошло усвоенном с детства понимании приличного. И однако же, этот выговор и интонация слов представлялись Алеше почти невозможным каким-то противоречием этому детски простодушному и радостному выражению лица, этому тихому, счастливому, как у младенца, сиянию глаз! Катерина Ивановна мигом усадила ее в кресло против Алеши и с восторгом поцеловала ее несколько раз в ее смеющиеся губки. Она точно была влюблена в нее.

[¶32] “This is the first time we’ve met, Alexey Fyodorovitch,” she said rapturously. “I wanted to know her, to see her. I wanted to go to her, but I’d no sooner expressed the wish than she came to me. I knew we should settle everything together—everything. My heart told me so—I was begged not to take the step, but I foresaw it would be a way out of the difficulty, and I was not mistaken. Grushenka has explained everything to me, told me all she means to do. She flew here like an angel of goodness and brought us peace and joy.”

> Russian: — Мы в первый раз видимся, Алексей Федорович, — проговорила она в упоении,— я захотела узнать ее, увидать ее, я хотела идти к ней, но она по первому желанию моему пришла сама. Я так и знала, что мы с ней всё решим, всё! Так сердце предчувствовало... Меня упрашивали оставить этот шаг, но я предчувствовала исход и не ошиблась. Грушенька всё разъяснила мне, все свои намерения; она, как ангел добрый, слетела сюда и принесла покой и радость...

[¶33] “You did not disdain me, sweet, excellent young lady,” drawled Grushenka in her sing-song voice, still with the same charming smile of delight.

> Russian: — Не погнушались мной, милая, достойная барышня, — нараспев протянула Грушенька всё с того же милою, радостной улыбкой.

[¶34] “Don’t dare to speak to me like that, you sorceress, you witch! Disdain you! Here, I must kiss your lower lip once more. It looks as though it were swollen, and now it will be more so, and more and more. Look how she laughs, Alexey Fyodorovitch! It does one’s heart good to see the angel.”

> Russian: — И не смейте говорить мне такие слова, обаятельница, волшебница! Вами-то гнушаться? Вот я нижнюю губку вашу еще раз поцелую. Она у вас точно припухла, так вот чтоб она еще больше припухла, я еще, еще... Посмотрите, как она смеется, Алексей Федорович, сердце веселится, глядя на этого ангела...

[¶35] Alyosha flushed, and faint, imperceptible shivers kept running down him.

> Russian: — Алеша краснел и дрожал незаметною малою дрожью.

[¶36] “You make so much of me, dear young lady, and perhaps I am not at all worthy of your kindness.”

> Russian: — Нежите вы меня, милая барышня, а я, может, и вовсе не стою ласки вашей.

[¶37] “Not worthy! She’s not worthy of it!” Katerina Ivanovna cried again with the same warmth. “You know, Alexey Fyodorovitch, we’re fanciful, we’re self-willed, but proudest of the proud in our little heart. We’re noble, we’re generous, Alexey Fyodorovitch, let me tell you. We have only been unfortunate. We were too ready to make every sacrifice for an unworthy, perhaps, or fickle man. There was one man—one, an officer too, we loved him, we sacrificed everything to him. That was long ago, five years ago, and he has forgotten us, he has married. Now he is a widower, he has written, he is coming here, and, do you know, we’ve loved him, none but him, all this time, and we’ve loved him all our life! He will come, and Grushenka will be happy again. For the last five years she’s been wretched. But who can reproach her, who can boast of her favor? Only that bedridden old merchant, but he is more like her father, her friend, her protector. He found her then in despair, in agony, deserted by the man she loved. She was ready to drown herself then, but the old merchant saved her—saved her!”

> Russian: — Не стоит! Она-то этого не стоит! — воскликнула опять с тем же жаром Катерина Ивановна, — знайте, Алексей Федорович, что мы фантастическая головка, что мы своевольное, но гордое-прегордое сердечко! Мы благородны, Алексей Федорович, мы великодушны, знаете ли вы это? Мы были лишь несчастны. Мы слишком скоро готовы были принести всякую жертву недостойному, может быть, или легкомысленному человеку. Был один, один тоже офицер, мы его полюбили, мы ему всё принесли, давно это было, пять лет назад, а он нас забыл, он женился. Теперь он овдовел, писал, он едет сюда, — и знайте, что мы одного его, одного его только любим до сих пор и любили всю жизнь! Он приедет, и Грушенька опять будет счастлива, а все пять лет эти она была несчастна. Но кто же попрекнет ее, кто может похвалиться ее благосклонностью! Один этот старик безногий, купец, — но он был скорей нашим отцом, другом нашим, сберегателем. Он застал нас тогда в отчаянии, в муках, оставленную тем, кого мы так любили... да ведь она утопиться тогда хотела, ведь старик этот спас ее, спас ее!

[¶38] “You defend me very kindly, dear young lady. You are in a great hurry about everything,” Grushenka drawled again.

> Russian: — Очень уж вы защищаете меня, милая, барышня, очень уж вы во всем поспешаете,— протянула опять Грушенька.

[¶39] “Defend you! Is it for me to defend you? Should I dare to defend you? Grushenka, angel, give me your hand. Look at that charming soft little hand, Alexey Fyodorovitch! Look at it! It has brought me happiness and has lifted me up, and I’m going to kiss it, outside and inside, here, here, here!”

> Russian: — Защищаю? Да нам ли защищать, да еще смеем ли мы тут защищать? Грушенька, ангел, дайте мне вашу ручку, посмотрите на эту пухленькую, маленькую, прелестную ручку, Алексей Федорович; видите ли вы ее, она мне счастье принесла и воскресила меня, и я вот целовать ее сейчас буду, и сверху и в ладошку, вот, вот и вот!

[¶40] And three times she kissed the certainly charming, though rather fat, hand of Grushenka in a sort of rapture. She held out her hand with a charming musical, nervous little laugh, watched the “sweet young lady,” and obviously liked having her hand kissed.

> Russian: — И она три раза как бы в упоении поцеловала действительно прелестную, слишком, может быть, пухлую ручку Грушеньки. Та же, протянув эту ручку, с нервным, звонким прелестным смешком следила за «милою барышней», и ей видимо было приятно, что ее ручку так целуют.

[¶41] “Perhaps there’s rather too much rapture,” thought Alyosha. He blushed. He felt a peculiar uneasiness at heart the whole time.

> Russian: «Может быть, слишком уж много восторга», — мелькнуло в голове Алеши. Он покраснел. Сердце его было всё время как-то особенно неспокойно.

[¶42] “You won’t make me blush, dear young lady, kissing my hand like this before Alexey Fyodorovitch.”

> Russian: — Не устыдите ведь вы меня, милая барышня, что ручку мою при Алексее Федоровиче так целовали.

[¶43] “Do you think I meant to make you blush?” said Katerina Ivanovna, somewhat surprised. “Ah, my dear, how little you understand me!”

> Russian: — Да разве я вас тем устыдить хотела? — промолвила несколько удивленно Катерина Ивановна, — ах, милая, как вы меня дурно понимаете!

[¶44] “Yes, and you too perhaps quite misunderstand me, dear young lady. Maybe I’m not so good as I seem to you. I’ve a bad heart; I will have my own way. I fascinated poor Dmitri Fyodorovitch that day simply for fun.”

> Russian: — Да вы-то меня, может, тоже не так совсем понимаете, милая барышня, я, может, гораздо дурнее того, чем у вас на виду. Я сердцем дурная, я своевольная. Я Дмитрия Федоровича, бедного, из-за насмешки одной тогда заполонила.

[¶45] “But now you’ll save him. You’ve given me your word. You’ll explain it all to him. You’ll break to him that you have long loved another man, who is now offering you his hand.”

> Russian: — Но ведь теперь вы же его и спасете. Вы дали слово. Вы вразумите его, вы откроете ему, что любите другого, давно, и который теперь вам руку свою предлагает...

[¶46] “Oh, no! I didn’t give you my word to do that. It was you kept talking about that. I didn’t give you my word.”

> Russian: — Ах нет, я вам не давала такого слова. Вы это сами мне всё говорили, а я не давала.

[¶47] “Then I didn’t quite understand you,” said Katerina Ivanovna slowly, turning a little pale. “You promised—”

> Russian: — Я вас не так, стало быть, поняла, — тихо и как бы капельку побледнев, проговорила Катерина Ивановна. — Вы обещали...

[¶48] “Oh, no, angel lady, I’ve promised nothing,” Grushenka interrupted softly and evenly, still with the same gay and simple expression. “You see at once, dear young lady, what a willful wretch I am compared with you. If I want to do a thing I do it. I may have made you some promise just now. But now again I’m thinking: I may take to Mitya again. I liked him very much once—liked him for almost a whole hour. Now maybe I shall go and tell him to stay with me from this day forward. You see, I’m so changeable.”

> Russian: — Ах нет, ангел-барышня, ничего я вам не обещала, — тихо и ровно всё с тем же веселым и невинным выражением перебила Грушенька. — Вот и видно сейчас, достойная барышня, какая я пред вами скверная и самовластная. Мне что захочется, так я так и поступлю. Давеча я, может, вам и пообещала что, а вот сейчас опять думаю: вдруг он опять мне понравится, Митя-то, — раз уж мне ведь он очень понравился, целый час почти даже нравился. Вот я, может быть, пойду да и скажу ему сейчас, чтоб он у меня с сего же дня остался... Вот я какая непостоянная...

[¶49] “Just now you said—something quite different,” Katerina Ivanovna whispered faintly.

> Russian: — Давеча вы говорили... совсем не то... — едва проговорила Катерина Ивановна.

[¶50] “Ah, just now! But, you know. I’m such a soft-hearted, silly creature. Only think what he’s gone through on my account! What if when I go home I feel sorry for him? What then?”

> Russian: — Ах, давеча! А ведь я сердцем нежная, глупая. Ведь подумать только, что он из-за меня перенес! А вдруг домой приду да и пожалею его — тогда что?

[¶51] “I never expected—”

> Russian: — Я не ожидала...

[¶52] “Ah, young lady, how good and generous you are compared with me! Now perhaps you won’t care for a silly creature like me, now you know my character. Give me your sweet little hand, angelic lady,” she said tenderly, and with a sort of reverence took Katerina Ivanovna’s hand.

> Russian: — Эх, барышня, какая вы предо мной добрая, благородная выходите. Вот вы теперь, пожалуй, меня, этакую дуру, и разлюбите за мой характер. Дайте мне вашу милую ручку, ангел-барышня, — нежно попросила она и как бы с благоговением взяла ручку Катерины Ивановны.

[¶53] “Here, dear young lady, I’ll take your hand and kiss it as you did mine. You kissed mine three times, but I ought to kiss yours three hundred times to be even with you. Well, but let that pass. And then it shall be as God wills. Perhaps I shall be your slave entirely and want to do your bidding like a slave. Let it be as God wills, without any agreements and promises. What a sweet hand—what a sweet hand you have! You sweet young lady, you incredible beauty!”

> Russian: — Вот я, милая барышня, вашу ручку возьму и так же, как вы мне, поцелую. Вы мне три раза поцеловали, а мне бы вам надо триста раз за это поцеловать, чтобы сквитаться. Да так уж и быть, а затем пусть как бог пошлет; может, я вам полная раба буду и во всем пожелаю вам рабски угодить. Как бог положит, пусть так оно и будет безо всяких между собой сговоров и обещаний. Ручка-то, ручка-то у вас милая, ручка-то! Барышня вы милая, раскрасавица вы моя невозможная!

[¶54] She slowly raised the hands to her lips, with the strange object indeed of “being even” with her in kisses.

> Russian: Она тихо понесла эту ручку к губам своим, правда, с странною целью: «сквитаться» поцелуями.

[¶55] Katerina Ivanovna did not take her hand away. She listened with timid hope to the last words, though Grushenka’s promise to do her bidding like a slave was very strangely expressed. She looked intently into her eyes; she still saw in those eyes the same simple-hearted, confiding expression, the same bright gayety.

> Russian: Катерина Ивановна не отняла руки: она с робкою надеждой выслушала последнее, хотя тоже очень странно выраженное обещание Грушеньки «рабски» угодить ей; она напряженно смотрела ей в глаза: она видела в этих глазах всё то же простодушное, доверчивое выражение, всё ту же ясную веселость...

[¶56] “She’s perhaps too naïve,” thought Katerina Ivanovna, with a gleam of hope.

> Russian: «Она, может быть, слишком наивна!» — промелькнуло надеждой в сердце Катерины Ивановны.

[¶57] Grushenka meanwhile seemed enthusiastic over the “sweet hand.” She raised it deliberately to her lips. But she held it for two or three minutes near her lips, as though reconsidering something.

> Russian: Грушенька меж тем как бы в восхищении от «милой ручки» медленно поднимала ее к губам своим. Но у самых губ она вдруг ручку задержала на два, на три мгновения, как бы раздумывая о чем-то.

[¶58] “Do you know, angel lady,” she suddenly drawled in an even more soft and sugary voice, “do you know, after all, I think I won’t kiss your hand?” And she laughed a little merry laugh.

> Russian: — А знаете что, ангел-барышня, — вдруг протянула она самым уже нежным и слащавейшим голоском, — знаете что, возьму я да вашу ручку и не поцелую. — И она засмеялась маленьким развеселым смешком.

[¶59] “As you please. What’s the matter with you?” said Katerina Ivanovna, starting suddenly.

> Russian: — Как хотите... Что с вами? — вздрогнула вдруг Катерина Ивановна.

[¶60] “So that you may be left to remember that you kissed my hand, but I didn’t kiss yours.”

> Russian: — А так и оставайтесь с тем на память, что вы-то у меня ручку целовали, а я у вас нет.

[¶61] There was a sudden gleam in her eyes. She looked with awful intentness at Katerina Ivanovna.

> Russian: — Что-то сверкнуло вдруг в ее глазах. Она ужасно пристально глядела на Катерину Ивановну.

[¶62] “Insolent creature!” cried Katerina Ivanovna, as though suddenly grasping something. She flushed all over and leapt up from her seat.

> Russian: — Наглая! — проговорила вдруг Катерина Ивановна, как бы вдруг что-то поняв, вся вспыхнула и вскочила с места.

[¶63] Grushenka too got up, but without haste.

> Russian: Не спеша поднялась и Грушенька.

[¶64] “So I shall tell Mitya how you kissed my hand, but I didn’t kiss yours at all. And how he will laugh!”

> Russian: — Так я и Мите сейчас перескажу, как вы мне целовали ручку, а я-то у вас совсем нет. А уж как он будет смеяться!

[¶65] “Vile slut! Go away!” “Ah, for shame, young lady! Ah, for shame! That’s unbecoming for you, dear young lady, a word like that.”

> Russian: — Мерзавка, вон! — Ах как стыдно, барышня, ах как стыдно, это вам даже и непристойно совсем, такие слова, милая барышня.

[¶66] “Go away! You’re a creature for sale!” screamed Katerina Ivanovna. Every feature was working in her utterly distorted face.

> Russian: — Вон, продажная тварь! — завопила Катерина Ивановна. Всякая черточка дрожала в ее совсем исказившемся лице.

[¶67] “For sale indeed! You used to visit gentlemen in the dusk for money once; you brought your beauty for sale. You see, I know.”

> Russian: — Ну уж и продажная. Сами вы девицей к кавалерам за деньгами в сумерки хаживали, свою красоту продавать приносили, ведь я же знаю.

[¶68] Katerina Ivanovna shrieked, and would have rushed at her, but Alyosha held her with all his strength.

> Russian: Катерина Ивановна вскрикнула и бросилась было на нее, но ее удержал всею силой Алеша:

[¶69] “Not a step, not a word! Don’t speak, don’t answer her. She’ll go away—she’ll go at once.”

> Russian: — Ни шагу, ни слова! Не говорите, не отвечайте ничего, она уйдет, сейчас уйдет!

[¶70] At that instant Katerina Ivanovna’s two aunts ran in at her cry, and with them a maid-servant. All hurried to her.

> Russian: В это мгновение в комнату вбежали на крик обе родственницы Катерины Ивановны, вбежала и горничная. Все бросились к ней.

[¶71] “I will go away,” said Grushenka, taking up her mantle from the sofa. “Alyosha, darling, see me home!”

> Russian: — И уйду, — проговорила Грушенька, подхватив с дивана мантилью. — Алеша, милый, проводи-ка меня!

[¶72] “Go away—go away, make haste!” cried Alyosha, clasping his hands imploringly.

> Russian: — Уйдите, уйдите поскорей! — сложил пред нею, умоляя, руки Алеша.

[¶73] “Dear little Alyosha, see me home! I’ve got a pretty little story to tell you on the way. I got up this scene for your benefit, Alyosha. See me home, dear, you’ll be glad of it afterwards.”

> Russian: — Милый Алешенька, проводи! Я тебе дорогой хорошенькое-хорошенькое одно словцо скажу! Я это для тебя, Алешенька, сцену проделала. Проводи, голубчик, после понравится.

[¶74] Alyosha turned away, wringing his hands. Grushenka ran out of the house, laughing musically.

> Russian: Алеша отвернулся, ломая руки. Грушенька, звонко смеясь, выбежала из дома.

[¶75] Katerina Ivanovna went into a fit of hysterics. She sobbed, and was shaken with convulsions. Every one fussed round her.

> Russian: С Катериной Ивановной сделался припадок. Она рыдала, спазмы душили ее. Все около нее суетились.

[¶76] “I warned you,” said the elder of her aunts. “I tried to prevent your doing this. You’re too impulsive. How could you do such a thing? You don’t know these creatures, and they say she’s worse than any of them. You are too self-willed.”

> Russian: — Я вас предупреждала, — говорила ей старшая тетка, — я вас удерживала от этого шага... вы слишком пылки... разве можно было решиться на такой шаг! Вы этих тварей не знаете, а про эту говорят, что она хуже всех... Нет, вы слишком своевольны!

[¶77] “She’s a tigress!” yelled Katerina Ivanovna. “Why did you hold me, Alexey Fyodorovitch? I’d have beaten her—beaten her!”

> Russian: — Это тигр! — завопила Катерина Ивановна. — Зачем вы удержали меня, Алексей Федорович, я бы избила ее, избила!

[¶78] She could not control herself before Alyosha; perhaps she did not care to, indeed.

> Russian: Она не в силах была сдерживать себя пред Алешей, может быть, и не хотела сдерживаться.

[¶79] “She ought to be flogged in public on a scaffold!”

> Russian: — Ее нужно плетью, на эшафоте, чрез палача, при народе!..

[¶80] Alyosha withdrew towards the door.

> Russian: Алеша попятился к дверям.

[¶81] “But, my God!” cried Katerina Ivanovna, clasping her hands. “He! He! He could be so dishonorable, so inhuman! Why, he told that creature what happened on that fatal, accursed day! ‘You brought your beauty for sale, dear young lady.’ She knows it! Your brother’s a scoundrel, Alexey Fyodorovitch.”

> Russian: — Но боже! — вскрикнула вдруг Катерина Ивановна, всплеснув руками,— он-то! Он мог быть так бесчестен, так бесчеловечен! Ведь он рассказал этой твари о том, что было там, в тогдашний роковой, вечно проклятый, проклятый день! «Приходили красу продавать, милая барышня!» Она знает! Ваш брат подлец, Алексей Федорович!

[¶82] Alyosha wanted to say something, but he couldn’t find a word. His heart ached.

> Russian: Алеше хотелось что-то сказать, но он не находил ни одного слова. Сердце его сжималось от боли.

[¶83] “Go away, Alexey Fyodorovitch! It’s shameful, it’s awful for me! To-morrow, I beg you on my knees, come to-morrow. Don’t condemn me. Forgive me. I don’t know what I shall do with myself now!”

> Russian: — Уходите, Алексей Федорович! Мне стыдно, мне ужасно! Завтра... умоляю вас на коленях, придите завтра. Не осудите, простите, я не знаю, что с собой еще сделаю!

[¶84] Alyosha walked out into the street reeling. He could have wept as she did. Suddenly he was overtaken by the maid.

> Russian: Алеша вышел на улицу как бы шатаясь. Ему тоже хотелось плакать, как и ей. Вдруг его догнала служанка.

[¶85] “The young lady forgot to give you this letter from Madame Hohlakov; it’s been left with us since dinner-time.”

> Russian: — Барышня забыла вам передать это письмецо от госпожи Хохлаковой, оно у них с обеда лежит.

[¶86] Alyosha took the little pink envelope mechanically and put it, almost unconsciously, into his pocket.

> Russian: Алеша машинально принял маленький розовый конвертик и сунул его, почти не сознавая, в карман.