---
title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Братья Карамазовы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 35 of 97
url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/35/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 35. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/35/"
---

# The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский

If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English.

> English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 35. Book V · III. The Brothers Make Friends · Братья знакомятся

Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/35/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/35/#p-N

[¶0] Ivan was not, however, in a separate room, but only in a place shut off by a screen, so that it was unseen by other people in the room. It was the first room from the entrance with a buffet along the wall. Waiters were continually darting to and fro in it. The only customer in the room was an old retired military man drinking tea in a corner. But there was the usual bustle going on in the other rooms of the tavern; there were shouts for the waiters, the sound of popping corks, the click of billiard balls, the drone of the organ. Alyosha knew that Ivan did not usually visit this tavern and disliked taverns in general. So he must have come here, he reflected, simply to meet Dmitri by arrangement. Yet Dmitri was not there.

> Russian: Находился Иван, однако, не в отдельной комнате. Это было только место у окна, отгороженное ширмами, но сидевших за ширмами все-таки не могли видеть посторонние. Комната эта была входная, первая, с буфетом у боковой стены. По ней поминутно шмыгали половые. Из посетителей был один лишь старичок, отставной военный, и пил в уголку чай. Зато в остальных комнатах трактира происходила вся обыкновенная трактирная возня, слышались призывные крики, откупоривание пивных бутылок, стук бильярдных шаров, гудел орган. Алеша знал, что Иван в этот трактир почти никогда не ходил и до трактиров вообще не охотник; стало быть, именно потому только и очутился здесь, подумал он, чтобы сойтись по условию с братом Дмитрием. И, однако, брата Дмитрия не было.

[¶1] “Shall I order you fish, soup or anything. You don’t live on tea alone, I suppose,” cried Ivan, apparently delighted at having got hold of Alyosha. He had finished dinner and was drinking tea.

> Russian: — Прикажу я тебе ухи аль чего-нибудь, не чаем же ведь ты одним живешь, — крикнул Иван, по-видимому ужасно довольный, что залучил Алешу. Сам он уж кончил обед и пил чай.

[¶2] “Let me have soup, and tea afterwards, I am hungry,” said Alyosha gayly.

> Russian: — Ухи давай, давай потом и чаю, я проголодался, — весело проговорил Алеша.

[¶3] “And cherry jam? They have it here. You remember how you used to love cherry jam when you were little?”

> Russian: — А варенья вишневого? Здесь есть. Помнишь, как ты маленький у Поленова вишневое варенье любил?

[¶4] “You remember that? Let me have jam too, I like it still.”

> Russian: — А ты это помнишь? Давай и варенья, я и теперь люблю.

[¶5] Ivan rang for the waiter and ordered soup, jam and tea.

> Russian: Иван позвонил полового и приказал уху, чай и варенья.

[¶6] “I remember everything, Alyosha, I remember you till you were eleven, I was nearly fifteen. There’s such a difference between fifteen and eleven that brothers are never companions at those ages. I don’t know whether I was fond of you even. When I went away to Moscow for the first few years I never thought of you at all. Then, when you came to Moscow yourself, we only met once somewhere, I believe. And now I’ve been here more than three months, and so far we have scarcely said a word to each other. To-morrow I am going away, and I was just thinking as I sat here how I could see you to say good-by and just then you passed.”

> Russian: — Я всё помню, Алеша, я помню тебя до одиннадцати лет, мне был тогда пятнадцатый год. Пятнадцать и одиннадцать, это такая разница, что братья в эти годы никогда не бывают товарищами. Не знаю, любил ли я тебя даже. Когда я уехал в Москву, то в первые годы я даже и не вспоминал об тебе вовсе. Потом, когда ты сам попал в Москву, мы раз только, кажется, и встретились где-то. А вот здесь я уже четвертый месяц живу, и до сих пор мы с тобой не сказали слова. Завтра я уезжаю и думал сейчас, здесь сидя: как бы мне его увидать, чтобы проститься, а ты и идешь мимо.

[¶7] “Were you very anxious to see me, then?”

> Russian: — А ты очень желал меня увидать?

[¶8] “Very. I want to get to know you once for all, and I want you to know me. And then to say good-by. I believe it’s always best to get to know people just before leaving them. I’ve noticed how you’ve been looking at me these three months. There has been a continual look of expectation in your eyes, and I can’t endure that. That’s how it is I’ve kept away from you. But in the end I have learned to respect you. The little man stands firm, I thought. Though I am laughing, I am serious. You do stand firm, don’t you? I like people who are firm like that whatever it is they stand by, even if they are such little fellows as you. Your expectant eyes ceased to annoy me, I grew fond of them in the end, those expectant eyes. You seem to love me for some reason, Alyosha?”

> Russian: — Очень, я хочу с тобой познакомиться раз навсегда и тебя с собой познакомить. Да с тем и проститься. По-моему, всего лучше знакомиться пред разлукой. Я видел, как ты на меня смотрел все эти три месяца, в глазах твоих было какое-то беспрерывное ожидание, а вот этого-то я и не терплю, оттого и не подошел к тебе. Но в конце я тебя научился уважать: твердо, дескать, стоит человечек. Заметь, я хоть и смеюсь теперь, но говорю серьезно. Ведь ты твердо стоишь, да? Я таких твердых люблю, на чем бы там они ни стояли, и будь они такие маленькие мальчуганы, как ты. Ожидающий взгляд твой стал мне вовсе под конец не противен; напротив, полюбил я наконец твой ожидающий взгляд. Ты, кажется, почему-то любишь меня, Алеша?

[¶9] “I do love you, Ivan. Dmitri says of you—Ivan is a tomb! I say of you, Ivan is a riddle. You are a riddle to me even now. But I understand something in you, and I did not understand it till this morning.”

> Russian: — Люблю, Иван. Брат Дмитрий говорит про тебя: Иван — могила. Я говорю про тебя: Иван — загадка. Ты и теперь для меня загадка, но нечто я уже осмыслил в тебе, и всего только с сегодняшего утра!

[¶10] “What’s that?” laughed Ivan.

> Russian: — Что ж это такое? — засмеялся Иван.

[¶11] “You won’t be angry?” Alyosha laughed too.

> Russian: — А не рассердишься? — засмеялся и Алеша.

[¶12] “Well?”

> Russian: — Ну?

[¶13] “That you are just as young as other young men of three and twenty, that you are just a young and fresh and nice boy, green in fact! Now, have I insulted you dreadfully?”

> Russian: — А то, что ты такой же точно молодой человек, как и все остальные двадцатитрехлетние молодые люди, такой же молодой, молоденький, свежий и славный мальчик, ну желторотый, наконец, мальчик! Что, не очень тебя обидел?

[¶14] “On the contrary, I am struck by a coincidence,” cried Ivan, warmly and good-humoredly. “Would you believe it that ever since that scene with her, I have thought of nothing else but my youthful greenness, and just as though you guessed that, you begin about it. Do you know I’ve been sitting here thinking to myself: that if I didn’t believe in life, if I lost faith in the woman I love, lost faith in the order of things, were convinced in fact that everything is a disorderly, damnable, and perhaps devil-ridden chaos, if I were struck by every horror of man’s disillusionment—still I should want to live and, having once tasted of the cup, I would not turn away from it till I had drained it! At thirty, though, I shall be sure to leave the cup, even if I’ve not emptied it, and turn away—where I don’t know. But till I am thirty, I know that my youth will triumph over everything—every disillusionment, every disgust with life. I’ve asked myself many times whether there is in the world any despair that would overcome this frantic and perhaps unseemly thirst for life in me, and I’ve come to the conclusion that there isn’t, that is till I am thirty, and then I shall lose it of myself, I fancy. Some driveling consumptive moralists—and poets especially—often call that thirst for life base. It’s a feature of the Karamazovs, it’s true, that thirst for life regardless of everything; you have it no doubt too, but why is it base? The centripetal force on our planet is still fearfully strong, Alyosha. I have a longing for life, and I go on living in spite of logic. Though I may not believe in the order of the universe, yet I love the sticky little leaves as they open in spring. I love the blue sky, I love some people, whom one loves you know sometimes without knowing why. I love some great deeds done by men, though I’ve long ceased perhaps to have faith in them, yet from old habit one’s heart prizes them. Here they have brought the soup for you, eat it, it will do you good. It’s first-rate soup, they know how to make it here. I want to travel in Europe, Alyosha, I shall set off from here. And yet I know that I am only going to a graveyard, but it’s a most precious graveyard, that’s what it is! Precious are the dead that lie there, every stone over them speaks of such burning life in the past, of such passionate faith in their work, their truth, their struggle and their science, that I know I shall fall on the ground and kiss those stones and weep over them; though I’m convinced in my heart that it’s long been nothing but a graveyard. And I shall not weep from despair, but simply because I shall be happy in my tears, I shall steep my soul in my emotion. I love the sticky leaves in spring, the blue sky—that’s all it is. It’s not a matter of intellect or logic, it’s loving with one’s inside, with one’s stomach. One loves the first strength of one’s youth. Do you understand anything of my tirade, Alyosha?” Ivan laughed suddenly.

> Russian: — Напротив, поразил совпадением! — весело и с жаром вскричал Иван. — Веришь ли, что я, после давешнего нашего свидания у ней, только об этом про себя и думал, об этой двадцатитрехлетней моей желторотости, а ты вдруг теперь точно угадал и с этого самого начинаешь. Я сейчас здесь сидел и знаешь что говорил себе: не веруй я в жизнь, разуверься я в дорогой женщине, разуверься в порядке вещей, убедись даже, что всё, напротив, беспорядочный, проклятый и, может быть, бесовский хаос, порази меня хоть все ужасы человеческого разочарования — а я все-таки захочу жить и уж как припал к этому кубку, то не оторвусь от него, пока его весь не осилю! Впрочем, к тридцати годам, наверно, брошу кубок, хоть и не допью всего и отойду... не знаю куда. Но до тридцати моих лет, знаю это твердо, всё победит моя молодость — всякое разочарование, всякое отвращение к жизни. Я спрашивал себя много раз: есть ли в мире такое отчаяние, чтобы победило во мне эту исступленную и неприличную, может быть, жажду жизни, и решил, что, кажется, нет такого, то есть опять-таки до тридцати этих лет, а там уж сам не захочу, мне так кажется. Эту жажду жизни иные чахоточные сопляки-моралисты называют часто подлою, особенно поэты. Черта-то она отчасти Карамазовская, это правда, жажда-то эта жизни, несмотря ни на что, в тебе она тоже непременно сидит, но почему ж она подлая? Центростремительной силы еще страшно много на нашей планете, Алеша. Жить хочется, и я живу, хотя бы и вопреки логике. Пусть я не верю в порядок вещей, но дороги мне клейкие, распускающиеся весной листочки , дорого голубое небо, дорог иной человек, которого иной раз, поверишь ли, не знаешь за что и любишь, дорог иной подвиг человеческий, в который давно уже, может быть, перестал и верить, а все-таки по старой памяти чтишь его сердцем. Вот тебе уху принесли, кушай на здоровье. Уха славная, хорошо готовят. Я хочу в Европу съездить, Алеша, отсюда и поеду; и ведь я знаю, что поеду лишь на кладбище, но на самое, на самое дорогое кладбище, вот что! Дорогие там лежат покойники , каждый камень над ними гласит о такой горячей минувшей жизни, о такой страстной вере в свой подвиг, в свою истину, в свою борьбу и в свою науку, что я, знаю заранее, паду на землю и буду целовать эти камни и плакать над ними, — в то же время убежденный всем сердцем моим, что всё это давно уже кладбище, и никак не более. И не от отчаяния буду плакать, а лишь просто потому, что буду счастлив пролитыми слезами моими. Собственным умилением упьюсь. Клейкие весенние листочки, голубое небо люблю я, вот что! Тут не ум, не логика, тут нутром, тут чревом любишь, первые свои молодые силы любишь... Понимаешь ты что-нибудь в моей ахинее, Алешка, аль нет? — засмеялся вдруг Иван.

[¶15] “I understand too well, Ivan. One longs to love with one’s inside, with one’s stomach. You said that so well and I am awfully glad that you have such a longing for life,” cried Alyosha. “I think every one should love life above everything in the world.”

> Russian: — Слишком понимаю, Иван: нутром и чревом хочется любить — прекрасно ты это сказал, и рад я ужасно за то, что тебе так жить хочется, — воскликнул Алеша. — Я думаю, что все должны прежде всего на свете жизнь полюбить.

[¶16] “Love life more than the meaning of it?”

> Russian: — Жизнь полюбить больше, чем смысл ее?

[¶17] “Certainly, love it, regardless of logic as you say, it must be regardless of logic, and it’s only then one will understand the meaning of it. I have thought so a long time. Half your work is done, Ivan, you love life, now you’ve only to try to do the second half and you are saved.”

> Russian: — Непременно так, полюбить прежде логики, как ты говоришь, непременно чтобы прежде логики, и тогда только я и смысл пойму. Вот что мне давно уже мерещится. Половина твоего дела сделана, Иван, и приобретена: ты жить любишь. Теперь надо постараться тебе о второй твоей половине, и ты спасен.

[¶18] “You are trying to save me, but perhaps I am not lost! And what does your second half mean?”

> Russian: — Уж ты и спасаешь, да я и не погибал, может быть! А в чем она, вторая твоя половина?

[¶19] “Why, one has to raise up your dead, who perhaps have not died after all. Come, let me have tea. I am so glad of our talk, Ivan.”

> Russian: — В том, что надо воскресить твоих мертвецов, которые, может быть, никогда и не умирали . Ну давай чаю. Я рад, что мы говорим, Иван.

[¶20] “I see you are feeling inspired. I am awfully fond of such _professions de foi_ from such—novices. You are a steadfast person, Alexey. Is it true that you mean to leave the monastery?”

> Russian: — Ты, я вижу, в каком-то вдохновении. Ужасно я люблю такие professions de foi 1 вот от таких... послушников. Твердый ты человек, Алексей. Правда, что ты из монастыря хочешь выйти?

[¶21] “Yes, my elder sends me out into the world.”

> Russian: — Правда. Мой старец меня в мир посылает.

[¶22] “We shall see each other then in the world. We shall meet before I am thirty, when I shall begin to turn aside from the cup. Father doesn’t want to turn aside from his cup till he is seventy, he dreams of hanging on to eighty in fact, so he says. He means it only too seriously, though he is a buffoon. He stands on a firm rock, too, he stands on his sensuality—though after we are thirty, indeed, there may be nothing else to stand on.... But to hang on to seventy is nasty, better only to thirty; one might retain ‘a shadow of nobility’ by deceiving oneself. Have you seen Dmitri to-day?”

> Russian: — Увидимся еще, стало быть, в миру-то, встретимся до тридцати-то лет, когда я от кубка-то начну отрываться. Отец вот не хочет отрываться от своего кубка до семидесяти лет, до восьмидесяти даже мечтает, сам говорил, у него это слишком серьезно, хоть он и шут. Стал на сладострастии своем и тоже будто на камне... хотя после тридцати-то лет, правда, и не на чем, пожалуй, стать, кроме как на этом... Но до семидесяти подло, лучше до тридцати: можно сохранить «оттенок благородства» , себя надувая. Не видал сегодня Дмитрия?

[¶23] “No, but I saw Smerdyakov,” and Alyosha rapidly, though minutely, described his meeting with Smerdyakov. Ivan began listening anxiously and questioned him.

> Russian: — Нет, не видал, но я Смердякова видел. — И Алеша рассказал брату наскоро и подробно о своей встрече с Смердяковым. Иван стал вдруг очень озабоченно слушать, кое-что даже переспросил.

[¶24] “But he begged me not to tell Dmitri that he had told me about him,” added Alyosha. Ivan frowned and pondered.

> Russian: — Только он просил меня брату Дмитрию не сказывать о том, что он о нем говорил, — прибавил Алеша. Иван нахмурился и задумался.

[¶25] “Are you frowning on Smerdyakov’s account?” asked Alyosha.

> Russian: — Ты это из-за Смердякова нахмурился? — спросил Алеша.

[¶26] “Yes, on his account. Damn him, I certainly did want to see Dmitri, but now there’s no need,” said Ivan reluctantly.

> Russian: — Да, из-за него. К черту его, Дмитрия я действительно хотел было видеть, но теперь не надо... — неохотно проговорил Иван.

[¶27] “But are you really going so soon, brother?”

> Russian: — А ты в самом деле так скоро уезжаешь, брат?

[¶28] “Yes.”

> Russian: — Да.

[¶29] “What of Dmitri and father? how will it end?” asked Alyosha anxiously.

> Russian: — Что же Дмитрий и отец? Чем это у них кончится? — тревожно промолвил Алеша.

[¶30] “You are always harping upon it! What have I to do with it? Am I my brother Dmitri’s keeper?” Ivan snapped irritably, but then he suddenly smiled bitterly. “Cain’s answer about his murdered brother, wasn’t it? Perhaps that’s what you’re thinking at this moment? Well, damn it all, I can’t stay here to be their keeper, can I? I’ve finished what I had to do, and I am going. Do you imagine I am jealous of Dmitri, that I’ve been trying to steal his beautiful Katerina Ivanovna for the last three months? Nonsense, I had business of my own. I finished it. I am going. I finished it just now, you were witness.”

> Russian: — А ты всё свою канитель! Да я-то тут что? Сторож я, что ли, моему брату Дмитрию? — раздражительно от резал было Иван, но вдруг как-то горько улыбнулся.— Каинов ответ богу об убитом брате, а? Может быть, ты это думаешь в эту минуту? Но, черт возьми, не могу же я в самом деле оставаться тут у них сторожем? Дела кончил и еду. Уж не думаешь ли ты, что я ревную к Дмитрию, что я отбивал у него все эти три месяца его красавицу Катерину Ивановну. Э, черт, у меня свои дела были. Дела кончил и еду. Дела давеча кончил, ты был свидетелем.

[¶31] “At Katerina Ivanovna’s?”

> Russian: — Это давеча у Катерины Ивановны?

[¶32] “Yes, and I’ve released myself once for all. And after all, what have I to do with Dmitri? Dmitri doesn’t come in. I had my own business to settle with Katerina Ivanovna. You know, on the contrary, that Dmitri behaved as though there was an understanding between us. I didn’t ask him to do it, but he solemnly handed her over to me and gave us his blessing. It’s all too funny. Ah, Alyosha, if you only knew how light my heart is now! Would you believe, it, I sat here eating my dinner and was nearly ordering champagne to celebrate my first hour of freedom. Tfoo! It’s been going on nearly six months, and all at once I’ve thrown it off. I could never have guessed even yesterday, how easy it would be to put an end to it if I wanted.”

> Russian: — Да, у ней, и разом развязался. И что ж такое? Какое мне дело до Дмитрия? Дмитрий тут ни при чем У меня были только собственные дела с Катериною Ивановною. Сам ты знаешь, напротив, что Дмитрий вел себя так, как будто был в заговоре со мной. Я ведь не просил его нисколько, а он сам мне торжественно ее передал и благословил. Это всё смеху подобно. Нет, Алеша, нет, если бы ты знал, как я себя теперь легко чувствую! Я вот здесь сидел и обедал и, веришь ли, хотел было спросить шампанского, чтоб отпраздновать первый мой час свободы. Тьфу, полгода почти — и вдруг разом, всё разом снял. Ну подозревал ли я даже вчера, что это, если захотеть, то ничего не стоит кончить!

[¶33] “You are speaking of your love, Ivan?”

> Russian: — Ты про любовь свою говоришь, Иван?

[¶34] “Of my love, if you like. I fell in love with the young lady, I worried myself over her and she worried me. I sat watching over her ... and all at once it’s collapsed! I spoke this morning with inspiration, but I went away and roared with laughter. Would you believe it? Yes, it’s the literal truth.”

> Russian: — Любовь, если хочешь, да, я влюбился в барышню, в институтку. Мучился с ней, и она меня мучила. Сидел над ней... и вдруг всё слетело. Давеча я говорил вдохновенно, а вышел и расхохотался — веришь этому. Нет, я буквально говорю.

[¶35] “You seem very merry about it now,” observed Alyosha, looking into his face, which had suddenly grown brighter.

> Russian: — Ты и теперь так это весело говоришь, — заметил Алеша, вглядываясь в его в самом деле повеселевшее вдруг лицо.

[¶36] “But how could I tell that I didn’t care for her a bit! Ha ha! It appears after all I didn’t. And yet how she attracted me! How attractive she was just now when I made my speech! And do you know she attracts me awfully even now, yet how easy it is to leave her. Do you think I am boasting?”

> Russian: — Да почем же я знал, что я ее вовсе не люблю! Хе-хе! Вот и оказалось, что нет. А ведь как она мне нравилась! Как она мне даже давеча нравилась, когда я речь читал. И знаешь ли, и теперь нравится ужасно, а между тем как легко от нее уехать. Ты думаешь, я фанфароню? — Нет.

[¶37] “No, only perhaps it wasn’t love.”

> Russian: Только это, может, не любовь была.

[¶38] “Alyosha,” laughed Ivan, “don’t make reflections about love, it’s unseemly for you. How you rushed into the discussion this morning! I’ve forgotten to kiss you for it.... But how she tormented me! It certainly was sitting by a ‘laceration.’ Ah, she knew how I loved her! She loved me and not Dmitri,” Ivan insisted gayly. “Her feeling for Dmitri was simply a self-laceration. All I told her just now was perfectly true, but the worst of it is, it may take her fifteen or twenty years to find out that she doesn’t care for Dmitri, and loves me whom she torments, and perhaps she may never find it out at all, in spite of her lesson to-day. Well, it’s better so; I can simply go away for good. By the way, how is she now? What happened after I departed?”

> Russian: — Алешка, — засмеялся Иван, — не пускайся в рассуждения о любви! Тебе неприлично. Давеча-то, давеча-то ты выскочил, ай! Я еще и забыл поцеловать тебя за это... А мучила-то она меня как! Воистину у надрыва сидел. Ох, она знала, что я ее люблю! Любила меня, а не Дмитрия, — весело настаивал Иван. — Дмитрий только надрыв. Всё, что я давеча ей говорил, истинная правда Но только в том дело, самое главное, что ей нужно, может быть, лет пятнадцать аль двадцать, чтобы догадаться, что Дмитрия она вовсе не любит, а любит только меня, которого мучает. Да, пожалуй, и не догадается она никогда, несмотря даже на сегодняшний урок. Ну и лучше: встал да и ушел навеки. Кстати, что она теперь? Что там было, когда я ушел?

[¶39] Alyosha told him she had been hysterical, and that she was now, he heard, unconscious and delirious.

> Russian: Алеша рассказал ему об истерике и о том, что она, кажется, теперь в беспамятстве и в бреду.

[¶40] “Isn’t Madame Hohlakov laying it on?”

> Russian: — А не врет Хохлакова?

[¶41] “I think not.”

> Russian: — Кажется, нет.

[¶42] “I must find out. Nobody dies of hysterics, though. They don’t matter. God gave woman hysterics as a relief. I won’t go to her at all. Why push myself forward again?”

> Russian: — Надо справиться. От истерики, впрочем, никогда и никто не умирал. Да и пусть истерика, бог женщине послал истерику любя. Не пойду я туда вовсе. К чему лезть опять.

[¶43] “But you told her that she had never cared for you.”

> Russian: — Ты, однако же, давеча ей сказал, что она никогда тебя не любила.

[¶44] “I did that on purpose. Alyosha, shall I call for some champagne? Let us drink to my freedom. Ah, if only you knew how glad I am!”

> Russian: — Это я нарочно. Алешка, прикажу-ка я шампанского, выпьем за мою свободу. Нет, если бы ты знал, как я рад!

[¶45] “No, brother, we had better not drink,” said Alyosha suddenly. “Besides I feel somehow depressed.”

> Russian: — Нет, брат, не будем лучше пить, — сказал вдруг Алеша,— к тому же мне как-то грустно.

[¶46] “Yes, you’ve been depressed a long time, I’ve noticed it.”

> Russian: — Да, тебе давно грустно, я это давно вижу.

[¶47] “Have you settled to go to-morrow morning, then?”

> Russian: — Так ты непременно завтра утром поедешь?

[¶48] “Morning? I didn’t say I should go in the morning.... But perhaps it may be the morning. Would you believe it, I dined here to-day only to avoid dining with the old man, I loathe him so. I should have left long ago, so far as he is concerned. But why are you so worried about my going away? We’ve plenty of time before I go, an eternity!”

> Russian: — Утром? Я не говорил, что утром... А впрочем, может, и утром. Веришь ли, я ведь здесь обедал сегодня, единственно чтобы не обедать со стариком, до того он мне стал противен. Я от него от одного давно бы уехал. А ты что так беспокоишься, что я уезжаю. У нас с тобой еще бог знает сколько времени до отъезда. Целая вечность времени, бессмертие!

[¶49] “If you are going away to-morrow, what do you mean by an eternity?”

> Russian: — Если ты завтра уезжаешь, какая же вечность?

[¶50] “But what does it matter to us?” laughed Ivan. “We’ve time enough for our talk, for what brought us here. Why do you look so surprised? Answer: why have we met here? To talk of my love for Katerina Ivanovna, of the old man and Dmitri? of foreign travel? of the fatal position of Russia? Of the Emperor Napoleon? Is that it?”

> Russian: — Да нас-то с тобой чем это касается? — засмеялся Иван,— ведь свое-то мы успеем все-таки переговорить, свое-то, для чего мы пришли сюда? Чего ты глядишь с удивлением? Отвечай: мы для чего здесь сошлись? Чтобы говорить о любви к Катерине Ивановне, о старике и Дмитрии? О загранице? О роковом положении России? Об императоре Наполеоне? Так ли, для этого ли?

[¶51] “No.”

> Russian: — Нет, не для этого.

[¶52] “Then you know what for. It’s different for other people; but we in our green youth have to settle the eternal questions first of all. That’s what we care about. Young Russia is talking about nothing but the eternal questions now. Just when the old folks are all taken up with practical questions. Why have you been looking at me in expectation for the last three months? To ask me, ‘What do you believe, or don’t you believe at all?’ That’s what your eyes have been meaning for these three months, haven’t they?”

> Russian: — Сам понимаешь, значит, для чего. Другим одно, а нам, желторотым, другое, нам прежде всего надо предвечные вопросы разрешить, вот наша забота. Вся молодая Россия только лишь о вековечных вопросах теперь и толкует. Именно теперь, как старики все полезли вдруг практическими вопросами заниматься. Ты из-за чего все три месяца глядел на меня в ожидании? Чтобы допросить меня: « Како веруеши али вовсе не веруеши?» — вот ведь к чему сводились ваши трехмесячные взгляды, Алексей Федорович, ведь так?

[¶53] “Perhaps so,” smiled Alyosha. “You are not laughing at me, now, Ivan?”

> Russian: — Пожалуй что и так, — улыбнулся Алеша. — Ты ведь не смеешься теперь надо мною, брат?

[¶54] “Me laughing! I don’t want to wound my little brother who has been watching me with such expectation for three months. Alyosha, look straight at me! Of course I am just such a little boy as you are, only not a novice. And what have Russian boys been doing up till now, some of them, I mean? In this stinking tavern, for instance, here, they meet and sit down in a corner. They’ve never met in their lives before and, when they go out of the tavern, they won’t meet again for forty years. And what do they talk about in that momentary halt in the tavern? Of the eternal questions, of the existence of God and immortality. And those who do not believe in God talk of socialism or anarchism, of the transformation of all humanity on a new pattern, so that it all comes to the same, they’re the same questions turned inside out. And masses, masses of the most original Russian boys do nothing but talk of the eternal questions! Isn’t it so?”

> Russian: — Я-то смеюсь? Не захочу я огорчить моего братишку, который три месяца глядел на меня в таком ожидании. Алеша, взгляни прямо: я ведь и сам точь-в-точь такой же маленький мальчик, как и ты, разве только вот не послушник. Ведь русские мальчики как до сих пор орудуют? Иные то есть? Вот, например, здешний вонючий трактир, вот они и сходятся, засели в угол. Всю жизнь прежде не знали друг друга, а выйдут из трактира, сорок лет опять не будут знать друг друга, ну и что ж, о чем они будут рассуждать, пока поймали минутку в трактире-то? О мировых вопросах, не иначе: есть ли бог, есть ли бессмертие? А которые в бога не веруют, ну те о социализме и об анархизме заговорят, о переделке всего человечества по новому штату, так ведь это один же черт выйдет, всё те же вопросы, только с другого конца. И множество, множество самых оригинальных русских мальчиков только и делают, что о вековечных вопросах говорят у нас в наше время. Разве не так?

[¶55] “Yes, for real Russians the questions of God’s existence and of immortality, or, as you say, the same questions turned inside out, come first and foremost, of course, and so they should,” said Alyosha, still watching his brother with the same gentle and inquiring smile.

> Russian: — Да, настоящим русским вопросы о том: есть ли бог и есть ли бессмертие, или, как вот ты говоришь, вопросы с другого конца, — конечно, первые вопросы и прежде всего, да так и надо, — проговорил Алеша, всё с тою же тихою и испытующею улыбкой вглядываясь в брата.

[¶56] “Well, Alyosha, it’s sometimes very unwise to be a Russian at all, but anything stupider than the way Russian boys spend their time one can hardly imagine. But there’s one Russian boy called Alyosha I am awfully fond of.”

> Russian: — Вот что, Алеша, быть русским человеком иногда вовсе не умно, но все-таки глупее того, чем теперь занимаются русские мальчики, и представить нельзя себе. Но я одного русского мальчика, Алешку, ужасно люблю.

[¶57] “How nicely you put that in!” Alyosha laughed suddenly.

> Russian: — Как ты это славно подвел, — засмеялся вдруг Алеша.

[¶58] “Well, tell me where to begin, give your orders. The existence of God, eh?”

> Russian: — Ну говори же, с чего начинать, приказывай сам, — с бога? Существует ли бог, что ли?

[¶59] “Begin where you like. You declared yesterday at father’s that there was no God.” Alyosha looked searchingly at his brother.

> Russian: — С чего хочешь, с того и начинай, хоть с «другого конца». Ведь ты вчера у отца провозгласил, что нет бога, — пытливо поглядел на брата Алеша.

[¶60] “I said that yesterday at dinner on purpose to tease you and I saw your eyes glow. But now I’ve no objection to discussing with you, and I say so very seriously. I want to be friends with you, Alyosha, for I have no friends and want to try it. Well, only fancy, perhaps I too accept God,” laughed Ivan; “that’s a surprise for you, isn’t it?”

> Russian: — Я вчера за обедом у старика тебя этим нарочно дразнил и видел, как у тебя разгорелись глазки. Но теперь я вовсе не прочь с тобой переговорить и говорю это очень серьезно. Я с тобой хочу сойтись, Алеша, потому что у меня нет друзей, попробовать хочу. Ну, представь же себе, может быть, и я принимаю бога, — засмеялся Иван, — для тебя это неожиданно, а?

[¶61] “Yes, of course, if you are not joking now.”

> Russian: — Да, конечно, если ты только и теперь не шутишь.

[¶62] “Joking? I was told at the elder’s yesterday that I was joking. You know, dear boy, there was an old sinner in the eighteenth century who declared that, if there were no God, he would have to be invented. _S’il n’existait pas Dieu, il faudrait l’inventer._ And man has actually invented God. And what’s strange, what would be marvelous, is not that God should really exist; the marvel is that such an idea, the idea of the necessity of God, could enter the head of such a savage, vicious beast as man. So holy it is, so touching, so wise and so great a credit it does to man. As for me, I’ve long resolved not to think whether man created God or God man. And I won’t go through all the axioms laid down by Russian boys on that subject, all derived from European hypotheses; for what’s a hypothesis there, is an axiom with the Russian boy, and not only with the boys but with their teachers too, for our Russian professors are often just the same boys themselves. And so I omit all the hypotheses. For what are we aiming at now? I am trying to explain as quickly as possible my essential nature, that is what manner of man I am, what I believe in, and for what I hope, that’s it, isn’t it? And therefore I tell you that I accept God simply. But you must note this: if God exists and if He really did create the world, then, as we all know, He created it according to the geometry of Euclid and the human mind with the conception of only three dimensions in space. Yet there have been and still are geometricians and philosophers, and even some of the most distinguished, who doubt whether the whole universe, or to speak more widely the whole of being, was only created in Euclid’s geometry; they even dare to dream that two parallel lines, which according to Euclid can never meet on earth, may meet somewhere in infinity. I have come to the conclusion that, since I can’t understand even that, I can’t expect to understand about God. I acknowledge humbly that I have no faculty for settling such questions, I have a Euclidian earthly mind, and how could I solve problems that are not of this world? And I advise you never to think about it either, my dear Alyosha, especially about God, whether He exists or not. All such questions are utterly inappropriate for a mind created with an idea of only three dimensions. And so I accept God and am glad to, and what’s more, I accept His wisdom, His purpose—which are utterly beyond our ken; I believe in the underlying order and the meaning of life; I believe in the eternal harmony in which they say we shall one day be blended. I believe in the Word to Which the universe is striving, and Which Itself was ‘with God,’ and Which Itself is God and so on, and so on, to infinity. There are all sorts of phrases for it. I seem to be on the right path, don’t I? Yet would you believe it, in the final result I don’t accept this world of God’s, and, although I know it exists, I don’t accept it at all. It’s not that I don’t accept God, you must understand, it’s the world created by Him I don’t and cannot accept. Let me make it plain. I believe like a child that suffering will be healed and made up for, that all the humiliating absurdity of human contradictions will vanish like a pitiful mirage, like the despicable fabrication of the impotent and infinitely small Euclidian mind of man, that in the world’s finale, at the moment of eternal harmony, something so precious will come to pass that it will suffice for all hearts, for the comforting of all resentments, for the atonement of all the crimes of humanity, of all the blood they’ve shed; that it will make it not only possible to forgive but to justify all that has happened with men—but though all that may come to pass, I don’t accept it. I won’t accept it. Even if parallel lines do meet and I see it myself, I shall see it and say that they’ve met, but still I won’t accept it. That’s what’s at the root of me, Alyosha; that’s my creed. I am in earnest in what I say. I began our talk as stupidly as I could on purpose, but I’ve led up to my confession, for that’s all you want. You didn’t want to hear about God, but only to know what the brother you love lives by. And so I’ve told you.”

> Russian: — «Шутишь». Это вчера у старца сказали, что я шучу. Видишь, голубчик, был один старый грешник в восемнадцатом столетии , который изрек, что если бы не было бога, то следовало бы его выдумать, s’il n’existait pas Dieu il faudrait l’inventer. И действительно, человек выдумал бога. И не то странно, не то было бы дивно, что бог в самом деле существует, но то дивно, что такая мысль — мысль о необходимости бога — могла залезть в голову такому дикому и злому животному, как человек, до того она свята, до того она трогательна, до того премудра и до того она делает честь человеку. Что же до меня, то я давно уже положил не думать о том: человек ли создал бога или бог человека? Не стану я, разумеется, перебирать на этот счет все современные аксиомы русских мальчиков, все сплошь выведенные из европейских гипотез ; потому что что там гипотеза, то у русского мальчика тотчас же аксиома, и не только у мальчиков, но, пожалуй, и у ихних профессоров, потому что и профессора русские весьма часто у нас теперь те же русские мальчики. А потому обхожу все гипотезы. Ведь у нас с тобой какая теперь задача? Задача в том, чтоб я как можно скорее мог объяснить тебе мою суть, то есть что я за человек, во что верую и на что надеюсь, ведь так, так? А потому и объявляю, что принимаю бога прямо и просто. Но вот, однако, что надо отметить: если бог есть и если он действительно создал землю, то, как нам совершенно известно, создал он ее по эвклидовой геометрии, а ум человеческий с понятием лишь о трех измерениях пространства. Между тем находились и находятся даже и теперь геометры и философы, и даже из замечательнейших, которые сомневаются в том, чтобы вся вселенная или, еще обширнее — всё бытие было создано лишь по эвклидовой геометрии , осмеливаются даже мечтать, что две параллельные линии, которые, по Эвклиду, ни за что не могут сойтись на земле, может быть, и сошлись бы где-нибудь в бесконечности. Я, голубчик, решил так, что если я даже этого не могу понять, то где ж мне про бога понять. Я смиренно сознаюсь, что у меня нет никаких способностей разрешать такие вопросы, у меня ум эвклидовский, земной, а потому где нам решать о том, что не от мира сего. Да и тебе советую об этом никогда не думать, друг Алеша, а пуще всего насчет бога: есть ли он или нет? Всё это вопросы совершенно несвойственные уму, созданному с понятием лишь о трех измерениях. Итак, принимаю бога, и не только с охотой, но, мало того, принимаю и премудрость его, и цель его, нам совершенно уж неизвестные, верую в порядок, в смысл жизни, верую в вечную гармонию, в которой мы будто бы все сольемся, верую в Слово, к которому стремится вселенная и которое само «бе к богу» и которое есть само бог , ну и прочее и прочее, и так далее в бесконечность. Слов-то много на этот счет наделано. Кажется, уж я на хорошей дороге — а? Ну так представь же себе, что в окончательном результате я мира этого божьего — не принимаю и хоть и знаю, что он существует, да не допускаю его вовсе. Я не бога не принимаю, пойми ты это, я мира, им созданного, мира-то божьего не принимаю и не могу согласиться принять. Оговорюсь: я убежден, как младенец, что страдания заживут и сгладятся, что весь обидный комизм человеческих противоречий исчезнет, как жалкий мираж, как гнусненькое измышление малосильного и маленького, как атом человеческого эвклидовского ума, что, наконец, в мировом финале, в момент вечной гармонии, случится и явится нечто до того драгоценное, что хватит его на все сердца, на утоление всех негодований, на искупление всех злодейств людей, всей пролитой ими их крови, хватит, чтобы не только было возможно простить, но и оправдать всё, что случилось с людьми, — пусть, пусть это всё будет и явится, но я-то этого не принимаю и не хочу принять! Пусть даже параллельные линии сойдутся и я это сам увижу: увижу и скажу, что сошлись, а все-таки не приму Вот моя суть, Алеша, вот мой тезис. Это уж я серьезно тебе высказал. Я нарочно начал этот наш с тобой разговор как глупее нельзя начать, но довел до моей исповеди, потому что ее только тебе и надо. Не о боге тебе нужно было, а лишь нужно было узнать, чем живет твой любимый тобою брат. Я и сказал.

[¶63] Ivan concluded his long tirade with marked and unexpected feeling.

> Russian: Иван заключил свою длинную тираду вдруг с каким-то особенным и неожиданным чувством.

[¶64] “And why did you begin ‘as stupidly as you could’?” asked Alyosha, looking dreamily at him.

> Russian: — А для чего ты начал так, как «глупее нельзя начать»? — спросил Алеша, задумчиво смотря на него.

[¶65] “To begin with, for the sake of being Russian. Russian conversations on such subjects are always carried on inconceivably stupidly. And secondly, the stupider one is, the closer one is to reality. The stupider one is, the clearer one is. Stupidity is brief and artless, while intelligence wriggles and hides itself. Intelligence is a knave, but stupidity is honest and straightforward. I’ve led the conversation to my despair, and the more stupidly I have presented it, the better for me.”

> Russian: — Да, во-первых, хоть для русизма: русские разговоры на эти темы все ведутся как глупее нельзя вести А во-вторых, опять-таки чем глупее, тем ближе к делу Чем глупее, тем и яснее. Глупость коротка и нехитра, а ум виляет и прячется. Ум подлец, а глупость пряма и честна. Я довел дело до моего отчаяния, и чем глупее я его выставил, тем для меня же выгоднее.

[¶66] “You will explain why you don’t accept the world?” said Alyosha.

> Russian: — Ты мне объяснишь, для чего «мира не принимаешь»? — проговорил Алеша.

[¶67] “To be sure I will, it’s not a secret, that’s what I’ve been leading up to. Dear little brother, I don’t want to corrupt you or to turn you from your stronghold, perhaps I want to be healed by you.” Ivan smiled suddenly quite like a little gentle child. Alyosha had never seen such a smile on his face before.

> Russian: — Уж конечно, объясню, не секрет, к тому и вел. Братишка ты мой, не тебя я хочу развратить и сдвинуть с твоего устоя, я, может быть, себя хотел бы исцелить тобою, — улыбнулся вдруг Иван, совсем как маленький кроткий мальчик. Никогда еще Алеша не видал у него такой улыбки.