---
title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Братья Карамазовы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 42 of 97
url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/42/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 42. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/42/"
---

# The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский

If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English.

> English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 42. Book VI · III. Conversations And Exhortations Of Father Zossima · Из бесед и поучений старца Зосимы

Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/42/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/42/#p-N

[¶0] _(e) The Russian Monk and his possible Significance_ Fathers and teachers, what is the monk? In the cultivated world the word is nowadays pronounced by some people with a jeer, and by others it is used as a term of abuse, and this contempt for the monk is growing. It is true, alas, it is true, that there are many sluggards, gluttons, profligates and insolent beggars among monks. Educated people point to these: “You are idlers, useless members of society, you live on the labor of others, you are shameless beggars.” And yet how many meek and humble monks there are, yearning for solitude and fervent prayer in peace! These are less noticed, or passed over in silence. And how surprised men would be if I were to say that from these meek monks, who yearn for solitary prayer, the salvation of Russia will come perhaps once more! For they are in truth made ready in peace and quiet “for the day and the hour, the month and the year.” Meanwhile, in their solitude, they keep the image of Christ fair and undefiled, in the purity of God’s truth, from the times of the Fathers of old, the Apostles and the martyrs. And when the time comes they will show it to the tottering creeds of the world. That is a great thought. That star will rise out of the East.

> Russian: Отцы и учители, что есть инок? В просвещенном мире слово сие произносится в наши дни у иных уже с насмешкой, а у некоторых и как бранное. И чем дальше, тем больше. Правда, ох правда, много и в монашестве тунеядцев, плотоугодников, сластолюбцев и наглых бродяг. На сие указывают образованные светские люди: «Вы, дескать, лентяи и бесполезные члены общества, живете чужим трудом, бесстыдные нищие». А между тем сколь много в монашестве смиренных и кротких, жаждущих уединения и пламенной в тишине молитвы. На сих меньше указывают и даже обходят молчанием вовсе, и сколь подивились бы, если скажу, что от сих кротких и жаждущих уединенной молитвы выйдет, может быть, еще раз спасение земли русской! Ибо воистину приготовлены в тишине «на день и час, и месяц и год». Образ Христов хранят пока в уединении своем благолепно и неискаженно, в чистоте правды божией, от древнейших отцов, апостолов и мучеников, и, когда надо будет, явят его поколебавшейся правде мира. Сия мысль великая. От востока звезда сия воссияет.

[¶1] That is my view of the monk, and is it false? is it too proud? Look at the worldly and all who set themselves up above the people of God, has not God’s image and His truth been distorted in them? They have science; but in science there is nothing but what is the object of sense. The spiritual world, the higher part of man’s being is rejected altogether, dismissed with a sort of triumph, even with hatred. The world has proclaimed the reign of freedom, especially of late, but what do we see in this freedom of theirs? Nothing but slavery and self-destruction! For the world says: “You have desires and so satisfy them, for you have the same rights as the most rich and powerful. Don’t be afraid of satisfying them and even multiply your desires.” That is the modern doctrine of the world. In that they see freedom. And what follows from this right of multiplication of desires? In the rich, isolation and spiritual suicide; in the poor, envy and murder; for they have been given rights, but have not been shown the means of satisfying their wants. They maintain that the world is getting more and more united, more and more bound together in brotherly community, as it overcomes distance and sets thoughts flying through the air.

> Russian: Так мыслю об иноке, и неужели ложно, неужели надменно? Посмотрите у мирских и во всем превозносящемся над народом божиим мире, не исказился ли в нем лик божий и правда его? У них наука, а в науке лишь то, что подвержено чувствам. Мир же духовный, высшая половина существа человеческого отвергнута вовсе, изгнана с некиим торжеством, даже с ненавистью. Провозгласил мир свободу, в последнее время особенно, и что же видим в этой свободе ихней: одно лишь рабство и самоубийство! Ибо мир говорит: «Имеешь потребности, а потому насыщай их, ибо имеешь права такие же, как и у знатнейших и богатейших людей. Не бойся насыщать их, но даже приумножай» — вот нынешнее учение мира. В этом и видят свободу. И что же выходит из сего права на приумножение потребностей? У богатых уединение и духовное самоубийство, а у бедных — зависть и убийство, ибо права-то дали, а средств насытить потребности еще не указали. Уверяют, что мир чем далее, тем более единится, слагается в братское общение тем, что сокращает расстояния, передает по воздуху мысли.

[¶2] Alas, put no faith in such a bond of union. Interpreting freedom as the multiplication and rapid satisfaction of desires, men distort their own nature, for many senseless and foolish desires and habits and ridiculous fancies are fostered in them. They live only for mutual envy, for luxury and ostentation. To have dinners, visits, carriages, rank and slaves to wait on one is looked upon as a necessity, for which life, honor and human feeling are sacrificed, and men even commit suicide if they are unable to satisfy it. We see the same thing among those who are not rich, while the poor drown their unsatisfied need and their envy in drunkenness. But soon they will drink blood instead of wine, they are being led on to it. I ask you is such a man free? I knew one “champion of freedom” who told me himself that, when he was deprived of tobacco in prison, he was so wretched at the privation that he almost went and betrayed his cause for the sake of getting tobacco again! And such a man says, “I am fighting for the cause of humanity.”

> Russian: Увы, не верьте таковому единению людей. Понимая свободу как приумножение и скорое утоление потребностей искажают природу свою, ибо зарождают в себе много бессмысленных и глупых желаний, привычек и нелепейших выдумок. Живут лишь для зависти друг к другу, для плотоугодия и чванства. Иметь обеды, выезды, экипажи, чины и рабов-прислужников считается уже такою необходимостью, для которой жертвуют даже жизнью, честью и человеколюбием, чтоб утолить эту необходимость, и даже убивают себя, если не могут утолить ее. У тех, которые небогаты, то же самое видим, а у бедных неутоление потребностей и зависть пока заглушаются пьянством. Но вскоре вместо вина упьются и кровью, к тому их ведут. Спрашиваю я вас: свободен ли такой человек? Я знал одного «борца за идею», который сам рассказывал мне, что, когда лишили его в тюрьме табаку, то он до того был измучен лишением сим, что чуть не пошел и не предал свою «идею», чтобы только дали ему табаку. А ведь этакой говорит: «За человечество бороться иду».

[¶3] How can such a one fight? what is he fit for? He is capable perhaps of some action quickly over, but he cannot hold out long. And it’s no wonder that instead of gaining freedom they have sunk into slavery, and instead of serving the cause of brotherly love and the union of humanity have fallen, on the contrary, into dissension and isolation, as my mysterious visitor and teacher said to me in my youth. And therefore the idea of the service of humanity, of brotherly love and the solidarity of mankind, is more and more dying out in the world, and indeed this idea is sometimes treated with derision. For how can a man shake off his habits? What can become of him if he is in such bondage to the habit of satisfying the innumerable desires he has created for himself? He is isolated, and what concern has he with the rest of humanity? They have succeeded in accumulating a greater mass of objects, but the joy in the world has grown less.

> Russian: Ну куда такой пойдет и на что он способен? На скорый поступок разве, а долго не вытерпит. И не дивно, что вместо свободы впали в рабство, а вместо служения братолюбию и человеческому единению впали, напротив, в отъединение и уединение, как говорил мне в юности моей таинственный гость и учитель мой. А потому в мире всё более и более угасает мысль о служении человечеству, о братстве и целостности людей и воистину встречается мысль сия даже уже с насмешкой, ибо как отстать от привычек своих, куда пойдет сей невольник, если столь привык утолять бесчисленные потребности свои, которые сам же навыдумал? В уединении он, и какое ему дело до целого. И достигли того, что вещей накопили больше, а радости стало меньше.

[¶4] The monastic way is very different. Obedience, fasting and prayer are laughed at, yet only through them lies the way to real, true freedom. I cut off my superfluous and unnecessary desires, I subdue my proud and wanton will and chastise it with obedience, and with God’s help I attain freedom of spirit and with it spiritual joy. Which is most capable of conceiving a great idea and serving it—the rich man in his isolation or the man who has freed himself from the tyranny of material things and habits? The monk is reproached for his solitude, “You have secluded yourself within the walls of the monastery for your own salvation, and have forgotten the brotherly service of humanity!” But we shall see which will be most zealous in the cause of brotherly love. For it is not we, but they, who are in isolation, though they don’t see that. Of old, leaders of the people came from among us, and why should they not again? The same meek and humble ascetics will rise up and go out to work for the great cause. The salvation of Russia comes from the people. And the Russian monk has always been on the side of the people. We are isolated only if the people are isolated. The people believe as we do, and an unbelieving reformer will never do anything in Russia, even if he is sincere in heart and a genius. Remember that! The people will meet the atheist and overcome him, and Russia will be one and orthodox. Take care of the peasant and guard his heart. Go on educating him quietly. That’s your duty as monks, for the peasant has God in his heart. (_f_) _Of Masters and Servants, and of whether it is possible for them to be Brothers in the Spirit_

> Russian: Другое дело путь иноческий. Над послушанием, постом и молитвой даже смеются, а между тем лишь в них заключается путь к настоящей, истинной уже свободе: отсекаю от себя потребности лишние и ненужные, самолюбивую и гордую волю мою смиряю и бичую послушанием, и достигаю тем, с помощию божьей, свободы духа, а с нею и веселья духовного! Кто же из них способнее вознести великую мысль и пойти ей служить — уединенный ли богач или сей освобожденный от тиранства вещей и привычек? Инока корят его уединением: «Уединился ты, чтобы себя спасти в монастырских стенах, а братское служение человечеству забыл». Но посмотрим еще, кто более братолюбию поусердствует? Ибо уединение не у нас, а у них, но не видят сего. А от нас и издревле деятели народные выходили , отчего же не может их быть и теперь? Те же смиренные и кроткие постники и молчальники восстанут и пойдут на великое дело. От народа спасение Руси. Русский же монастырь искони был с народом. Если же народ в уединении, то и мы в уединении. Народ верит по-нашему, а неверующий деятель у нас в России ничего не сделает, даже будь он искренен сердцем и умом гениален. Это помните. Народ встретит атеиста и поборет его, и станет единая православная Русь. Берегите же народ и оберегайте сердце его. В тишине воспитайте его. Вот ваш иноческий подвиг, ибо сей народ — богоносец.

[¶5] Of course, I don’t deny that there is sin in the peasants too. And the fire of corruption is spreading visibly, hourly, working from above downwards. The spirit of isolation is coming upon the people too. Money-lenders and devourers of the commune are rising up. Already the merchant grows more and more eager for rank, and strives to show himself cultured though he has not a trace of culture, and to this end meanly despises his old traditions, and is even ashamed of the faith of his fathers. He visits princes, though he is only a peasant corrupted. The peasants are rotting in drunkenness and cannot shake off the habit. And what cruelty to their wives, to their children even! All from drunkenness! I’ve seen in the factories children of nine years old, frail, rickety, bent and already depraved. The stuffy workshop, the din of machinery, work all day long, the vile language and the drink, the drink—is that what a little child’s heart needs? He needs sunshine, childish play, good examples all about him, and at least a little love. There must be no more of this, monks, no more torturing of children, rise up and preach that, make haste, make haste!

> Russian: Боже, кто говорит, и в народе грех. А пламень растления умножается даже видимо, ежечасно, сверху идет. Наступает и в народе уединение: начинаются кулаки и мироеды; уже купец всё больше и больше желает почестей, стремится показать себя образованным, образования не имея нимало, а для сего гнусно пренебрегает древним обычаем и стыдится даже веры отцов. Ездит ко князьям, а всего-то сам мужик порченый. Народ загноился от пьянства и не может уже отстать от него. А сколько жестокости к семье, к жене, к детям даже; от пьянства всё. Видал я на фабриках десятилетних даже детей : хилых, чахлых, согбенных и уже развратных. Душная палата, стучащая машина, весь божий день работы, развратные слова и вино, вино, а то ли надо душе такого малого еще дитяти? Ему надо солнце, детские игры и всюду светлый пример и хоть каплю любви к нему. Да не будет же сего, иноки, да не будет истязания детей, восстаньте и проповедуйте сие скорее, скорее.

[¶6] But God will save Russia, for though the peasants are corrupted and cannot renounce their filthy sin, yet they know it is cursed by God and that they do wrong in sinning. So that our people still believe in righteousness, have faith in God and weep tears of devotion.

> Russian: Но спасет бог Россию, ибо хоть и развратен простолюдин и не может уже отказать себе во смрадном грехе, но всё же знает, что проклят богом его смрадный грех и что поступает он худо, греша. Так что неустанно еще верует народ наш в правду, бога признает, умилительно плачет.

[¶7] It is different with the upper classes. They, following science, want to base justice on reason alone, but not with Christ, as before, and they have already proclaimed that there is no crime, that there is no sin. And that’s consistent, for if you have no God what is the meaning of crime? In Europe the people are already rising up against the rich with violence, and the leaders of the people are everywhere leading them to bloodshed, and teaching them that their wrath is righteous. But their “wrath is accursed, for it is cruel.” But God will save Russia as He has saved her many times. Salvation will come from the people, from their faith and their meekness.

> Russian: Не то у высших. Те вослед науке хотят устроиться справедливо одним умом своим, но уже без Христа, как прежде, и уже провозгласили, что нет преступления, нет уже греха. Да оно и правильно по-ихнему: ибо если нет у тебя бога, то какое же тогда преступление? В Европе восстает народ на богатых уже силой, и народные вожаки повсеместно ведут его к крови и учат, что прав гнев его. Но «проклят гнев их, ибо жесток» . А Россию спасет господь, как спасал уже много раз. Из народа спасение выйдет, из веры и смирения его.

[¶8] Fathers and teachers, watch over the people’s faith and this will not be a dream. I’ve been struck all my life in our great people by their dignity, their true and seemly dignity. I’ve seen it myself, I can testify to it, I’ve seen it and marveled at it, I’ve seen it in spite of the degraded sins and poverty-stricken appearance of our peasantry. They are not servile, and even after two centuries of serfdom they are free in manner and bearing, yet without insolence, and not revengeful and not envious. “You are rich and noble, you are clever and talented, well, be so, God bless you. I respect you, but I know that I too am a man. By the very fact that I respect you without envy I prove my dignity as a man.”

> Russian: Отцы и учители, берегите веру народа, и не мечта сие: поражало меня всю жизнь в великом народе нашем его достоинство благолепное и истинное, сам видел, сам свидетельствовать могу, видел и удивлялся, видел, несмотря даже на смрад грехов и нищий вид народа нашего. Не раболепен он, и это после рабства двух веков. Свободен видом и обращением, но безо всякой обиды. И не мстителен, и не завистлив. «Ты знатен, ты богат, ты умен и талантлив — и пусть, благослови тебя бог. Чту тебя, но знаю, что и я человек. Тем, что без зависти чту тебя, тем-то и достоинство мое являю пред тобой человеческое».

[¶9] In truth if they don’t say this (for they don’t know how to say this yet), that is how they act. I have seen it myself, I have known it myself, and, would you believe it, the poorer our Russian peasant is, the more noticeable is that serene goodness, for the rich among them are for the most part corrupted already, and much of that is due to our carelessness and indifference. But God will save His people, for Russia is great in her humility. I dream of seeing, and seem to see clearly already, our future. It will come to pass, that even the most corrupt of our rich will end by being ashamed of his riches before the poor, and the poor, seeing his humility, will understand and give way before him, will respond joyfully and kindly to his honorable shame. Believe me that it will end in that; things are moving to that. Equality is to be found only in the spiritual dignity of man, and that will only be understood among us. If we were brothers, there would be fraternity, but before that, they will never agree about the division of wealth. We preserve the image of Christ, and it will shine forth like a precious diamond to the whole world. So may it be, so may it be!

> Russian: Воистину, если не говорят сего (ибо не умеют еще сказать сего), то так поступают, сам видел, сам испытывал, и верите ли: чем беднее и ниже человек наш русский, тем и более в нем сей благолепной правды заметно, ибо богатые из них кулаки и мироеды во множестве уже развращены, и много, много тут от нерадения и несмотрения нашего вышло! Но спасет бог людей своих, ибо велика Россия смирением своим. Мечтаю видеть и как бы уже вижу ясно наше грядущее: ибо будет так, что даже самый развращенный богач наш кончит тем, что устыдится богатства своего пред бедным, а бедный, видя смирение сие, поймет и уступит ему с радостью, и лаской ответит на благолепный стыд его. Верьте, что кончится сим: на то идет. Лишь в человеческом духовном достоинстве равенство, и сие поймут лишь у нас. Были бы братья, будет и братство, а раньше братства никогда не разделятся. Образ Христов храним, и воссияет как драгоценный алмаз всему миру... Буди, буди!

[¶10] Fathers and teachers, a touching incident befell me once. In my wanderings I met in the town of K. my old orderly, Afanasy. It was eight years since I had parted from him. He chanced to see me in the market-place, recognized me, ran up to me, and how delighted he was! He simply pounced on me: “Master dear, is it you? Is it really you I see?” He took me home with him.

> Russian: Отцы и учители, произошло раз со мною умилительное дело. Странствуя, встретил я однажды, в губернском городе К., бывшего моего денщика Афанасия, а с тех пор, как я расстался с ним, прошло уже тогда восемь лет. Нечаянно увидел меня на базаре, узнал, подбежал ко мне и, боже, сколь обрадовался, так и кинулся ко мне: «Батюшка, барин, вы ли это? Да неужто вас вижу?» Повел меня к себе.

[¶11] He was no longer in the army, he was married and already had two little children. He and his wife earned their living as costermongers in the market-place. His room was poor, but bright and clean. He made me sit down, set the samovar, sent for his wife, as though my appearance were a festival for them. He brought me his children: “Bless them, Father.” “Is it for me to bless them? I am only a humble monk. I will pray for them. And for you, Afanasy Pavlovitch, I have prayed every day since that day, for it all came from you,” said I. And I explained that to him as well as I could. And what do you think? The man kept gazing at me and could not believe that I, his former master, an officer, was now before him in such a guise and position; it made him shed tears.

> Russian: Был уже он в отставке, женился, двух детей-младенцев уже прижил. Проживал с супругой своею мелким торгом на рынке с лотка. Комнатка у него бедная, но чистенькая, радостная. Усадил меня, самовар поставил, за женой послал, точно я праздник какой ему сделал, у него появившись. Подвел ко мне деток: «Благословите, батюшка». — «Мне ли благословлять, — отвечаю ему, — инок я простой и смиренный, бога о них помолю, а о тебе, Афанасий Павлович, и всегда, на всяк день, с того самого дня, бога молю, ибо с тебя, говорю, всё и вышло». И объяснил ему я это как умел. Так что же человек: смотрит на меня и всё не может представить, что я, прежний барин его, офицер, пред ним теперь в таком виде и в такой одежде: заплакал даже.

[¶12] “Why are you weeping?” said I, “better rejoice over me, dear friend, whom I can never forget, for my path is a glad and joyful one.”

> Russian: «Чего же ты плачешь, — говорю ему, — незабвенный ты человек, лучше повеселись за меня душой, милый, ибо радостен и светел путь мой».

[¶13] He did not say much, but kept sighing and shaking his head over me tenderly.

> Russian: Многого не говорил, а всё охал и качал на меня головой умиленно.

[¶14] “What has became of your fortune?” he asked.

> Russian: «Где же ваше, спрашивает, богатство?»

[¶15] “I gave it to the monastery,” I answered; “we live in common.”

> Russian: Отвечаю ему: «В монастырь отдал, а живем мы в общежитии».

[¶16] After tea I began saying good-by, and suddenly he brought out half a rouble as an offering to the monastery, and another half-rouble I saw him thrusting hurriedly into my hand: “That’s for you in your wanderings, it may be of use to you, Father.”

> Russian: После чаю стал я прощаться с ними, и вдруг вынес он мне полтину, жертву на монастырь, а другую полтину, смотрю, сует мне в руку, торопится: «Это уж вам, говорит, странному, путешествующему, пригодится вам, может, батюшка».

[¶17] I took his half-rouble, bowed to him and his wife, and went out rejoicing. And on my way I thought: “Here we are both now, he at home and I on the road, sighing and shaking our heads, no doubt, and yet smiling joyfully in the gladness of our hearts, remembering how God brought about our meeting.”

> Russian: Принял я его полтину, поклонился ему и супруге его и ушел обрадованный и думаю дорогой: «Вот мы теперь оба, и он у себя, и я, идущий, охаем, должно быть, да усмехаемся радостно, в веселии сердца нашего, покивая головой и вспоминая, как бог привел встретиться».

[¶18] I have never seen him again since then. I had been his master and he my servant, but now when we exchanged a loving kiss with softened hearts, there was a great human bond between us. I have thought a great deal about that, and now what I think is this: Is it so inconceivable that that grand and simple-hearted unity might in due time become universal among the Russian people? I believe that it will come to pass and that the time is at hand.

> Russian: И больше я уж с тех пор никогда не видал его. Был я ему господин, а он мне слуга, а теперь, как облобызались мы с ним любовно и в духовном умилении, меж нами великое человеческое единение произошло. Думал я о сем много, а теперь мыслю так: неужели так недоступно уму, что сие великое и простодушное единение могло бы в свой срок и повсеместно произойти меж наших русских людей? Верую, что произойдет, и сроки близки.

[¶19] And of servants I will add this: In old days when I was young I was often angry with servants; “the cook had served something too hot, the orderly had not brushed my clothes.” But what taught me better then was a thought of my dear brother’s, which I had heard from him in childhood: “Am I worth it, that another should serve me and be ordered about by me in his poverty and ignorance?” And I wondered at the time that such simple and self-evident ideas should be so slow to occur to our minds.

> Russian: А про слуг прибавлю следующее: сердился я прежде, юношею, на слуг много: «кухарка горячо подала, денщик платье не вычистил». Но озарила меня тогда вдруг мысль моего милого брата, которую слышал от него в детстве моем: «Стою ли я того и весь-то, чтобы мне другой служил, а чтоб я, за нищету и темноту его, им помыкал?» И подивился я тогда же, сколь самые простые мысли, воочию ясные, поздно появляются в уме нашем.

[¶20] It is impossible that there should be no servants in the world, but act so that your servant may be freer in spirit than if he were not a servant. And why cannot I be a servant to my servant and even let him see it, and that without any pride on my part or any mistrust on his? Why should not my servant be like my own kindred, so that I may take him into my family and rejoice in doing so? Even now this can be done, but it will lead to the grand unity of men in the future, when a man will not seek servants for himself, or desire to turn his fellow creatures into servants as he does now, but on the contrary, will long with his whole heart to be the servant of all, as the Gospel teaches.

> Russian: Без слуг невозможно в миру, но так сделай, чтобы был у тебя твой слуга свободнее духом, чем если бы был не слугой. И почему я не могу быть слугою слуге моему и так, чтобы он даже видел это, и уж безо всякой гордости с моей стороны, а с его — неверия? Почему не быть слуге моему как бы мне родным, так что приму его наконец в семью свою и возрадуюсь сему? Даже и теперь еще это так исполнимо, но послужит основанием к будущему уже великолепному единению людей, когда не слуг будет искать себе человек и не в слуг пожелает обращать себе подобных людей, как ныне, а, напротив, изо всех сил пожелает стать сам всем слугой по Евангелию.

[¶21] And can it be a dream, that in the end man will find his joy only in deeds of light and mercy, and not in cruel pleasures as now, in gluttony, fornication, ostentation, boasting and envious rivalry of one with the other? I firmly believe that it is not and that the time is at hand. People laugh and ask: “When will that time come and does it look like coming?” I believe that with Christ’s help we shall accomplish this great thing. And how many ideas there have been on earth in the history of man which were unthinkable ten years before they appeared! Yet when their destined hour had come, they came forth and spread over the whole earth. So it will be with us, and our people will shine forth in the world, and all men will say: “The stone which the builders rejected has become the corner-stone of the building.”

> Russian: И неужели сие мечта, чтобы под конец человек находил свои радости лишь в подвигах просвещения и милосердия, а не в радостях жестоких, как ныне, — в объядении, блуде, чванстве, хвастовстве и завистливом превышении одного над другим? Твердо верую, что нет и что время близко. Смеются и спрашивают: когда же сие время наступит и похоже ли на то, что наступит? Я же мыслю, что мы со Христом это великое дело решим. И сколько же было идей на земле, в истории человеческой, которые даже за десять лет немыслимы были и которые вдруг появлялись, когда приходил для них таинственный срок их, и проносились по всей земле? Так и у нас будет, и воссияет миру народ наш, и скажут все люди: «Камень, который отвергли зиждущие, стал главою угла» .

[¶22] And we may ask the scornful themselves: If our hope is a dream, when will you build up your edifice and order things justly by your intellect alone, without Christ? If they declare that it is they who are advancing towards unity, only the most simple-hearted among them believe it, so that one may positively marvel at such simplicity. Of a truth, they have more fantastic dreams than we. They aim at justice, but, denying Christ, they will end by flooding the earth with blood, for blood cries out for blood, and he that taketh up the sword shall perish by the sword. And if it were not for Christ’s covenant, they would slaughter one another down to the last two men on earth. And those two last men would not be able to restrain each other in their pride, and the one would slay the other and then himself. And that would come to pass, were it not for the promise of Christ that for the sake of the humble and meek the days shall be shortened.

> Russian: А насмешников вопросить бы самих: если у нас мечта, то когда же вы-то воздвигнете здание свое и устроитесь справедливо лишь умом своим, без Христа? Если же и утверждают сами, что они-то, напротив, и идут к единению, то воистину веруют в сие лишь самые из них простодушные, так что удивиться даже можно сему простодушию. Воистину у них мечтательной фантазии более, чем у нас. Мыслят устроиться справедливо, но, отвергнув Христа, кончат тем, что зальют мир кровью , ибо кровь зовет кровь, а извлекший меч погибнет мечом . И если бы не обетование Христово, то так и истребили бы друг друга даже до последних двух человек на земле. Да и сии два последние не сумели бы в гордости своей удержать друг друга, так что последний истребил бы предпоследнего, а потом и себя самого. И сбылось бы, если бы не обетование Христово, что ради кротких и смиренных сократится дело сие.

[¶23] While I was still wearing an officer’s uniform after my duel, I talked about servants in general society, and I remember every one was amazed at me. “What!” they asked, “are we to make our servants sit down on the sofa and offer them tea?” And I answered them: “Why not, sometimes at least?” Every one laughed. Their question was frivolous and my answer was not clear; but the thought in it was to some extent right.

> Russian: Стал я тогда, еще в офицерском мундире, после поединка моего, говорить про слуг в обществе, и все-то, помню, на меня дивились: «Что же нам, говорят, посадить слугу на диван да ему чай подносить?» А я тогда им в ответ: «Почему же и не так, хотя бы только иногда». Все тогда засмеялись. Вопрос их был легкомысленный, а ответ мой неясный, но мыслю, что была в нем и некая правда.

[¶24] (_g_) _Of Prayer, of Love, and of Contact with other Worlds_ Young man, be not forgetful of prayer. Every time you pray, if your prayer is sincere, there will be new feeling and new meaning in it, which will give you fresh courage, and you will understand that prayer is an education. Remember, too, every day, and whenever you can, repeat to yourself, “Lord, have mercy on all who appear before Thee to-day.” For every hour and every moment thousands of men leave life on this earth, and their souls appear before God. And how many of them depart in solitude, unknown, sad, dejected that no one mourns for them or even knows whether they have lived or not! And behold, from the other end of the earth perhaps, your prayer for their rest will rise up to God though you knew them not nor they you. How touching it must be to a soul standing in dread before the Lord to feel at that instant that, for him too, there is one to pray, that there is a fellow creature left on earth to love him too! And God will look on you both more graciously, for if you have had so much pity on him, how much will He have pity Who is infinitely more loving and merciful than you! And He will forgive him for your sake.

> Russian: Юноша, не забывай молитвы. Каждый раз в молитве твоей, если искренна, мелькнет новое чувство, а в нем и новая мысль, которую ты прежде не знал и которая вновь ободрит тебя; и поймешь, что молитва есть воспитание. Запомни еще: на каждый день и когда лишь можешь, тверди про себя: «Господи, помилуй всех днесь пред тобою представших». Ибо в каждый час и каждое мгновение тысячи людей покидают жизнь свою на сей земле и души их становятся пред господом — и сколь многие из них расстались с землею отъединенно, никому не ведомо, в грусти и тоске, что никто-то не пожалеет о них и даже не знает о них вовсе: жили ль они или нет. И вот, может быть, с другого конца земли вознесется ко господу за упокой его и твоя молитва, хотя бы ты и не знал его вовсе, а он тебя. Сколь умилительно душе его, ставшей в страхе пред господом, почувствовать в тот миг, что есть и за него молельщик, что осталось на земле человеческое существо, и его любящее. Да и бог милостивее воззрит на обоих вас, ибо если уже ты столь пожалел его, то кольми паче пожалеет он, бесконечно более милосердный и любовный, чем ты. И простит его тебя ради.

[¶25] Brothers, have no fear of men’s sin. Love a man even in his sin, for that is the semblance of Divine Love and is the highest love on earth. Love all God’s creation, the whole and every grain of sand in it. Love every leaf, every ray of God’s light. Love the animals, love the plants, love everything. If you love everything, you will perceive the divine mystery in things. Once you perceive it, you will begin to comprehend it better every day. And you will come at last to love the whole world with an all-embracing love. Love the animals: God has given them the rudiments of thought and joy untroubled. Do not trouble it, don’t harass them, don’t deprive them of their happiness, don’t work against God’s intent. Man, do not pride yourself on superiority to the animals; they are without sin, and you, with your greatness, defile the earth by your appearance on it, and leave the traces of your foulness after you—alas, it is true of almost every one of us! Love children especially, for they too are sinless like the angels; they live to soften and purify our hearts and as it were to guide us. Woe to him who offends a child! Father Anfim taught me to love children. The kind, silent man used often on our wanderings to spend the farthings given us on sweets and cakes for the children. He could not pass by a child without emotion. That’s the nature of the man.

> Russian: Братья, не бойтесь греха людей, любите человека и во грехе его, ибо сие уж подобие божеской любви и есть верх любви на земле. Любите всё создание божие, и целое и каждую песчинку Каждый листик, каждый луч божий любите. Любите животных, любите растения, любите всякую вещь. Будешь любить всякую вещь и тайну божию постигнешь в вещах. Постигнешь однажды и уже неустанно начнешь ее познавать всё далее и более, на всяк день. И полюбишь наконец весь мир уже всецелою, всемирною любовью. Животных любите: им бог дал начало мысли и радость безмятежную. Не возмущайте же ее, не мучьте их, не отнимайте у них радости, не противьтесь мысли божией. Человек, не возносись над животными: они безгрешны, а ты со своим величием гноишь землю своим появлением на ней и след свой гнойный оставляешь после себя — увы, почти всяк из нас! Деток любите особенно, ибо они тоже безгрешны, яко ангелы, и живут для умиления нашего, для очищения сердец наших и как некое указание нам. Горе оскорбившему младенца. А меня отец Анфим учил деток любить: он, милый и молчащий в странствиях наших, на подаянные грошики им пряничков и леденцу, бывало, купит и раздаст: проходить не мог мимо деток без сотрясения душевного: таков человек.

[¶26] At some thoughts one stands perplexed, especially at the sight of men’s sin, and wonders whether one should use force or humble love. Always decide to use humble love. If you resolve on that once for all, you may subdue the whole world. Loving humility is marvelously strong, the strongest of all things, and there is nothing else like it.

> Russian: Пред иною мыслью станешь в недоумении, особенно видя грех людей, и спросишь себя: «Взять ли силой али смиренною любовью?» Всегда решай: «Возьму смиренною любовью». Решишься так раз навсегда и весь мир покорить возможешь. Смирение любовное — страшная сила изо всех сильнейшая, подобной которой и нет ничего.

[¶27] Every day and every hour, every minute, walk round yourself and watch yourself, and see that your image is a seemly one. You pass by a little child, you pass by, spiteful, with ugly words, with wrathful heart; you may not have noticed the child, but he has seen you, and your image, unseemly and ignoble, may remain in his defenseless heart. You don’t know it, but you may have sown an evil seed in him and it may grow, and all because you were not careful before the child, because you did not foster in yourself a careful, actively benevolent love. Brothers, love is a teacher; but one must know how to acquire it, for it is hard to acquire, it is dearly bought, it is won slowly by long labor. For we must love not only occasionally, for a moment, but for ever. Every one can love occasionally, even the wicked can.

> Russian: На всяк день и час, на всякую минуту ходи около себя и смотри за собой, чтоб образ твой был благолепен. Вот Т ы прошел мимо малого ребенка, прошел злобный, со скверным словом, с гневливою душой; ты и не приметил, может, ребенка-то, а он видел тебя, и образ твой, неприглядный и нечестивый, может, в его беззащитном сердечке остался. Ты и не знал сего, а может быть, ты уже тем в него семя бросил дурное, и возрастет оно, пожалуй, а всё потому, что ты не уберегся пред дитятей, потому что любви осмотрительной, деятельной не воспитал в себе. Братья, любовь — учительница, но нужно уметь ее приобрести, ибо она трудно приобретается, дорого покупается, долгою работой и через долгий срок, ибо не на мгновение лишь случайное надо любить, а на весь срок. А случайно-то и всяк полюбить может, и злодей полюбит.

[¶28] My brother asked the birds to forgive him; that sounds senseless, but it is right; for all is like an ocean, all is flowing and blending; a touch in one place sets up movement at the other end of the earth. It may be senseless to beg forgiveness of the birds, but birds would be happier at your side—a little happier, anyway—and children and all animals, if you were nobler than you are now. It’s all like an ocean, I tell you. Then you would pray to the birds too, consumed by an all-embracing love, in a sort of transport, and pray that they too will forgive you your sin. Treasure this ecstasy, however senseless it may seem to men.

> Russian: Юноша брат мой у птичек прощения просил: оно как бы и бессмысленно, а ведь правда, ибо всё как океан, всё течет и соприкасается, в одном месте тронешь — в другом конце мира отдается. Пусть безумие у птичек прощения просить, но ведь и птичкам было бы легче, и ребенку, и всякому животному около тебя, если бы ты сам был благолепнее, чем ты есть теперь, хоть на одну каплю да было бы. Всё как океан, говорю вам. Тогда и птичкам стал бы молиться, всецелою любовию мучимый, как бы в восторге каком, и молить, чтоб и они грех твой отпустили тебе. Восторгом же сим дорожи, как бы ни казался он людям бессмысленным.

[¶29] My friends, pray to God for gladness. Be glad as children, as the birds of heaven. And let not the sin of men confound you in your doings. Fear not that it will wear away your work and hinder its being accomplished. Do not say, “Sin is mighty, wickedness is mighty, evil environment is mighty, and we are lonely and helpless, and evil environment is wearing us away and hindering our good work from being done.” Fly from that dejection, children! There is only one means of salvation, then take yourself and make yourself responsible for all men’s sins, that is the truth, you know, friends, for as soon as you sincerely make yourself responsible for everything and for all men, you will see at once that it is really so, and that you are to blame for every one and for all things. But throwing your own indolence and impotence on others you will end by sharing the pride of Satan and murmuring against God.

> Russian: Други мои, просите у бога веселья. Будьте веселы как дети, как птички небесные. И да не смущает вас грех людей в вашем делании, не бойтесь, что затрет он дело ваше и не даст ему совершиться, не говорите: «Силен грех, сильно нечестие, сильна среда скверная, а мы одиноки и бессильны, затрет нас скверная среда и не даст совершиться благому деланию». Бегите, дети, сего уныния! Одно тут спасение себе: возьми себя и сделай себя же ответчиком за весь грех людской. Друг, да ведь это и вправду так, ибо чуть только сделаешь себя за всё и за всех ответчиком искренно, то тотчас же увидишь, что оно так и есть в самом деле и что ты-то и есть за всех и за вся виноват. А скидывая свою же лень и свое бессилие на людей, кончишь тем, что гордости сатанинской приобщишься и на бога возропщешь.

[¶30] Of the pride of Satan what I think is this: it is hard for us on earth to comprehend it, and therefore it is so easy to fall into error and to share it, even imagining that we are doing something grand and fine. Indeed, many of the strongest feelings and movements of our nature we cannot comprehend on earth. Let not that be a stumbling-block, and think not that it may serve as a justification to you for anything. For the Eternal Judge asks of you what you can comprehend and not what you cannot. You will know that yourself hereafter, for you will behold all things truly then and will not dispute them. On earth, indeed, we are as it were astray, and if it were not for the precious image of Christ before us, we should be undone and altogether lost, as was the human race before the flood. Much on earth is hidden from us, but to make up for that we have been given a precious mystic sense of our living bond with the other world, with the higher heavenly world, and the roots of our thoughts and feelings are not here but in other worlds. That is why the philosophers say that we cannot apprehend the reality of things on earth.

> Russian: О гордости же сатанинской мыслю так: трудно нам на земле ее и постичь, а потому сколь легко впасть в ошибку и приобщиться ей, да еще полагая, что нечто великое и прекрасное делаем . Да и многое из самых сильных чувств и движений природы нашей мы пока на земле не можем постичь, не соблазняйся и сим и не думай, что сие в чем-либо может тебе служить оправданием, ибо спросит с тебя судия вечный то, что ты мог постичь, а не то, чего не мог, сам убедишься в том, ибо тогда всё узришь правильно и спорить уже не станешь. На земле же воистину мы как бы блуждаем, и не было бы драгоценного Христова образа пред нами, то погибли бы мы и заблудились совсем, как род человеческий пред потопом. Многое на земле от нас скрыто, но взамен того даровано нам тайное сокровенное ощущение живой связи нашей с миром иным, с миром горним и высшим, да и корни наших мыслей и чувств не здесь, а в мирах иных. Вот почему и говорят философы, что сущности вещей нельзя постичь на земле.

[¶31] God took seeds from different worlds and sowed them on this earth, and His garden grew up and everything came up that could come up, but what grows lives and is alive only through the feeling of its contact with other mysterious worlds. If that feeling grows weak or is destroyed in you, the heavenly growth will die away in you. Then you will be indifferent to life and even grow to hate it. That’s what I think. _(h) Can a Man judge his Fellow Creatures? Faith to the End_ Remember particularly that you cannot be a judge of any one. For no one can judge a criminal, until he recognizes that he is just such a criminal as the man standing before him, and that he perhaps is more than all men to blame for that crime. When he understands that, he will be able to be a judge. Though that sounds absurd, it is true. If I had been righteous myself, perhaps there would have been no criminal standing before me. If you can take upon yourself the crime of the criminal your heart is judging, take it at once, suffer for him yourself, and let him go without reproach. And even if the law itself makes you his judge, act in the same spirit so far as possible, for he will go away and condemn himself more bitterly than you have done. If, after your kiss, he goes away untouched, mocking at you, do not let that be a stumbling-block to you. It shows his time has not yet come, but it will come in due course. And if it come not, no matter; if not he, then another in his place will understand and suffer, and judge and condemn himself, and the truth will be fulfilled. Believe that, believe it without doubt; for in that lies all the hope and faith of the saints.

> Russian: Бог взял семена из миров иных и посеял на сей земле и взрастил сад свой , и взошло всё, что могло взойти, но взращенное живет и живо лишь чувством соприкосновения своего таинственным мирам иным; если ослабевает или уничтожается в тебе сие чувство, то умирает и взращенное в тебе. Тогда станешь к жизни равнодушен и даже возненавидишь ее. Мыслю так. з) Можно ли быть судиею себе подобных? О вере до конца Помни особенно, что не можешь ничьим судиею быти . Ибо не может быть на земле судья преступника, прежде чем сам сей судья не познает, что и он такой же точно преступник, как и стоящий пред ним, и что он-то за преступление стоящего пред ним, может, прежде всех и виноват. Когда же постигнет сие, то возможет стать и судиею. Как ни безумно на вид, но правда сие. Ибо был бы я сам праведен, может, и преступника, стоящего предо мною, не было бы. Если возможешь принять на себя преступление стоящего пред тобою и судимого сердцем твоим преступника, то немедленно приими и пострадай за него сам, его же без укора отпусти. И даже если б и самый закон поставил тебя его судиею, то сколь лишь возможно будет тебе сотвори и тогда в духе сем, ибо уйдет и осудит себя сам еще горше суда твоего. Если же отойдет с целованием твоим бесчувственный и смеясь над тобою же, то не соблазняйся и сим: значит, срок его еще не пришел, но придет в свое время; а не придет, всё равно: не он, так другой за него познает, и пострадает, и осудит, и обвинит себя сам, и правда будет восполнена. Верь сему, несомненно верь, ибо в сем самом и лежит всё упование и вся вера святых.

[¶32] Work without ceasing. If you remember in the night as you go to sleep, “I have not done what I ought to have done,” rise up at once and do it. If the people around you are spiteful and callous and will not hear you, fall down before them and beg their forgiveness; for in truth you are to blame for their not wanting to hear you. And if you cannot speak to them in their bitterness, serve them in silence and in humility, never losing hope. If all men abandon you and even drive you away by force, then when you are left alone fall on the earth and kiss it, water it with your tears and it will bring forth fruit even though no one has seen or heard you in your solitude. Believe to the end, even if all men went astray and you were left the only one faithful; bring your offering even then and praise God in your loneliness. And if two of you are gathered together—then there is a whole world, a world of living love. Embrace each other tenderly and praise God, for if only in you two His truth has been fulfilled.

> Russian: Делай неустанно. Если вспомнишь в нощи, отходя ко сну: «Я не исполнил, что надо было», то немедленно восстань и исполни. Если кругом тебя люди злобные и бесчувственные и не захотят тебя слушать, то пади пред ними и у них прощения проси, ибо воистину и ты в том виноват, что не хотят тебя слушать. А если уже не можешь говорить с озлобленными, то служи им молча и в уничижении, никогда не теряя надежды. Если же все оставят тебя и уже изгонят тебя силой, то, оставшись один, пади на землю и целуй ее , омочи ее слезами твоими, и даст плод от слез твоих земля, хотя бы и не видал и не слыхал тебя никто в уединении твоем. Верь до конца, хотя бы даже и случилось так, что все бы на земле совратились, а ты лишь единый верен остался: принеси и тогда жертву и восхвали бога ты, единый оставшийся. А если вас таких двое сойдутся, то вот уж и весь мир, мир живой любви, обнимите друг друга в умилении и восхвалите господа: ибо хотя и в вас двоих, но восполнилась правда его.

[¶33] If you sin yourself and grieve even unto death for your sins or for your sudden sin, then rejoice for others, rejoice for the righteous man, rejoice that if you have sinned, he is righteous and has not sinned.

> Russian: Если сам согрешишь и будешь скорбен даже до смерти о грехах твоих или о грехе твоем внезапном, то возрадуйся за другого, возрадуйся за праведного, возрадуйся тому, что если ты согрешил, то он зато праведен и не согрешил.

[¶34] If the evil-doing of men moves you to indignation and overwhelming distress, even to a desire for vengeance on the evil-doers, shun above all things that feeling. Go at once and seek suffering for yourself, as though you were yourself guilty of that wrong. Accept that suffering and bear it and your heart will find comfort, and you will understand that you too are guilty, for you might have been a light to the evil-doers, even as the one man sinless, and you were not a light to them. If you had been a light, you would have lightened the path for others too, and the evil-doer might perhaps have been saved by your light from his sin. And even though your light was shining, yet you see men were not saved by it, hold firm and doubt not the power of the heavenly light. Believe that if they were not saved, they will be saved hereafter. And if they are not saved hereafter, then their sons will be saved, for your light will not die even when you are dead. The righteous man departs, but his light remains. Men are always saved after the death of the deliverer. Men reject their prophets and slay them, but they love their martyrs and honor those whom they have slain. You are working for the whole, you are acting for the future. Seek no reward, for great is your reward on this earth: the spiritual joy which is only vouchsafed to the righteous man. Fear not the great nor the mighty, but be wise and ever serene. Know the measure, know the times, study that. When you are left alone, pray. Love to throw yourself on the earth and kiss it. Kiss the earth and love it with an unceasing, consuming love. Love all men, love everything. Seek that rapture and ecstasy. Water the earth with the tears of your joy and love those tears. Don’t be ashamed of that ecstasy, prize it, for it is a gift of God and a great one; it is not given to many but only to the elect. _(i) Of Hell and Hell Fire, a Mystic Reflection_ Fathers and teachers, I ponder, “What is hell?” I maintain that it is the suffering of being unable to love. Once in infinite existence, immeasurable in time and space, a spiritual creature was given on his coming to earth, the power of saying, “I am and I love.” Once, only once, there was given him a moment of active _living_ love, and for that was earthly life given him, and with it times and seasons. And that happy creature rejected the priceless gift, prized it and loved it not, scorned it and remained callous. Such a one, having left the earth, sees Abraham’s bosom and talks with Abraham as we are told in the parable of the rich man and Lazarus, and beholds heaven and can go up to the Lord. But that is just his torment, to rise up to the Lord without ever having loved, to be brought close to those who have loved when he has despised their love. For he sees clearly and says to himself, “Now I have understanding, and though I now thirst to love, there will be nothing great, no sacrifice in my love, for my earthly life is over, and Abraham will not come even with a drop of living water (that is the gift of earthly active life) to cool the fiery thirst of spiritual love which burns in me now, though I despised it on earth; there is no more life for me and will be no more time! Even though I would gladly give my life for others, it can never be, for that life is passed which can be sacrificed for love, and now there is a gulf fixed between that life and this existence.”

> Russian: Если же злодейство людей возмутит тебя негодованием и скорбью уже необоримою, даже до желания отомщения злодеям, то более всего страшись сего чувства; тотчас же иди и ищи себе мук так, как бы сам был виновен в сем злодействе людей. Приими сии муки и вытерпи, и утолится сердце твое, и поймешь, что и сам виновен, ибо мог светить злодеям даже как единый безгрешный и не светил. Если бы светил, то светом своим озарил бы и другим путь, и тот, который совершил злодейство, может быть, не совершил бы его при свете твоем. И даже если ты и светил, но увидишь, что не спасаются люди даже и при свете твоем, то пребудь тверд и не усомнись в силе света небесного; верь тому, что если теперь не спаслись, то потом спасутся. А не спасутся и потом, то сыны их спасутся, ибо не умрет свет твой, хотя бы и ты уже умер. Праведник отходит, а свет его остается. Спасаются же и всегда по смерти спасающего. Не принимает род людской пророков своих и избивает их, но любят люди мучеников своих и чтят тех, коих замучили. Ты же для целого работаешь, для грядущего делаешь. Награды же никогда не ищи, ибо и без того уже велика тебе награда на сей земле: духовная радость твоя, которую лишь праведный обретает. Не бойся ни знатных, ни сильных, но будь премудр и всегда благолепен. Знай меру, знай сроки, научись сему. В уединении же оставаясь, молись. Люби повергаться на землю и лобызать ее. Землю целуй и неустанно, ненасытимо люби, всех люби, всё люби, ищи восторга и исступления сего. Омочи землю слезами радости твоея и люби сии слезы твои. Исступления же сего не стыдись, дорожи им, ибо есть дар божий, великий, да и не многим дается, а избранным. и) О аде и адском огне, рассуждение мистическое Отцы и учители, мыслю: «Что есть ад?» Рассуждаю так: «Страдание о том, что нельзя уже более любить». Раз, в бесконечном бытии, не измеримом ни временем, ни пространством, дана была некоему духовному существу, появлением его на земле, способность сказать себе: «Я есмь, и я люблю». Раз, только раз, дано было ему мгновение любви деятельной, живой, а для того дана была земная жизнь, а с нею времена и сроки, и что же: отвергло сие счастливое существо дар бесценный, не оценило его, не возлюбило, взглянуло насмешливо и осталось бесчувственным. Таковой, уже отшедший с земли, видит и лоно Авраамово и беседует с Авраамом, как в притче о богатом и Лазаре нам указано, и рай созерцает, и ко господу восходить может, но именно тем-то и мучается, что ко господу взойдет он, не любивший, соприкоснется с любившими любовью их пренебрегший. Ибо зрит ясно н говорит себе уже сам: «Ныне уже знание имею и хоть возжаждал любить, но уже подвига не будет в любви моей, не будет и жертвы, ибо кончена жизнь земная и не придет Авраам хоть каплею воды живой (то есть вновь даром земной жизни, прежней и деятельной) прохладить пламень жажды любви духовной, которою пламенею теперь, на земле ее пренебрегши; нет уже жизни, и времени более не будет! Хотя бы и жизнь свою рад был отдать за других, но уже нельзя, ибо прошла та жизнь, которую возможно было в жертву любви принесть, и теперь бездна между тою жизнью и сим бытием».

[¶35] They talk of hell fire in the material sense. I don’t go into that mystery and I shun it. But I think if there were fire in material sense, they would be glad of it, for I imagine that in material agony, their still greater spiritual agony would be forgotten for a moment. Moreover, that spiritual agony cannot be taken from them, for that suffering is not external but within them. And if it could be taken from them, I think it would be bitterer still for the unhappy creatures. For even if the righteous in Paradise forgave them, beholding their torments, and called them up to heaven in their infinite love, they would only multiply their torments, for they would arouse in them still more keenly a flaming thirst for responsive, active and grateful love which is now impossible. In the timidity of my heart I imagine, however, that the very recognition of this impossibility would serve at last to console them. For accepting the love of the righteous together with the impossibility of repaying it, by this submissiveness and the effect of this humility, they will attain at last, as it were, to a certain semblance of that active love which they scorned in life, to something like its outward expression.... I am sorry, friends and brothers, that I cannot express this clearly. But woe to those who have slain themselves on earth, woe to the suicides! I believe that there can be none more miserable than they. They tell us that it is a sin to pray for them and outwardly the Church, as it were, renounces them, but in my secret heart I believe that we may pray even for them. Love can never be an offense to Christ. For such as those I have prayed inwardly all my life, I confess it, fathers and teachers, and even now I pray for them every day.

> Russian: Говорят о пламени адском материальном: не исследую тайну сию и страшусь, но мыслю, что если б и был пламень материальный, то воистину обрадовались бы ему, ибо, мечтаю так, в мучении материальном хоть на миг позабылась бы ими страшнейшая сего мука духовная. Да и отнять у них эту муку духовную невозможно, ибо мучение сие не внешнее, а внутри их. А если б и возможно было отнять, то, мыслю, стали бы оттого еще горше несчастными. Ибо хоть и простили бы их праведные из рая, созерцая муки их, и призвали бы их к себе, любя бесконечно, но тем самым им еще более бы приумножили мук, ибо возбудили бы в них еще сильнее пламень жажды ответной, деятельной и благодарной любви, которая уже невозможна. В робости сердца моего мыслю, однако же, что самое сознание сей невозможности послужило бы им наконец и к облегчению, ибо, приняв любовь праведных с невозможностью воздать за нее, в покорности сей и в действии смирения сего, обрящут наконец как бы некий образ той деятельной любви, которою пренебрегли на земле, и как бы некое действие с нею сходное... Сожалею, братья и други мои, что не умею сказать сего ясно. Но горе самим истребившим себя на земле, горе самоубийцам! Мыслю, что уже несчастнее сих и не может быть никого. Грех, рекут нам о сих бога молить, и церковь наружно их как бы и отвергает, но мыслю в тайне души моей, что можно бы и за сих помолиться. За любовь не осердится ведь Христос. О таковых я внутренне во всю жизнь молился, исповедуюсь вам в том, отцы и учители, да и ныне на всяк день молюсь.

[¶36] Oh, there are some who remain proud and fierce even in hell, in spite of their certain knowledge and contemplation of the absolute truth; there are some fearful ones who have given themselves over to Satan and his proud spirit entirely. For such, hell is voluntary and ever consuming; they are tortured by their own choice. For they have cursed themselves, cursing God and life. They live upon their vindictive pride like a starving man in the desert sucking blood out of his own body. But they are never satisfied, and they refuse forgiveness, they curse God Who calls them. They cannot behold the living God without hatred, and they cry out that the God of life should be annihilated, that God should destroy Himself and His own creation. And they will burn in the fire of their own wrath for ever and yearn for death and annihilation. But they will not attain to death....

> Russian: О, есть и во аде пребывшие гордыми и свирепыми, несмотря уже на знание бесспорное и на созерцание правды неотразимой; есть страшные, приобщившиеся сатане и гордому духу его всецело. Для тех ад уже добровольный и ненасытимый; те уже доброхотные мученики. Ибо сами прокляли себя, прокляв бога и жизнь. Злобною гордостью своею питаются, как если бы голодный в пустыне кровь собственную свою сосать из своего же тела начал. Но ненасытимы во веки веков и прощение отвергают, бога, зовущего их, проклинают. Бога живаго без ненависти созерцать не могут и требуют, чтобы не было бога жизни, чтоб уничтожил себя бог и всё создание свое. И будут гореть в огне гнева своего вечно, жаждать смерти и небытия. Но не получат смерти.

[¶37] Here Alexey Fyodorovitch Karamazov’s manuscript ends. I repeat, it is incomplete and fragmentary. Biographical details, for instance, cover only Father Zossima’s earliest youth. Of his teaching and opinions we find brought together sayings evidently uttered on very different occasions. His utterances during the last few hours have not been kept separate from the rest, but their general character can be gathered from what we have in Alexey Fyodorovitch’s manuscript.

> Russian: Здесь оканчивается рукопись Алексея Федоровича Карамазова. Повторяю: она не полна и отрывочна. Биографические сведения, например, обнимают лишь первую молодость старца. Из поучений же его и мнений сведено вместе, как бы в единое целое, сказанное, очевидно, в разные сроки и вследствие побуждений различных. Всё же то, что изречено было старцем собственно в сии последние часы жизни его, не определено в точности, а дано лишь понятие о духе и характере и сей беседы, если сопоставить с тем, что приведено в рукописи Алексея Федоровича из прежних поучений.

[¶38] The elder’s death came in the end quite unexpectedly. For although those who were gathered about him that last evening realized that his death was approaching, yet it was difficult to imagine that it would come so suddenly. On the contrary, his friends, as I observed already, seeing him that night apparently so cheerful and talkative, were convinced that there was at least a temporary change for the better in his condition. Even five minutes before his death, they said afterwards wonderingly, it was impossible to foresee it. He seemed suddenly to feel an acute pain in his chest, he turned pale and pressed his hands to his heart. All rose from their seats and hastened to him. But though suffering, he still looked at them with a smile, sank slowly from his chair on to his knees, then bowed his face to the ground, stretched out his arms and as though in joyful ecstasy, praying and kissing the ground, quietly and joyfully gave up his soul to God.

> Russian: Кончина же старца произошла воистину совсем неожиданно. Ибо хотя все собравшиеся к нему в тот последний вечер и понимали вполне, что смерть его близка, но всё же нельзя было представить, что наступит она столь внезапно; напротив, друзья его, как уже и заметил я выше, видя его в ту ночь столь, казалось бы, бодрым и словоохотливым, убеждены были даже, что в здоровье его произошло заметное улучшение, хотя бы и на малое лишь время. Даже за пять минут до кончины, как с удивлением передавали потом, нельзя было еще ничего предвидеть. Он вдруг почувствовал как бы сильнейшую боль в груди, побледнел и крепко прижал руки к сердцу Все тогда встали с мест своих и устремились к нему; но он, хоть и страдающий, но всё еще с улыбкой взирая на них, тихо опустился с кресел на пол и стал на колени, затем склонился лицом ниц к земле, распростер свои руки и, как бы в радостном восторге, целуя землю и молясь (как сам учил), тихо и радостно отдал душу богу.

[¶39] The news of his death spread at once through the hermitage and reached the monastery. The nearest friends of the deceased and those whose duty it was from their position began to lay out the corpse according to the ancient ritual, and all the monks gathered together in the church. And before dawn the news of the death reached the town. By the morning all the town was talking of the event, and crowds were flocking from the town to the monastery. But this subject will be treated in the next book; I will only add here that before a day had passed something happened so unexpected, so strange, upsetting, and bewildering in its effect on the monks and the townspeople, that after all these years, that day of general suspense is still vividly remembered in the town.

> Russian: Известие о кончине его немедленно пронеслось в ските и достигло монастыря. Ближайшие к новопреставленному и кому следовало по чину стали убирать по древлему обряду тело его, а вся братия собралась в соборную церковь. И еще до рассвета, как передавалось потом по слухам, весть о новопреставленном достигла города. К утру чуть не весь город говорил о событии, и множество граждан потекло в монастырь. Но о сем скажем в следующей книге, а теперь лишь прибавим вперед, что не прошел еще и день, как совершилось нечто до того для всех неожиданное, а по впечатлению, произведенному в среде монастыря и в городе, до того как бы странное, тревожное и сбивчивое, что и до сих пор, после стольких лет, сохраняется в городе нашем самое живое воспоминание о том столь для многих тревожном дне...