---
title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Братья Карамазовы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 31 of 97
url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/31/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 31. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/31/"
---

# The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский

If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English.

> English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 31. Book IV · VI. A Laceration In The Cottage · Надрыв в избе

Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/31/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/31/#p-N

[¶0] He certainly was really grieved in a way he had seldom been before. He had rushed in like a fool, and meddled in what? In a love-affair. “But what do I know about it? What can I tell about such things?” he repeated to himself for the hundredth time, flushing crimson. “Oh, being ashamed would be nothing; shame is only the punishment I deserve. The trouble is I shall certainly have caused more unhappiness.... And Father Zossima sent me to reconcile and bring them together. Is this the way to bring them together?” Then he suddenly remembered how he had tried to join their hands, and he felt fearfully ashamed again. “Though I acted quite sincerely, I must be more sensible in the future,” he concluded suddenly, and did not even smile at his conclusion.

> Russian: У него было действительно серьезное горе, из таких, какие он доселе редко испытывал. Он выскочил и «наглупил» — и в каком же деле: в любовных чувствах! «Ну что я в этом понимаю, что я в этих делах разбирать могу? — в сотый раз повторял он про себя, краснея, — ох, стыд бы ничего, стыд только должное мне наказание, — беда в том, что несомненно теперь я буду причиною новых несчастий... А старец посылал меня, чтобы примирить и соединить. Так ли соединяют?» Тут он вдруг опять припомнил, как он «соединил руки», и страшно стыдно стало ему опять. «Хоть я сделал это всё и искренно, но вперед надо быть умнее», — заключил он вдруг и даже не улыбнулся своему заключению.

[¶1] Katerina Ivanovna’s commission took him to Lake Street, and his brother Dmitri lived close by, in a turning out of Lake Street. Alyosha decided to go to him in any case before going to the captain, though he had a presentiment that he would not find his brother. He suspected that he would intentionally keep out of his way now, but he must find him anyhow. Time was passing: the thought of his dying elder had not left Alyosha for one minute from the time he set off from the monastery.

> Russian: Поручение Катерины Ивановны было дано в Озерную улицу, а брат Дмитрий жил как раз тут по дороге, недалеко от Озерной улицы в переулке. Алеша решил зайти к нему во всяком случае прежде, чем к штабс-капитану, хоть и предчувствовал, что не застанет брата. Он подозревал, что тот, может быть, как-нибудь нарочно будет прятаться от него теперь, но во что бы то ни стало надо было его разыскать. Время же уходило: мысль об отходившем старце ни на минуту, ни на секунду не оставляла его с того часа, как он вышел из монастыря.

[¶2] There was one point which interested him particularly about Katerina Ivanovna’s commission; when she had mentioned the captain’s son, the little schoolboy who had run beside his father crying, the idea had at once struck Alyosha that this must be the schoolboy who had bitten his finger when he, Alyosha, asked him what he had done to hurt him. Now Alyosha felt practically certain of this, though he could not have said why. Thinking of another subject was a relief, and he resolved to think no more about the “mischief” he had done, and not to torture himself with remorse, but to do what he had to do, let come what would. At that thought he was completely comforted. Turning to the street where Dmitri lodged, he felt hungry, and taking out of his pocket the roll he had brought from his father’s, he ate it. It made him feel stronger.

> Russian: В поручении Катерины Ивановны промелькнуло одно обстоятельство, чрезвычайно тоже его заинтересовавшее: когда Катерина Ивановна упомянула о маленьком мальчике, школьнике, сыне того штабс-капитана, который бежал, плача в голос, подле отца, то у Алеши и тогда уже вдруг мелькнула мысль, что этот мальчик есть, наверное, тот давешний школьник, укусивший его за палец, когда он, Алеша, допрашивал его, чем он его обидел. Теперь уж Алеша был почти уверен в этом, сам не зная еще почему. Таким образом, увлекшись посторонними соображениями, он развлекся и решил не «думать» о сейчас наделанной им «беде», не мучить себя раскаянием, а делать дело, а там что будет, то и выйдет. На этой мысли он окончательно ободрился. Кстати, завернув в переулок к брату Дмитрию и чувствуя голод, он вынул из кармана взятую у отца булку и съел дорогой. Это подкрепило его силы.

[¶3] Dmitri was not at home. The people of the house, an old cabinet-maker, his son, and his old wife, looked with positive suspicion at Alyosha. “He hasn’t slept here for the last three nights. Maybe he has gone away,” the old man said in answer to Alyosha’s persistent inquiries. Alyosha saw that he was answering in accordance with instructions. When he asked whether he were not at Grushenka’s or in hiding at Foma’s (Alyosha spoke so freely on purpose), all three looked at him in alarm. “They are fond of him, they are doing their best for him,” thought Alyosha. “That’s good.”

> Russian: Дмитрия дома не оказалось. Хозяева домишка — старик столяр, его сын и старушка, жена его, — даже подозрительно посмотрели на Алешу. «Уж третий день как не ночует, может, куда и выбыл», — ответил старик на усиленные вопросы Алеши. Алеша понял, что он отвечает по данной инструкции. На вопрос его: «Не у Грушеньки ли он, и не у Фомы ли опять прячется» (Алеша нарочно пустил в ход эти откровенности), все хозяева даже пугливо на него посмотрели. «Любят его, стало быть, руку его держат, — подумал Алеша, — это хорошо».

[¶4] At last he found the house in Lake Street. It was a decrepit little house, sunk on one side, with three windows looking into the street, and with a muddy yard, in the middle of which stood a solitary cow. He crossed the yard and found the door opening into the passage. On the left of the passage lived the old woman of the house with her old daughter. Both seemed to be deaf. In answer to his repeated inquiry for the captain, one of them at last understood that he was asking for their lodgers, and pointed to a door across the passage. The captain’s lodging turned out to be a simple cottage room. Alyosha had his hand on the iron latch to open the door, when he was struck by the strange hush within. Yet he knew from Katerina Ivanovna’s words that the man had a family. “Either they are all asleep or perhaps they have heard me coming and are waiting for me to open the door. I’d better knock first,” and he knocked. An answer came, but not at once, after an interval of perhaps ten seconds.

> Russian: Наконец он разыскал в Озерной улице дом мещанки Калмыковой, ветхий домишко, перекосившийся, всего в три окна на улицу, с грязным двором, посреди которого уединенно стояла корова. Вход был со двора в сени; налево из сеней жила старая хозяйка со старухою дочерью, и, кажется, обе глухие. На вопрос его о штабс-капитане, несколько раз повторенный, одна из них, поняв наконец, что спрашивают жильцов, ткнула ему пальцем чрез сени, указывая на дверь в чистую избу. Квартира штабс-капитана действительно оказалась только простою избой. Алеша взялся было рукой за железную скобу, чтоб отворить дверь, как вдруг необыкновенная тишина за дверями поразила его. Он знал, однако, со слов Катерины Ивановны, что отставной штабс-капитан человек семейный: «Или спят все они, или, может быть, услыхали, что я пришел, и ждут, пока я отворю; лучше я снова постучусь к ним», — и он постучал. Ответ послышался, но не сейчас, а секунд даже, может быть, десять спустя.

[¶5] “Who’s there?” shouted some one in a loud and very angry voice.

> Russian: — Кто таков? — прокричал кто-то громким и усиленно сердитым голосом.

[¶6] Then Alyosha opened the door and crossed the threshold. He found himself in a regular peasant’s room. Though it was large, it was cumbered up with domestic belongings of all sorts, and there were several people in it. On the left was a large Russian stove. From the stove to the window on the left was a string running across the room, and on it there were rags hanging. There was a bedstead against the wall on each side, right and left, covered with knitted quilts. On the one on the left was a pyramid of four print-covered pillows, each smaller than the one beneath. On the other there was only one very small pillow. The opposite corner was screened off by a curtain or a sheet hung on a string. Behind this curtain could be seen a bed made up on a bench and a chair. The rough square table of plain wood had been moved into the middle window. The three windows, which consisted each of four tiny greenish mildewy panes, gave little light, and were close shut, so that the room was not very light and rather stuffy. On the table was a frying-pan with the remains of some fried eggs, a half-eaten piece of bread, and a small bottle with a few drops of vodka.

> Russian: Алеша отворил тогда дверь и шагнул чрез порог. Он очутился в избе, хотя и довольно просторной, но чрезвычайно загроможденной и людьми, и всяким домашним скарбом. Налево была большая русская печь. От печи к левому окну чрез всю комнату была протянута веревка, на которой было развешено разное тряпье. По обеим стенам налево и направо помещалось по кровати, покрытых вязаными одеялами. На одной из них, на левой, была воздвигнута горка из четырех ситцевых подушек, одна другой меньше. На другой же кровати, справа, виднелась лишь одна очень маленькая подушечка. Далее в переднем углу было небольшое место, отгороженное занавеской или простыней, тоже перекинутою чрез веревку, протянутую поперек угла. За этою занавеской тоже примечалась сбоку устроенная на лавке и на приставленном к ней стуле постель. Простой деревянный четырехугольный мужицкий стол был отодвинут из переднего угла к серединному окошку. Все три окна, каждое в четыре мелкие, зеленые, заплесневшие стекла, были очень тусклы и наглухо заперты, так что в комнате было довольно душно и не так светло. На столе стояла сковорода с остатками глазной яичницы, лежал надъеденный ломоть хлеба и, сверх того, находился полуштоф со слабыми остатками земных благ лишь на донушке.

[¶7] A woman of genteel appearance, wearing a cotton gown, was sitting on a chair by the bed on the left. Her face was thin and yellow, and her sunken cheeks betrayed at the first glance that she was ill. But what struck Alyosha most was the expression in the poor woman’s eyes—a look of surprised inquiry and yet of haughty pride. And while he was talking to her husband, her big brown eyes moved from one speaker to the other with the same haughty and questioning expression. Beside her at the window stood a young girl, rather plain, with scanty reddish hair, poorly but very neatly dressed. She looked disdainfully at Alyosha as he came in. Beside the other bed was sitting another female figure. She was a very sad sight, a young girl of about twenty, but hunchback and crippled “with withered legs,” as Alyosha was told afterwards. Her crutches stood in the corner close by. The strikingly beautiful and gentle eyes of this poor girl looked with mild serenity at Alyosha. A man of forty-five was sitting at the table, finishing the fried eggs. He was spare, small and weakly built. He had reddish hair and a scanty light-colored beard, very much like a wisp of tow (this comparison and the phrase “a wisp of tow” flashed at once into Alyosha’s mind for some reason, he remembered it afterwards). It was obviously this gentleman who had shouted to him, as there was no other man in the room. But when Alyosha went in, he leapt up from the bench on which he was sitting, and, hastily wiping his mouth with a ragged napkin, darted up to Alyosha.

> Russian: Возле левой кровати на стуле помещалась женщина, похожая на даму, одетая в ситцевое платье. Она была очень худа лицом, желтая; чрезвычайно впалые щеки ее свидетельствовали с первого раза о ее болезненном состоянии. Но всего более поразил Алешу взгляд бедной дамы — взгляд чрезвычайно вопросительный и в то же время ужасно надменный. И до тех пор пока дама не заговорила сама и пока объяснялся Алеша с хозяином, она всё время так же надменно и вопросительно переводила свои большие карие глаза с одного говорившего на другого. Подле этой дамы у левого окошка стояла молодая девушка с довольно некрасивым лицом, с рыженькими жиденькими волосами, бедно, хотя и весьма опрятно одетая. Она брезгливо осматривала вошедшего Алешу. Направо, тоже у постели, сидело и еще одно женское существо. Это было очень жалкое создание, молодая тоже девушка, лет двадцати, но горбатая и безногая, с отсохшими, как сказали потом Алеше, ногами. Костыли ее стояли подле, в углу, между кроватью и стеной. Замечательно прекрасные и добрые глаза бедной девушки с какою-то спокойною кротостью поглядели на Алешу. За столом, кончая яичницу, сидел господин лет сорока пяти, невысокого роста, сухощавый, слабого сложения, рыжеватый, с рыженькою редкою бородкой, весьма похожею на растрепанную мочалку (это сравнение и особенно слово «мочалка» так и сверкнули почему-то с первого же взгляда в уме Алеши, он это потом припомнил) . Очевидно, этот самый господин и крикнул из-за двери: «кто таков», так как другого мужчины в комнате не было. Но когда Алеша вошел, он словно сорвался со скамьи, на которой сидел за столом, и, наскоро обтираясь дырявою салфеткой, подлетел к Алеше.

[¶8] “It’s a monk come to beg for the monastery. A nice place to come to!” the girl standing in the left corner said aloud. The man spun round instantly towards her and answered her in an excited and breaking voice:

> Russian: — Монах на монастырь просит, знал к кому прийти! — громко между тем проговорила стоявшая в левом углу девица. Но господин, подбежавший к Алеше, мигом повернулся к ней на каблуках и взволнованным срывающимся каким-то голосом ей ответил:

[¶9] “No, Varvara, you are wrong. Allow me to ask,” he turned again to Alyosha, “what has brought you to—our retreat?”

> Russian: — Нет-с, Варвара Николавна, это не то-с, не угадали-с! Позвольте спросить в свою очередь, — вдруг опять повернулся он к Алеше, — что побудило вас-с посетить... эти недра-с?

[¶10] Alyosha looked attentively at him. It was the first time he had seen him. There was something angular, flurried and irritable about him. Though he had obviously just been drinking, he was not drunk. There was extraordinary impudence in his expression, and yet, strange to say, at the same time there was fear. He looked like a man who had long been kept in subjection and had submitted to it, and now had suddenly turned and was trying to assert himself. Or, better still, like a man who wants dreadfully to hit you but is horribly afraid you will hit him. In his words and in the intonation of his shrill voice there was a sort of crazy humor, at times spiteful and at times cringing, and continually shifting from one tone to another. The question about “our retreat” he had asked as it were quivering all over, rolling his eyes, and skipping up so close to Alyosha that he instinctively drew back a step. He was dressed in a very shabby dark cotton coat, patched and spotted. He wore checked trousers of an extremely light color, long out of fashion, and of very thin material. They were so crumpled and so short that he looked as though he had grown out of them like a boy.

> Russian: Алеша внимательно смотрел на него, он в первый раз этого человека видел. Было в нем что-то угловатое, спешащее и раздражительное. Хотя он очевидно сейчас выпил, но пьян не был. Лицо его изображало какую-то крайнюю наглость и в то же время — странно это было — видимую трусость. Он похож был на человека, долгое время подчинявшегося и натерпевшегося, но который бы вдруг вскочил и захотел заявить себя. Или, еще лучше, на человека, которому ужасно бы хотелось вас ударить, но который ужасно боится, что вы его ударите. В речах его и в интонации довольно пронзительного голоса слышался какой-то юродливый юмор, то злой, то робеющий, не выдерживающий тона и срывающийся. Вопрос о «недрах» задал он как бы весь дрожа, выпучив глаза и подскочив к Алеше до того в упор, что тот машинально сделал шаг назад. Одет был этот господин в темное, весьма плохое, какое-то нанковое пальто, заштопанное и в пятнах. Панталоны на нем были чрезвычайно какие-то светлые, такие, что никто давно и не носит, клетчатые и из очень тоненькой какой-то материи, смятые снизу и сбившиеся оттого наверх, точно он из них, как маленький мальчик, вырос.

[¶11] “I am Alexey Karamazov,” Alyosha began in reply.

> Russian: — Я... Алексей Карамазов... — проговорил было в ответ Алеша.

[¶12] “I quite understand that, sir,” the gentleman snapped out at once to assure him that he knew who he was already. “I am Captain Snegiryov, sir, but I am still desirous to know precisely what has led you—”

> Russian: — Отменно умею понимать-с, — тотчас же отрезал господин, давая знать, что ему и без того известно, кто он такой. — Штабс я капитан-с Снегирев-с, в свою очередь; но всё же желательно узнать, что именно побудило...

[¶13] “Oh, I’ve come for nothing special. I wanted to have a word with you—if only you allow me.”

> Russian: — Да я так только зашел. Мне, в сущности, от себя хотелось бы вам сказать одно слово... Если только позволите...

[¶14] “In that case, here is a chair, sir; kindly be seated. That’s what they used to say in the old comedies, ‘kindly be seated,’” and with a rapid gesture he seized an empty chair (it was a rough wooden chair, not upholstered) and set it for him almost in the middle of the room; then, taking another similar chair for himself, he sat down facing Alyosha, so close to him that their knees almost touched.

> Russian: — В таком случае вот и стул-с, извольте взять место-с. Это в древних комедиях говорили: «Извольте взять место» ... — и штабс-капитан быстрым жестом схватил порожний стул (простой мужицкий, весь деревянный и ничем не обитый) и поставил его чуть не посредине комнаты; затем, схватив другой такой же стул для себя, сел напротив Алеши, по-прежнему к нему в упор и так, что колени их почти соприкасались вместе.

[¶15] “Nikolay Ilyitch Snegiryov, sir, formerly a captain in the Russian infantry, put to shame for his vices, but still a captain. Though I might not be one now for the way I talk; for the last half of my life I’ve learnt to say ‘sir.’ It’s a word you use when you’ve come down in the world.”

> Russian: — Николай Ильич Снегирев-с, русской пехоты бывший штабс-капитан-с, хоть и посрамленный своими пороками, но всё же штабс-капитан. Скорее бы надо сказать: штабс-капитан Словоерсов, а не Снегирев, ибо лишь со второй половины жизни стал говорить словоерсами. Словоерс приобретается в унижении.

[¶16] “That’s very true,” smiled Alyosha. “But is it used involuntarily or on purpose?”

> Russian: — Это так точно, — усмехнулся Алеша, — только невольно приобретается или нарочно?

[¶17] “As God’s above, it’s involuntary, and I usen’t to use it! I didn’t use the word ‘sir’ all my life, but as soon as I sank into low water I began to say ‘sir.’ It’s the work of a higher power. I see you are interested in contemporary questions, but how can I have excited your curiosity, living as I do in surroundings impossible for the exercise of hospitality?”

> Russian: — Видит бог, невольно. Всё не говорил, целую жизнь не говорил словоерсами, вдруг упал и встал с словоерсами. Это делается высшею силой. Вижу, что интересуетесь современными вопросами. Чем, однако, мог возбудить столь любопытства, ибо живу в обстановке, невозможной для гостеприимства.

[¶18] “I’ve come—about that business.”

> Russian: — Я пришел... по тому самому делу...

[¶19] “About what business?” the captain interrupted impatiently.

> Russian: — По тому самому делу? — нетерпеливо прервал штабс-капитан.

[¶20] “About your meeting with my brother Dmitri Fyodorovitch,” Alyosha blurted out awkwardly.

> Russian: — По поводу той встречи вашей с братом моим Дмитрием Федоровичем, — неловко отрезал Алеша.

[¶21] “What meeting, sir? You don’t mean that meeting? About my ‘wisp of tow,’ then?” He moved closer so that his knees positively knocked against Alyosha. His lips were strangely compressed like a thread.

> Russian: — Какой же это встречи-с? Это уж не той ли самой-с? Значит, насчет мочалки, банной мочалки? — надвинулся он вдруг так, что в этот раз положительно стукнулся коленками в Алешу. Губы его как-то особенно сжались в ниточку.

[¶22] “What wisp of tow?” muttered Alyosha.

> Russian: — Какая это мочалка? — пробормотал Алеша.

[¶23] “He is come to complain of me, father!” cried a voice familiar to Alyosha—the voice of the schoolboy—from behind the curtain. “I bit his finger just now.” The curtain was pulled, and Alyosha saw his assailant lying on a little bed made up on the bench and the chair in the corner under the ikons. The boy lay covered by his coat and an old wadded quilt. He was evidently unwell, and, judging by his glittering eyes, he was in a fever. He looked at Alyosha without fear, as though he felt he was at home and could not be touched. “What! Did he bite your finger?” The captain jumped up from his chair. “Was it your finger he bit?”

> Russian: — Это он на меня тебе, папа, жаловаться пришел! — крикнул знакомый уже Алеше голосок давешнего мальчика из-за занавески в углу. — Это я ему давеча палец укусил! Занавеска отдернулась, и Алеша увидел давешнего врага своего, в углу, под образами, на прилаженной на лавке и на стуле постельке. Мальчик лежал накрытый своим пальтишком и еще стареньким ватным одеяльцем Очевидно, был нездоров и, судя по горящим глазам, в лихорадочном жару. Он бесстрашно, не по-давешнему, глядел теперь на Алешу: «Дома, дескать, теперь не достанешь». — Какой такой палец укусил? — привскочил со стула штабс-капитан. — Это вам он палец укусил-с?

[¶24] “Yes. He was throwing stones with other schoolboys. There were six of them against him alone. I went up to him, and he threw a stone at me and then another at my head. I asked him what I had done to him. And then he rushed at me and bit my finger badly, I don’t know why.”

> Russian: — Да, мне. Давеча он на улице с мальчиками камнями перебрасывался; они в него шестеро кидают, а он один Я подошел к нему, а он и в меня камень бросил, потом другой мне в голову. Я спросил что я ему сделал. Он вдруг бросился и больно укусил мне палец, не знаю за что.

[¶25] “I’ll thrash him, sir, at once—this minute!” The captain jumped up from his seat.

> Russian: — Сейчас высеку-с! Сею минутой высеку-с совсем уже вскочил со стула штабс-капитан.

[¶26] “But I am not complaining at all, I am simply telling you ... I don’t want him to be thrashed. Besides, he seems to be ill.”

> Russian: — Да я ведь вовсе не жалуюсь, я только рассказал. Я вовсе не хочу чтобы вы его высекли. Да он, кажется, теперь и болен...

[¶27] “And do you suppose I’d thrash him? That I’d take my Ilusha and thrash him before you for your satisfaction? Would you like it done at once, sir?” said the captain, suddenly turning to Alyosha, as though he were going to attack him. “I am sorry about your finger, sir; but instead of thrashing Ilusha, would you like me to chop off my four fingers with this knife here before your eyes to satisfy your just wrath? I should think four fingers would be enough to satisfy your thirst for vengeance. You won’t ask for the fifth one too?” He stopped short with a catch in his throat. Every feature in his face was twitching and working; he looked extremely defiant. He was in a sort of frenzy.

> Russian: — А вы думали, я высеку-с? Что я Илюшечку возьму да сейчас и высеку пред вами для вашего полного удовлетворения? Скоро вам это надо-с? — проговорил штабс-капитан, вдруг повернувшись к Алеше с таким жестом, как будто хотел на него броситься. — Жалею, сударь, о вашем пальчике, но не хотите ли я, прежде чем Илюшечку сечь, свои четыре пальца, сейчас же на ваших глазах, для вашего справедливого удовлетворения, вот этим самым ножом оттяпаю. Четырех-то пальцев, я думаю, вам будет довольно-с для утоления жажды мщения-с, пятого не потребуете?..— Он вдруг остановился и как бы задохся. Каждая черточка на его лице ходила и дергалась, глядел же с чрезвычайным вызовом. Он был как бы в исступлении.

[¶28] “I think I understand it all now,” said Alyosha gently and sorrowfully, still keeping his seat. “So your boy is a good boy, he loves his father, and he attacked me as the brother of your assailant.... Now I understand it,” he repeated thoughtfully. “But my brother Dmitri Fyodorovitch regrets his action, I know that, and if only it is possible for him to come to you, or better still, to meet you in that same place, he will ask your forgiveness before every one—if you wish it.”

> Russian: — Я, кажется, теперь всё понял, — тихо и грустно ответил Алеша, продолжая сидеть. — Значит, ваш мальчик — добрый мальчик, любит отца и бросился на меня как на брата вашего обидчика... Это я теперь понимаю, — повторил он раздумывая. — Но брат мой Дмитрий Федорович раскаивается в своем поступке, я знаю это, и если только ему возможно будет прийти к вам или, всего лучше, свидеться с вами опять в том самом месте, то он попросит у вас при всех прощения... если вы пожелаете.

[¶29] “After pulling out my beard, you mean, he will ask my forgiveness? And he thinks that will be a satisfactory finish, doesn’t he?” “Oh, no! On the contrary, he will do anything you like and in any way you like.”

> Russian: — То есть вырвал бороденку и попросил извинения... Всё, дескать, закончил и удовлетворил, так ли-с? — О нет, напротив, он сделает всё, что вам будет угодно и как вам будет угодно!

[¶30] “So if I were to ask his highness to go down on his knees before me in that very tavern—‘The Metropolis’ it’s called—or in the market-place, he would do it?”

> Russian: — Так что если б я попросил его светлость стать на коленки предо мной в этом самом трактире-с — «Столичный город» ему наименование — или на площади-с, так он и стал бы?

[¶31] “Yes, he would even go down on his knees.”

> Russian: — Да, он станет и на колени.

[¶32] “You’ve pierced me to the heart, sir. Touched me to tears and pierced me to the heart! I am only too sensible of your brother’s generosity. Allow me to introduce my family, my two daughters and my son—my litter. If I die, who will care for them, and while I live who but they will care for a wretch like me? That’s a great thing the Lord has ordained for every man of my sort, sir. For there must be some one able to love even a man like me.”

> Russian: — Пронзили-с. Прослезили меня и пронзили-с. Слишком наклонен чувствовать. Позвольте же отрекомендоваться вполне: моя семья, мои две дочери и мой сын — мой помет-с. Умру я, кто-то их возлюбит-с? А пока живу я, кто-то меня, скверненького, кроме них, возлюбит? Великое это дело устроил господь для каждого человека в моем роде-с. Ибо надобно, чтоб и человека в моем роде мог хоть кто-нибудь возлюбить-с...

[¶33] “Ah, that’s perfectly true!” exclaimed Alyosha.

> Russian: — Ах, это совершенная правда! — воскликнул Алеша.

[¶34] “Oh, do leave off playing the fool! Some idiot comes in, and you put us to shame!” cried the girl by the window, suddenly turning to her father with a disdainful and contemptuous air.

> Russian: — Да полноте наконец паясничать; какой-нибудь дурак придет, а вы срамите! — вскрикнула неожиданно девушка у окна, обращаясь к отцу с брезгливою и презрительною миной.

[¶35] “Wait a little, Varvara!” cried her father, speaking peremptorily but looking at her quite approvingly. “That’s her character,” he said, addressing Alyosha again. “And in all nature there was naught That could find favor in his eyes—

> Russian: — Повремените немного, Варвара Ннколавна, позвольте выдержать направление, — крикнул ей отец, хотя и повелительным гоном, но, однако, весьма одобрительно смотря на нее. — Это уж у нас такой характер-с, — повернулся он опять к Алеше.

[¶36] or rather in the feminine: that could find favor in her eyes. But now let me present you to my wife, Arina Petrovna. She is crippled, she is forty-three; she can move, but very little. She is of humble origin. Arina Petrovna, compose your countenance. This is Alexey Fyodorovitch Karamazov. Get up, Alexey Fyodorovitch.” He took him by the hand and with unexpected force pulled him up. “You must stand up to be introduced to a lady. It’s not the Karamazov, mamma, who ... h’m ... etcetera, but his brother, radiant with modest virtues. Come, Arina Petrovna, come, mamma, first your hand to be kissed.”

> Russian: То есть надо бы в женском роде: благословить она не хотела-с. Но позвольте вас представить и моей супруге: вот-с Арина Петровна, дама без ног-с, лет сорока трех ноги ходят, да немножко-с. Из простых-с. Арина Петровна, разгладьте черты ваши: вот Алексей Федорович Карамазов. Встаньте, Алексей Федорович, — он взял его за руку и с силой, которой даже нельзя было ожидать от него, вдруг его приподнял. — Вы даме представляетесь, надо встать-с. Не тот-с Карамазов, маменька, который... гм и так далее, а брат его, блистающий смиренными добродетелями. Позвольте, Арина Петровна, позвольте, маменька, позвольте вашу ручку предварительно поцеловать.

[¶37] And he kissed his wife’s hand respectfully and even tenderly. The girl at the window turned her back indignantly on the scene; an expression of extraordinary cordiality came over the haughtily inquiring face of the woman.

> Russian: И он почтительно, нежно даже поцеловал у супруги ручку. Девица у окна с негодованием повернулась к сцене спиной, надменно вопросительное лицо супруги вдруг выразило необыкновенную ласковость.

[¶38] “Good morning! Sit down, Mr. Tchernomazov,” she said.

> Russian: — Здравствуйте, садитесь, господни Черномазов , — проговорила она.

[¶39] “Karamazov, mamma, Karamazov. We are of humble origin,” he whispered again.

> Russian: — Карамазов, маменька, Карамазов (мы из простых-с), — подшепнул он снова.

[¶40] “Well, Karamazov, or whatever it is, but I always think of Tchernomazov.... Sit down. Why has he pulled you up? He calls me crippled, but I am not, only my legs are swollen like barrels, and I am shriveled up myself. Once I used to be so fat, but now it’s as though I had swallowed a needle.”

> Russian: — Ну Карамазов или как там, а я всегда Черномазов... Садитесь же, и зачем он вас поднял? Дама без ног, он говорит, ноги-то есть, да распухли, как ведра, а сама я высохла. Прежде-то я куды была толстая, а теперь вон словно иглу проглотила...

[¶41] “We are of humble origin,” the captain muttered again.

> Russian: — Мы из простых-с, из простых-с, — подсказал еще раз капитан.

[¶42] “Oh, father, father!” the hunchback girl, who had till then been silent on her chair, said suddenly, and she hid her eyes in her handkerchief.

> Russian: — Папа, ах папа! — проговорила вдруг горбатая девушка, доселе молчавшая на своем стуле, и вдруг закрыла глаза платком.

[¶43] “Buffoon!” blurted out the girl at the window.

> Russian: — Шут! — брякнула девица у окна.

[¶44] “Have you heard our news?” said the mother, pointing at her daughters. “It’s like clouds coming over; the clouds pass and we have music again. When we were with the army, we used to have many such guests. I don’t mean to make any comparisons; every one to their taste. The deacon’s wife used to come then and say, ‘Alexandr Alexandrovitch is a man of the noblest heart, but Nastasya Petrovna,’ she would say, ‘is of the brood of hell.’ ‘Well,’ I said, ‘that’s a matter of taste; but you are a little spitfire.’ ‘And you want keeping in your place,’ says she. ‘You black sword,’ said I, ‘who asked you to teach me?’ ‘But my breath,’ says she, ‘is clean, and yours is unclean.’ ‘You ask all the officers whether my breath is unclean.’ And ever since then I had it in my mind. Not long ago I was sitting here as I am now, when I saw that very general come in who came here for Easter, and I asked him: ‘Your Excellency,’ said I, ‘can a lady’s breath be unpleasant?’ ‘Yes,’ he answered; ‘you ought to open a window-pane or open the door, for the air is not fresh here.’ And they all go on like that! And what is my breath to them? The dead smell worse still! ‘I won’t spoil the air,’ said I, ‘I’ll order some slippers and go away.’ My darlings, don’t blame your own mother! Nikolay Ilyitch, how is it I can’t please you? There’s only Ilusha who comes home from school and loves me. Yesterday he brought me an apple. Forgive your own mother—forgive a poor lonely creature! Why has my breath become unpleasant to you?”

> Russian: — Видите, у нас какие известия, — расставила руки мамаша, указывая на дочерей,— точно облака идут; пройдут облака, и опять наша музыка. Прежде, когда мы военными были, к нам много приходило таких гостей. Я, батюшка, это к делу не приравниваю. Кто любит кого, тот и люби того. Дьяконица тогда приходит и говорит: «Александр Александрович превосходнейшей души человек, а Настасья, говорит, Петровна, это исчадие ада». — «Ну, отвечаю, это как кто кого обожает, а ты и мала куча, да вонюча». — «А тебя, говорит, надо в повиновении держать». — «Ах ты, черная ты, — говорю ей, — шпага, ну и кого ты учить пришла?» — «Я, — говорит она, — воздух чистый впускаю, а ты нечистый». — «А спроси, — отвечаю ей, — всех господ офицеров, нечистый ли во мне воздух али другой какой?» И так это у меня с того самого времени на душе сидит, что намеднись сижу я вот здесь, как теперь, и вижу, тот самый генерал вошел, что на святую сюда приезжал: «Что, — говорю ему, — ваше превосходительство, можно ли благородной даме воздух свободный впускать?» — «Да, отвечает, надо бы у вас форточку али дверь отворить, по тому самому, что у вас воздух несвежий». Ну и все-то так! А и что им мой воздух дался? От мертвых и того хуже пахнет. «Я, говорю, воздуху вашего не порчу, а башмаки закажу и уйду». Батюшки, голубчики, не попрекайте мать родную! Николай Ильич, батюшка, я ль тебе не угодила, только ведь у меня и есть, что Илюшечка из класса придет и любит. Вчера яблочко принес. Простите, батюшки, простите, голубчики, мать родную, простите меня, совсем одинокую, а и чего вам мой воздух противен стал!

[¶45] And the poor mad woman broke into sobs, and tears streamed down her cheeks. The captain rushed up to her.

> Russian: И бедная вдруг разрыдалась, слезы брызнули ручьем. Штабс-капитан стремительно подскочил к ней.

[¶46] “Mamma, mamma, my dear, give over! You are not lonely. Every one loves you, every one adores you.” He began kissing both her hands again and tenderly stroking her face; taking the dinner-napkin, he began wiping away her tears. Alyosha fancied that he too had tears in his eyes. “There, you see, you hear?” he turned with a sort of fury to Alyosha, pointing to the poor imbecile.

> Russian: — Маменька, маменька, голубчик, полно, полно! Не одинокая ты. Все-то тебя любят, все обожают! — и он начал опять целовать у нее обе руки и нежно стал гладить по ее лицу своими ладонями; схватив же салфетку, начал вдруг обтирать с лица ее слезы. Алеше показалось даже, что у него и у самого засверкали слезы. — Ну-с, видели-с? Слышали-с? — как-то вдруг яростно обернулся он к нему показывая рукой на бедную слабоумную.

[¶47] “I see and hear,” muttered Alyosha.

> Russian: — Вижу и слышу, — пробормотал Алеша — Папа, папа!

[¶48] “Father, father, how can you—with him! Let him alone!” cried the boy, sitting up in his bed and gazing at his father with glowing eyes.

> Russian: Неужели ты с ним... Брось ты его, папа! — крикнул вдруг мальчик, привстав на своей по стельке и горящим взглядом смотря на отца.

[¶49] “Do give over fooling, showing off your silly antics which never lead to anything!” shouted Varvara, stamping her foot with passion.

> Russian: — Да полноте вы, наконец, паясничать, ваши выверты глупые показывать, которые ни к чему никогда не ведут! — совсем уже озлившись, крикнула всё из того угла Варвара Николаевна, даже ногой топнула.

[¶50] “Your anger is quite just this time, Varvara, and I’ll make haste to satisfy you. Come, put on your cap, Alexey Fyodorovitch, and I’ll put on mine. We will go out. I have a word to say to you in earnest, but not within these walls. This girl sitting here is my daughter Nina; I forgot to introduce her to you. She is a heavenly angel incarnate ... who has flown down to us mortals,... if you can understand.”

> Russian: — Совершенно справедливо на этот раз изволите из себя выходить, Варвара Николавна, и я вас стремительно удовлетворю. Шапочку вашу наденьте, Алексей Федорович, а я вот картуз возьму — и пойдемте-с. Надобно вам одно серьезное словечко сказать, только вне этих стен. Эта вот сидящая девица — это дочка моя-с, Нина Николаевна-с, забыл я вам ее представить — ангел божий во плоти... к смертным слетевший... если можете только это понять...

[¶51] “There he is shaking all over, as though he is in convulsions!” Varvara went on indignantly.

> Russian: — Весь ведь так и сотрясается, словно судорогой его сводит, — продолжала в негодовании Варвара Николаевна.

[¶52] “And she there stamping her foot at me and calling me a fool just now, she is a heavenly angel incarnate too, and she has good reason to call me so. Come along, Alexey Fyodorovitch, we must make an end.”

> Russian: — А эта, вот что теперь на меня ножкой топает и паяцем меня давеча обличила, — это тоже ангел божий во плоти-с и справедливо меня обозвала-с. Пойдемте же, Алексей Федорович, покончить надо-с...

[¶53] And, snatching Alyosha’s hand, he drew him out of the room into the street.

> Russian: И, схватив Алешу за руку, он вывел его из комнаты прямо на улицу.