---
title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Братья Карамазовы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 39 of 97
url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/39/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 39. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/39/"
---

# The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский

If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English.

> English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 39. Book V · VII. “It’s Always Worth While Speaking To A Clever Man” · «С умным человеком и поговорить любопытно»

Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/39/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/39/#p-N

[¶0] And in the same nervous frenzy, too, he spoke. Meeting Fyodor Pavlovitch in the drawing-room directly he went in, he shouted to him, waving his hands, “I am going upstairs to my room, not in to you. Good-by!” and passed by, trying not even to look at his father. Very possibly the old man was too hateful to him at that moment; but such an unceremonious display of hostility was a surprise even to Fyodor Pavlovitch. And the old man evidently wanted to tell him something at once and had come to meet him in the drawing-room on purpose. Receiving this amiable greeting, he stood still in silence and with an ironical air watched his son going upstairs, till he passed out of sight.

> Russian: »Да и говорил тоже. Встретив Федора Павловича в зале, только что войдя, он вдруг закричал ему, махая руками: «Я к себе наверх, а не к вам, до свидания», и прошел мимо, даже стараясь не взглянуть на отца. Очень может быть, что старик слишком был ему в эту минуту ненавистен, но такое бесцеремонное проявление враждебного чувства даже и для Федора Павловича было неожиданным. А старик и впрямь, видно, хотел ему что-то поскорей сообщить, для чего нарочно и вышел встретить его в залу; услышав же такую любезность, остановился молча и с насмешливым видом проследил сынка глазами на лестницу в мезонин до тех пор, пока тот скрылся из виду.

[¶1] “What’s the matter with him?” he promptly asked Smerdyakov, who had followed Ivan.

> Russian: — Чего это он? — быстро спросил он вошедшего вслед за Иваном Федоровичем Смердякова.

[¶2] “Angry about something. Who can tell?” the valet muttered evasively.

> Russian: — Сердятся на что-то-с, кто их разберет, — пробормотал тот уклончиво.

[¶3] “Confound him! Let him be angry then. Bring in the samovar, and get along with you. Look sharp! No news?”

> Russian: — А и черт! Пусть сердится! Подавай самовар и скорей сам убирайся, живо. Нет ли чего нового?

[¶4] Then followed a series of questions such as Smerdyakov had just complained of to Ivan, all relating to his expected visitor, and these questions we will omit. Half an hour later the house was locked, and the crazy old man was wandering along through the rooms in excited expectation of hearing every minute the five knocks agreed upon. Now and then he peered out into the darkness, seeing nothing.

> Russian: Тут начались расспросы именно из таких, на которые Смердяков сейчас жаловался Ивану Федоровичу, то есть всё насчет ожидаемой посетительницы, и мы эти расспросы здесь опустим. Чрез полчаса дом был заперт, и помешанный старикашка похаживал один по комнатам, в трепетном ожидании, что вот-вот раздадутся пять условных стуков, изредка заглядывая в темные окна и ничего в них не видя, кроме ночи.

[¶5] It was very late, but Ivan was still awake and reflecting. He sat up late that night, till two o’clock. But we will not give an account of his thoughts, and this is not the place to look into that soul—its turn will come. And even if one tried, it would be very hard to give an account of them, for there were no thoughts in his brain, but something very vague, and, above all, intense excitement. He felt himself that he had lost his bearings. He was fretted, too, by all sorts of strange and almost surprising desires; for instance, after midnight he suddenly had an intense irresistible inclination to go down, open the door, go to the lodge and beat Smerdyakov. But if he had been asked why, he could not have given any exact reason, except perhaps that he loathed the valet as one who had insulted him more gravely than any one in the world. On the other hand, he was more than once that night overcome by a sort of inexplicable humiliating terror, which he felt positively paralyzed his physical powers. His head ached and he was giddy. A feeling of hatred was rankling in his heart, as though he meant to avenge himself on some one. He even hated Alyosha, recalling the conversation he had just had with him. At moments he hated himself intensely. Of Katerina Ivanovna he almost forgot to think, and wondered greatly at this afterwards, especially as he remembered perfectly that when he had protested so valiantly to Katerina Ivanovna that he would go away next day to Moscow, something had whispered in his heart, “That’s nonsense, you are not going, and it won’t be so easy to tear yourself away as you are boasting now.”

> Russian: Было уже очень поздно, а Иван Федорович всё не спал и соображал. Поздно он лег в эту ночь, часа в два. Но мы не станем передавать всё течение его мыслей, да и не время нам входить в эту душу: этой душе свой черед. И даже если б и попробовали что передать, то было бы очень мудрено это сделать, потому что были не мысли, а было что-то очень неопределенное, а главное — слишком взволнованное. Сам он чувствовал, что потерял все свои концы. Мучили его тоже разные странные и почти неожиданные совсем желания, например: уж после полночи ему вдруг настоятельно и нестерпимо захотелось сойти вниз, отпереть дверь, пройти во флигель и избить Смердякова, но спросили бы вы за что, и сам он решительно не сумел бы изложить ни одной причины в точности, кроме той разве, что стал ему этот лакей ненавистен как самый тяжкий обидчик, какого только можно приискать на свете. С другой стороны, не раз охватывала в эту ночь его душу какая-то необъяснимая и унизительная робость, от которой он — он это чувствовал — даже как бы терял вдруг физические силы. Голова его болела и кружилась. Что-то ненавистное щемило его душу, точно он собирался мстить кому. Ненавидел он даже Алешу, вспоминая давешний с ним разговор, ненавидел очень минутами и себя. О Катерине Ивановне он почти что и думать забыл и много этому потом удивлялся, тем более что сам твердо помнил, как еще вчера утром, когда он так размашисто похвалился у Катерины Ивановны, что завтра уедет в Москву, в душе своей тогда же шепнул про себя: «А ведь вздор, не поедешь, и не так тебе будет легко оторваться, как ты теперь фанфаронишь».

[¶6] Remembering that night long afterwards, Ivan recalled with peculiar repulsion how he had suddenly got up from the sofa and had stealthily, as though he were afraid of being watched, opened the door, gone out on the staircase and listened to Fyodor Pavlovitch stirring down below, had listened a long while—some five minutes—with a sort of strange curiosity, holding his breath while his heart throbbed. And why he had done all this, why he was listening, he could not have said. That “action” all his life afterwards he called “infamous,” and at the bottom of his heart, he thought of it as the basest action of his life. For Fyodor Pavlovitch himself he felt no hatred at that moment, but was simply intensely curious to know how he was walking down there below and what he must be doing now. He wondered and imagined how he must be peeping out of the dark windows and stopping in the middle of the room, listening, listening—for some one to knock. Ivan went out on to the stairs twice to listen like this.

> Russian: Припоминая потом долго спустя эту ночь, Иван Федорович с особенным отвращением вспоминал, как он вдруг, бывало, вставал с дивана и тихонько, как бы страшно боясь, чтобы не подглядели за ним, отворял двери, выходил на лестницу и слушал вниз, в нижние комнаты, как шевелился и похаживал там внизу Федор Павлович, — слушал подолгу, минут по пяти, со странным каким-то любопытством, затаив дух, и с биением сердца, а для чего он всё это проделывал, для чего слушал — конечно, и сам не знал. Этот «поступок» он всю жизнь свою потом называл «мерзким» и всю жизнь свою считал, глубоко про себя, в тайниках души своей, самым подлым поступком изо всей своей жизни. К самому же Федору Павловичу он не чувствовал в те минуты никакой даже ненависти, а лишь любопытствовал почему-то изо всех сил: как он там внизу ходит, что он примерно там у себя теперь должен делать, предугадывал и соображал, как он должен был там внизу заглядывать в темные окна и вдруг останавливаться среди комнаты и ждать, ждать — не стучит ли кто. Выходил Иван Федорович для этого занятия на лестницу раза два.

[¶7] About two o’clock when everything was quiet, and even Fyodor Pavlovitch had gone to bed, Ivan had got into bed, firmly resolved to fall asleep at once, as he felt fearfully exhausted. And he did fall asleep at once, and slept soundly without dreams, but waked early, at seven o’clock, when it was broad daylight. Opening his eyes, he was surprised to feel himself extraordinarily vigorous. He jumped up at once and dressed quickly; then dragged out his trunk and began packing immediately. His linen had come back from the laundress the previous morning. Ivan positively smiled at the thought that everything was helping his sudden departure. And his departure certainly was sudden. Though Ivan had said the day before (to Katerina Ivanovna, Alyosha, and Smerdyakov) that he was leaving next day, yet he remembered that he had no thought of departure when he went to bed, or, at least, had not dreamed that his first act in the morning would be to pack his trunk. At last his trunk and bag were ready. It was about nine o’clock when Marfa Ignatyevna came in with her usual inquiry, “Where will your honor take your tea, in your own room or downstairs?” He looked almost cheerful, but there was about him, about his words and gestures, something hurried and scattered. Greeting his father affably, and even inquiring specially after his health, though he did not wait to hear his answer to the end, he announced that he was starting off in an hour to return to Moscow for good, and begged him to send for the horses. His father heard this announcement with no sign of surprise, and forgot in an unmannerly way to show regret at losing him. Instead of doing so, he flew into a great flutter at the recollection of some important business of his own.

> Russian: Когда всё затихло и уже улегся и Федор Павлович, часов около двух, улегся и Иван Федорович с твердым желанием поскорее заснуть, так как чувствовал себя страшно измученным. И впрямь: заснул он вдруг крепко и спал без снов, но проснулся рано, часов в семь, когда уже рассвело. Раскрыв глаза, к изумлению своему, он вдруг почувствовал в себе прилив какой-то необычайной энергии, быстро вскочил и быстро оделся, затем вытащил свой чемодан и, не медля, поспешно начал его укладывать. Белье как раз еще вчера утром получилось всё от прачки. Иван Федорович даже усмехнулся при мысли, что так всё оно сошлось, что нет никакой задержки внезапному отъезду А отъезд выходил действительно внезапный. Хотя Иван Федорович и говорил вчера (Катерине Ивановна, Алеше и потом Смердякову), что завтра уедет, но, ложась вчера спать, он очень хорошо помнил, что в ту минуту и не думал об отъезде, по крайней мере совсем не мыслил, что, поутру проснувшись, первым движением бросится укладывать чемодан. Наконец чемодан и сак были готовы: было уже около девяти часов, когда Марфа Игнатьевна взошла к нему с обычным ежедневным вопросом: «Где изволите чай кушать, у себя аль сойдете вниз?» Иван Федорович сошел вниз, вид имел почти что веселый, хотя было в нем, в словах и в жестах его, нечто как бы раскидывающееся и торопливое. Приветливо поздоровавшись с отцом и даже особенно наведавшись о здоровье, он, не дождавшись, впрочем, окончания ответа родителя, разом объявил, что чрез час уезжает в Москву, совсем, и просит послать за лошадьми. Старик выслушал сообщение без малейшего удивления, пренеприлично позабыв поскорбеть об отъезде сынка; вместо того вдруг чрезвычайно захлопотал, вспомнив как раз кстати одно насущное собственное дело.

[¶8] “What a fellow you are! Not to tell me yesterday! Never mind; we’ll manage it all the same. Do me a great service, my dear boy. Go to Tchermashnya on the way. It’s only to turn to the left from the station at Volovya, only another twelve versts and you come to Tchermashnya.”

> Russian: — Ах ты! Экой! Не сказал вчера... ну да всё равно и сейчас уладим. Сделай ты мне милость великую, отец ты мой родной, заезжай в Чермашню. Ведь тебе с Воловьей станции всего только влево свернуть, всего двенадцать каких-нибудь версточек, и вот она, Чермашня.

[¶9] “I’m sorry, I can’t. It’s eighty versts to the railway and the train starts for Moscow at seven o’clock to-night. I can only just catch it.”

> Russian: — Помилуйте, не могу: до железной дороги восемьдесят верст, а машина уходит со станции в Москву в семь часов вечера — ровно только, чтоб поспеть.

[¶10] “You’ll catch it to-morrow or the day after, but to-day turn off to Tchermashnya. It won’t put you out much to humor your father! If I hadn’t had something to keep me here, I would have run over myself long ago, for I’ve some business there in a hurry. But here I ... it’s not the time for me to go now.... You see, I’ve two pieces of copse land there. The Maslovs, an old merchant and his son, will give eight thousand for the timber. But last year I just missed a purchaser who would have given twelve. There’s no getting any one about here to buy it. The Maslovs have it all their own way. One has to take what they’ll give, for no one here dare bid against them. The priest at Ilyinskoe wrote to me last Thursday that a merchant called Gorstkin, a man I know, had turned up. What makes him valuable is that he is not from these parts, so he is not afraid of the Maslovs. He says he will give me eleven thousand for the copse. Do you hear? But he’ll only be here, the priest writes, for a week altogether, so you must go at once and make a bargain with him.”

> Russian: — Поспеешь завтра, не то послезавтра, а сегодня сверни в Чермашню. Чего тебе стоит родителя успокоить! Если бы здесь не дело, я сам давно слетал бы, потому что штука-то там спешная и чрезвычайная, а здесь у меня время теперь не такое... Видишь, там эта роща моя, в двух участках, в Бегичеве да в Дячкине, в пустошах. Масловы, старик с сыном, купцы, всего восемь тысяч дают на сруб, а всего только прошлого года покупщик нарывался, так двенадцать давал, да не здешний, вот где черта. Потому у здешних теперь сбыту нет: кулачат Масловы — отец с сыном, стотысячники: что положат, то и бери, а из здешних никто и не смеет против них тягаться. А Ильинский батюшка вдруг отписал сюда в прошлый четверг, что приехал Горсткин, тоже купчишка, знаю я его, только драгоценность-то в том, что не здешний, а из Погребова, значит, не боится он Масловых, потому не здешний. Одиннадцать тысяч, говорит, за рощу дам, слышишь? А пробудет он здесь, пишет батюшка, еще-то всего лишь неделю. Так вот бы ты поехал, да с ним и сговорился...

[¶11] “Well, you write to the priest; he’ll make the bargain.”

> Russian: — Так вы напишите батюшке, тот и сговорится.

[¶12] “He can’t do it. He has no eye for business. He is a perfect treasure, I’d give him twenty thousand to take care of for me without a receipt; but he has no eye for business, he is a perfect child, a crow could deceive him. And yet he is a learned man, would you believe it? This Gorstkin looks like a peasant, he wears a blue kaftan, but he is a regular rogue. That’s the common complaint. He is a liar. Sometimes he tells such lies that you wonder why he is doing it. He told me the year before last that his wife was dead and that he had married another, and would you believe it, there was not a word of truth in it? His wife has never died at all, she is alive to this day and gives him a beating twice a week. So what you have to find out is whether he is lying or speaking the truth, when he says he wants to buy it and would give eleven thousand.”

> Russian: — Не умеет он, тут штука. Этот батюшка смотреть не умеет. Золото человек, я ему сейчас двадцать тысяч вручу без расписки на сохранение, а смотреть ничего не умеет, как бы и не человек вовсе, ворона обманет. А ведь ученый человек, представь себе это. Этот Горсткин на вид мужик, в синей поддевке, только характером он совершенный подлец, в этом-то и беда наша общая: он лжет, вот черта. Иной раз так налжет, что только дивишься, зачем это он. Налгал третьего года, что жена у него умерла и что он уже женат на другой, и ничего этого не было, представь себе: никогда жена его не умирала, живет и теперь и его бьет каждые три дня по разу. Так вот и теперь надо узнать: лжет аль правду говорит, что хочет купить и одиннадцать тысяч дать?

[¶13] “I shall be no use in such a business. I have no eye either.”

> Russian: — Так ведь и я тут ничего не сделаю, у меня тоже глазу нет.

[¶14] “Stay, wait a bit! You will be of use, for I will tell you the signs by which you can judge about Gorstkin. I’ve done business with him a long time. You see, you must watch his beard; he has a nasty, thin, red beard. If his beard shakes when he talks and he gets cross, it’s all right, he is saying what he means, he wants to do business. But if he strokes his beard with his left hand and grins—he is trying to cheat you. Don’t watch his eyes, you won’t find out anything from his eyes, he is a deep one, a rogue—but watch his beard! I’ll give you a note and you show it to him. He’s called Gorstkin, though his real name is Lyagavy;[4] but don’t call him so, he will be offended. If you come to an understanding with him, and see it’s all right, write here at once. You need only write: ‘He’s not lying.’ Stand out for eleven thousand; one thousand you can knock off, but not more. Just think! there’s a difference between eight thousand and eleven thousand. It’s as good as picking up three thousand; it’s not so easy to find a purchaser, and I’m in desperate need of money. Only let me know it’s serious, and I’ll run over and fix it up. I’ll snatch the time somehow. But what’s the good of my galloping over, if it’s all a notion of the priest’s? Come, will you go?”

> Russian: — Стой, подожди, годишься и ты, потому я тебе все приметы его сообщу, Горсткина-то, я с ним дела уже давно имею. Видишь: ему на бороду надо глядеть; бороденка у него рыженькая, гаденькая, тоненькая. Коли бороденка трясется, а сам он говорит да сердится — значит ладно, правду говорит, хочет дело делать; а коли бороду гладит левою рукой, а сам посмеивается — ну, значит надуть хочет, плутует. В глаза ему никогда не гляди, по глазам ничего не разберешь, темна вода, плут, — гляди на бороду. Я тебе к нему записку дам, а ты покажи. Он Горсткин, только он не Горсткин, а Лягавый, так ты ему не говори, что он Лягавый, обидится. Коли сговоришься с ним и увидишь, что ладно, тотчас и отпиши сюда. Только это и напиши: «Не лжет, дескать». Стой на одиннадцати, одну тысячку можешь спустить, больше не спускай. Подумай: восемь и одиннадцать — три тысячи разницы. Эти я три тысячи ровно как нашел, скоро ли покупщика достанешь, а деньги до зарезу нужны. Дашь знать, что серьезно, тогда я сам уж отсюда слетаю и кончу, как-нибудь урву время. А теперь чего я туда поскачу, если всё это батька выдумал? Ну, едешь или нет?

[¶15] “Oh, I can’t spare the time. You must excuse me.”

> Russian: — Э, некогда, избавьте.

[¶16] “Come, you might oblige your father. I shan’t forget it. You’ve no heart, any of you—that’s what it is? What’s a day or two to you? Where are you going now—to Venice? Your Venice will keep another two days. I would have sent Alyosha, but what use is Alyosha in a thing like that? I send you just because you are a clever fellow. Do you suppose I don’t see that? You know nothing about timber, but you’ve got an eye. All that is wanted is to see whether the man is in earnest. I tell you, watch his beard—if his beard shakes you know he is in earnest.”

> Russian: — Эх, одолжи отца, припомню! Без сердца вы все, вот что! Чего тебе день али два? Куда ты теперь, в Венецию? Не развалится твоя Венеция в два-то дня. Я Алешку послал бы, да ведь что Алешка в этих делах? Я ведь единственно потому, что ты умный человек, разве я не вижу. Лесом не торгуешь, а глаз имеешь. Тут только чтобы видеть: всерьез или нет человек говорит. Говорю, гляди на бороду: трясется бороденка — значит всерьез.

[¶17] “You force me to go to that damned Tchermashnya yourself, then?” cried Ivan, with a malignant smile.

> Russian: — Сами ж вы меня в Чермашню эту проклятую толкаете, а? — вскричал Иван Федорович, злобно усмехнувшись.

[¶18] Fyodor Pavlovitch did not catch, or would not catch, the malignancy, but he caught the smile.

> Russian: Федор Павлович злобы не разглядел или не хотел разглядеть, а усмешку подхватил:

[¶19] “Then you’ll go, you’ll go? I’ll scribble the note for you at once.”

> Russian: — Значит, едешь, едешь? Сейчас тебе записку настрочу.

[¶20] “I don’t know whether I shall go. I don’t know. I’ll decide on the way.” “Nonsense! Decide at once. My dear fellow, decide! If you settle the matter, write me a line; give it to the priest and he’ll send it on to me at once. And I won’t delay you more than that. You can go to Venice. The priest will give you horses back to Volovya station.”

> Russian: — Не знаю, поеду ли, не знаю, дорогой решу. — Что дорогой, реши сейчас. Голубчик, реши! Сговоришься, напиши мне две строчки, вручи батюшке, и он мне мигом твою цидулку пришлет. А затем и не держу тебя, ступай в Венецию. Тебя обратно на Воловью станцию батюшка на своих доставит...

[¶21] The old man was quite delighted. He wrote the note, and sent for the horses. A light lunch was brought in, with brandy. When Fyodor Pavlovitch was pleased, he usually became expansive, but to-day he seemed to restrain himself. Of Dmitri, for instance, he did not say a word. He was quite unmoved by the parting, and seemed, in fact, at a loss for something to say. Ivan noticed this particularly. “He must be bored with me,” he thought. Only when accompanying his son out on to the steps, the old man began to fuss about. He would have kissed him, but Ivan made haste to hold out his hand, obviously avoiding the kiss. His father saw it at once, and instantly pulled himself up.

> Russian: Старик был просто в восторге, записку настрочил, послали за лошадьми, подали закуску, коньяк. Когда старик бывал рад, то всегда начинал экспансивничать, но на этот раз он как бы сдерживался. Про Дмитрия Федоровича, например, не произнес ни единого словечка. Разлукой же совсем не был тронут. Даже как бы и не находил, о чем говорить; и Иван Федорович это очень заметил: «Надоел же я ему, однако», — подумал он про себя. Только провожая сына уже с крыльца, старик немного как бы заметался, полез было лобызаться. Но Иван Федорович поскорее протянул ему для пожатия руку, видимо отстраняя лобзания. Старик тотчас понял и вмиг осадил себя.

[¶22] “Well, good luck to you, good luck to you!” he repeated from the steps. “You’ll come again some time or other? Mind you do come. I shall always be glad to see you. Well, Christ be with you!”

> Russian: — Ну, с богом, с богом! — повторял он с крыльца. — Ведь приедешь еще когда в жизни-то? Ну и приезжай, всегда буду рад. Ну, Христос с тобою!

[¶23] Ivan got into the carriage.

> Russian: Иван Федорович влез в тарантас.

[¶24] “Good-by, Ivan! Don’t be too hard on me!” the father called for the last time.

> Russian: — Прощай, Иван, очень-то не брани! — крикнул в последний раз отец.

[¶25] The whole household came out to take leave—Smerdyakov, Marfa and Grigory. Ivan gave them ten roubles each. When he had seated himself in the carriage, Smerdyakov jumped up to arrange the rug.

> Russian: Провожать вышли все домашние: Смердяков, Марфа и Григорий. Иван Федорович подарил всем по десяти рублей. Когда уже он уселся в тарантас, Смердяков подскочил поправить ковер.

[¶26] “You see ... I am going to Tchermashnya,” broke suddenly from Ivan. Again, as the day before, the words seemed to drop of themselves, and he laughed, too, a peculiar, nervous laugh. He remembered it long after.

> Russian: — Видишь... в Чермашню еду...— как-то вдруг вырвалось у Ивана Федоровича, опять как вчера, так само собою слетело, да еще с каким-то нервным смешком. Долго он это вспоминал потом.

[¶27] “It’s a true saying then, that ‘it’s always worth while speaking to a clever man,’” answered Smerdyakov firmly, looking significantly at Ivan.

> Russian: — Значит, правду говорят люди, что с умным человеком и поговорить любопытно,— твердо ответил Смердяков, проникновенно глянув на Ивана Федоровича.

[¶28] The carriage rolled away. Nothing was clear in Ivan’s soul, but he looked eagerly around him at the fields, at the hills, at the trees, at a flock of geese flying high overhead in the bright sky. And all of a sudden he felt very happy. He tried to talk to the driver, and he felt intensely interested in an answer the peasant made him; but a minute later he realized that he was not catching anything, and that he had not really even taken in the peasant’s answer. He was silent, and it was pleasant even so. The air was fresh, pure and cool, the sky bright. The images of Alyosha and Katerina Ivanovna floated into his mind. But he softly smiled, blew softly on the friendly phantoms, and they flew away. “There’s plenty of time for them,” he thought. They reached the station quickly, changed horses, and galloped to Volovya. “Why is it worth while speaking to a clever man? What did he mean by that?” The thought seemed suddenly to clutch at his breathing. “And why did I tell him I was going to Tchermashnya?” They reached Volovya station. Ivan got out of the carriage, and the drivers stood round him bargaining over the journey of twelve versts to Tchermashnya. He told them to harness the horses. He went into the station house, looked round, glanced at the overseer’s wife, and suddenly went back to the entrance.

> Russian: Тарантас тронулся н помчался. В душе путешественника было смутно, но он жадно глядел кругом на поля, на холмы, на деревья, на стаю гусей, пролетавшую над ним высоко по ясному небу. И вдруг ему стало так хорошо. Он попробовал заговорить с извозчиком, и его ужасно что-то заинтересовало из того, что ответил ему мужик, но чрез минуту сообразил, что всё мимо ушей пролетело и что он, по правде, и не понял того, что мужик ответил. Он замолчал, хорошо было и так: воздух чистый, свежий, холодноватый, небо ясное. Мелькнули было в уме его образы Алеши и Катерины Ивановны; но он тихо усмехнулся и тихо дунул на милые призраки, и они отлетели: «Будет еще их время», — подумал он. Станцию отмахали быстро, переменили лошадей и помчались на Воловью. «Почему с умным человеком поговорить любопытно, что он этим хотел сказать? — вдруг так и захватило ему дух. — А я зачем доложил ему, что в Чермашню еду?» Доскакали до Воловьей станции. Иван Федорович вышел из тарантаса, и ямщики его обступили. Рядились в Чермашню, двенадцать верст проселком, на вольных. Он велел впрягать. Вошел было в станционный дом, огляделся кругом, взглянул было на смотрительшу и вдруг вышел обратно на крыльцо.

[¶29] “I won’t go to Tchermashnya. Am I too late to reach the railway by seven, brothers?”

> Russian: -• Не надо в Чермашню. Не опоздаю, братцы, к семи часам на железную дорогу?

[¶30] “We shall just do it. Shall we get the carriage out?”

> Russian: — Как раз потрафим. Запрягать, что ли?

[¶31] “At once. Will any one of you be going to the town to-morrow?”

> Russian: — Впрягай мигом. Не будет ли кто завтра из вас в городе?

[¶32] “To be sure. Mitri here will.”

> Russian: — Как не быть, вот Митрий будет.

[¶33] “Can you do me a service, Mitri? Go to my father’s, to Fyodor Pavlovitch Karamazov, and tell him I haven’t gone to Tchermashnya. Can you?”

> Russian: — Не можешь ли, Митрий, услугу оказать? Зайди ты к отцу моему, Федору Павловичу Карамазову, и скажи ты ему, что я в Чермашню не поехал. Можешь аль нет?

[¶34] “Of course I can. I’ve known Fyodor Pavlovitch a long time.”

> Russian: — Почему не зайти, зайдем; Федора Павловича очень давно знаем.

[¶35] “And here’s something for you, for I dare say he won’t give you anything,” said Ivan, laughing gayly.

> Russian: — А вот тебе и на чай, потому он тебе, пожалуй, не даст... — весело засмеялся Иван Федорович.

[¶36] “You may depend on it he won’t.” Mitya laughed too. “Thank you, sir. I’ll be sure to do it.”

> Russian: — А и впрямь не дадут, — засмеялся и Митрий. — Спасибо, сударь, непременно выполним...

[¶37] At seven o’clock Ivan got into the train and set off to Moscow “Away with the past. I’ve done with the old world for ever, and may I have no news, no echo, from it. To a new life, new places and no looking back!” But instead of delight his soul was filled with such gloom, and his heart ached with such anguish, as he had never known in his life before. He was thinking all the night. The train flew on, and only at daybreak, when he was approaching Moscow, he suddenly roused himself from his meditation.

> Russian: В семь часов вечера Иван Федорович вошел в вагон и полетел в Москву. «Прочь всё прежнее, кончено с прежним миром навеки, и чтобы не было из него ни вести, ни отзыва; в новый мир, в новые места, и без оглядки!» Но вместо восторга на душу его сошел вдруг такой мрак, а в сердце заныла такая скорбь, какой никогда он не ощущал прежде во всю свою жизнь. Он продумал всю ночь; вагон летел, и только на рассвете, уже въезжая в Москву, он вдруг как бы очнулся.

[¶38] “I am a scoundrel,” he whispered to himself.

> Russian: — Я подлец! — прошептал он про себя.

[¶39] Fyodor Pavlovitch remained well satisfied at having seen his son off. For two hours afterwards he felt almost happy, and sat drinking brandy. But suddenly something happened which was very annoying and unpleasant for every one in the house, and completely upset Fyodor Pavlovitch’s equanimity at once. Smerdyakov went to the cellar for something and fell down from the top of the steps. Fortunately, Marfa Ignatyevna was in the yard and heard him in time. She did not see the fall, but heard his scream—the strange, peculiar scream, long familiar to her—the scream of the epileptic falling in a fit. They could not tell whether the fit had come on him at the moment he was descending the steps, so that he must have fallen unconscious, or whether it was the fall and the shock that had caused the fit in Smerdyakov, who was known to be liable to them. They found him at the bottom of the cellar steps, writhing in convulsions and foaming at the mouth. It was thought at first that he must have broken something—an arm or a leg—and hurt himself, but “God had preserved him,” as Marfa Ignatyevna expressed it—nothing of the kind had happened. But it was difficult to get him out of the cellar. They asked the neighbors to help and managed it somehow. Fyodor Pavlovitch himself was present at the whole ceremony. He helped, evidently alarmed and upset. The sick man did not regain consciousness; the convulsions ceased for a time, but then began again, and every one concluded that the same thing would happen, as had happened a year before, when he accidentally fell from the garret. They remembered that ice had been put on his head then. There was still ice in the cellar, and Marfa Ignatyevna had some brought up. In the evening, Fyodor Pavlovitch sent for Doctor Herzenstube, who arrived at once. He was a most estimable old man, and the most careful and conscientious doctor in the province. After careful examination, he concluded that the fit was a very violent one and might have serious consequences; that meanwhile he, Herzenstube, did not fully understand it, but that by to-morrow morning, if the present remedies were unavailing, he would venture to try something else. The invalid was taken to the lodge, to a room next to Grigory’s and Marfa Ignatyevna’s.

> Russian: А Федор Павлович, проводив сынка, остался очень доволен. Целые два часа чувствовал он себя почти счастливым и попивал коньячок; но вдруг в доме произошло одно предосадное и пренеприятное для всех обстоятельство, мигом повергшее Федора Павловича в большое смятение: Смердяков пошел зачем-то в погреб и упал вниз с верхней ступеньки. Хорошо еще, что на дворе случилась в то время Марфа Игнатьевна и вовремя услышала. Падения она не видела, но зато услышала крик, крик особенный, странный, но ей уже давно известный, — крик эпилептика, падающего в припадке. Приключился ли с ним припадок в ту минуту, когда он сходил по ступенькам вниз, так что он, конечно, тотчас же и должен был слететь вниз в бесчувствии, или, напротив, уже от падения и от сотрясения произошел у Смердякова, известного эпилептика, его припадок — разобрать нельзя было, но нашли его уже на дне погреба, в корчах и судорогах, бьющимся и с пеной у рта. Думали сначала, что он наверно сломал себе что-нибудь, руку или ногу, и расшибся, но, однако, «сберег господь», как выразилась Марфа Игнатьевна: ничего такого не случилось, а только трудно было достать его и вынести из погреба на свет божий. Но попросили у соседей помощи и кое-как это совершили. Находился при всей этой церемонии и сам Федор Павлович, сам помогал, видимо перепуганный и как бы потерявшийся. Больной, однако, в чувство не входил: припадки хоть и прекращались на время, но зато возобновлялись опять, и все заключили, что произойдет то же самое, что и в прошлом году, когда он тоже упал нечаянно с чердака. Вспомнили, что тогда прикладывали ему к темени льду. Ледок в погребе еще нашелся, и Марфа Игнатьевна распорядилась, а Федор Павлович под вечер послал за доктором Герценштубе, который и прибыл немедленно. Осмотрев больного тщательно (это был самый тщательный и внимательный доктор во всей губернии, пожилой и почтеннейший старичок), он заключил, что припадок чрезвычайный и «может грозить опасностью», что покамест он, Герценштубе, еще не понимает всего, но что завтра утром, если не помогут теперешние средства, он решится принять другие. Больного уложили во флигеле, в комнатке рядом с помещением Григория и Марфы Игнатьевны.

[¶40] Then Fyodor Pavlovitch had one misfortune after another to put up with that day. Marfa Ignatyevna cooked the dinner, and the soup, compared with Smerdyakov’s, was “no better than dish-water,” and the fowl was so dried up that it was impossible to masticate it. To her master’s bitter, though deserved, reproaches, Marfa Ignatyevna replied that the fowl was a very old one to begin with, and that she had never been trained as a cook. In the evening there was another trouble in store for Fyodor Pavlovitch; he was informed that Grigory, who had not been well for the last three days, was completely laid up by his lumbago. Fyodor Pavlovitch finished his tea as early as possible and locked himself up alone in the house. He was in terrible excitement and suspense. That evening he reckoned on Grushenka’s coming almost as a certainty. He had received from Smerdyakov that morning an assurance “that she had promised to come without fail.” The incorrigible old man’s heart throbbed with excitement; he paced up and down his empty rooms listening. He had to be on the alert. Dmitri might be on the watch for her somewhere, and when she knocked on the window (Smerdyakov had informed him two days before that he had told her where and how to knock) the door must be opened at once. She must not be a second in the passage, for fear—which God forbid!—that she should be frightened and run away. Fyodor Pavlovitch had much to think of, but never had his heart been steeped in such voluptuous hopes. This time he could say almost certainly that she would come!

> Russian: Затем Федор Павлович уже весь день претерпевал лишь несчастие за несчастием: обед сготовила Марфа Игнатьевна, и суп сравнительно с приготовлением Смердякова вышел «словно помои», а курица оказалась до того пересушенною, что и прожевать ее не было никакой возможности. Марфа Игнатьевна на горькие, хотя и справедливые, упреки барина возражала, что курица и без того была уже очень старая, а что сама она в поварах не училась. К вечеру вышла другая забота: доложили Федору Павловичу, что Григорий, который с третьего дня расхворался, как раз совсем почти слег, отнялась поясница. Федор Павлович окончил свой чай как можно пораньше и заперся один в доме. Был он в страшном и тревожном ожидании. Дело в том, что как раз в этот вечер ждал он прибытия Грушеньки уже почти наверно; по крайней мере получил он от Смердякова, еще рано поутру, почти заверение, что «они уж несомненно обещали прибыть-с». Сердце неугомонного старичка билось тревожно, он ходил по пустым своим комнатам и прислушивался. Надо было держать ухо востро: мог где-нибудь сторожить ее Дмитрий Федорович, а как она постучится в окно (Смердяков еще третьего дня уверил Федора Павловича, что передал ей где и куда постучаться), то надо было отпереть двери как можно скорее и отнюдь не задерживать ее ни секунды напрасно в сенях, чтобы чего, боже сохрани, не испугалась и не убежала. Хлопотливо было Федору Павловичу, но никогда еще сердце его не купалось в более сладкой надежде: почти ведь наверно можно было сказать, что в этот раз она уже непременно придет!..