---
title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Братья Карамазовы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 48 of 97
url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/48/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 48. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/48/"
---

# The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский

If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English.

> English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 48. Book VIII · II. Lyagavy · Лягавый

Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/48/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/48/#p-N

[¶0] So he must drive at full speed, and he had not the money for horses. He had forty kopecks, and that was all, all that was left after so many years of prosperity! But he had at home an old silver watch which had long ceased to go. He snatched it up and carried it to a Jewish watchmaker who had a shop in the market-place. The Jew gave him six roubles for it.

> Russian: Итак, надо было «скакать», а денег на лошадей все-таки не было ни копейки, то есть были два двугривенных, и это всё, — всё, что оставалось от стольких лет прежнего благосостояния! Но у него лежали дома старые серебряные часы, давно уже переставшие ходить. Он схватил их и снес к еврею-часовщику, помещавшемуся в своей лавчонке на базаре. Тот дал за них шесть рублей.

[¶1] “And I didn’t expect that,” cried Mitya, ecstatically. (He was still in a state of ecstasy.) He seized his six roubles and ran home. At home he borrowed three roubles from the people of the house, who loved him so much that they were pleased to give it him, though it was all they had. Mitya in his excitement told them on the spot that his fate would be decided that day, and he described, in desperate haste, the whole scheme he had put before Samsonov, the latter’s decision, his own hopes for the future, and so on. These people had been told many of their lodger’s secrets before, and so looked upon him as a gentleman who was not at all proud, and almost one of themselves. Having thus collected nine roubles Mitya sent for posting-horses to take him to the Volovya station. This was how the fact came to be remembered and established that “at midday, on the day before the event, Mitya had not a farthing, and that he had sold his watch to get money and had borrowed three roubles from his landlord, all in the presence of witnesses.”

> Russian: «И того не ожидал!» — вскричал восхищенный Митя (он всё продолжал быть в восхищении), схватил свои шесть рублей и побежал домой. Дома он дополнил сумму, взяв взаймы три рубля от хозяев, которые дали ему с удовольствием, несмотря на то, что отдавали последние свои деньги, до того любили его. Митя в восторженном состоянии своем открыл им тут же, что решается судьба его, и рассказал им, ужасно спеша разумеется, почти весь свой «план», который только что представил Самсонову, затем решение Самсонова, будущие надежды свои и проч., и проч. Хозяева и допрежь сего были посвящены во многие его тайны, потому-то и смотрели на него как на своего человека, совсем не гордого барина. Совокупив таким образом девять рублей, Митя послал за почтовыми лошадьми до Воловьей станции. Но, таким образом, запомнился и обозначился факт, что «накануне некоторого события, в полдень, у Мити не было ни копейки и что он, чтобы достать денег, продал часы и занял три рубля у хозяев, и всё при свидетелях».

[¶2] I note this fact, later on it will be apparent why I do so.

> Russian: Отмечаю этот факт заранее, потом разъяснится, для чего так делаю.

[¶3] Though he was radiant with the joyful anticipation that he would at last solve all his difficulties, yet, as he drew near Volovya station, he trembled at the thought of what Grushenka might be doing in his absence. What if she made up her mind to-day to go to Fyodor Pavlovitch? This was why he had gone off without telling her and why he left orders with his landlady not to let out where he had gone, if any one came to inquire for him.

> Russian: Поскакав на Воловью станцию, Митя хоть и сиял от радостного предчувствия, что наконец-то кончит и развяжет «все эти дела», тем не менее трепетал и от страху: что станется теперь с Грушенькой в его отсутствие? Ну как раз сегодня-то и решится наконец пойти к Федору Павловичу? Вот почему он и уехал, ей не сказавшись и заказав хозяевам отнюдь не открывать, куда он делся, если откуда-нибудь придут его спрашивать.

[¶4] “I must, I must get back to-night,” he repeated, as he was jolted along in the cart, “and I dare say I shall have to bring this Lyagavy back here ... to draw up the deed.” So mused Mitya, with a throbbing heart, but alas! his dreams were not fated to be carried out.

> Russian: «Непременно, непременно сегодня к вечеру надо вернуться, — повторял он, трясясь в телеге, — а этого Лягавого, пожалуй, и сюда притащить... для совершения этого акта...» — так, замирая душою, мечтал Митя, но увы, мечтаниям его слишком не суждено было совершиться по его «плану».

[¶5] To begin with, he was late, taking a short cut from Volovya station which turned out to be eighteen versts instead of twelve. Secondly, he did not find the priest at home at Ilyinskoe; he had gone off to a neighboring village. While Mitya, setting off there with the same exhausted horses, was looking for him, it was almost dark.

> Russian: Во-первых, он опоздал, отправившись с Воловьей станции проселком. Проселок оказался не в двенадцать, а в восемнадцать верст. Во-вторых, Ильинского батюшки он не застал дома, тот отлучился в соседнюю деревню. Пока разыскал там его Митя, отправившись в эту соседнюю деревню всё на тех же, уже измученных лошадях, наступила почти уже ночь.

[¶6] The priest, a shy and amiable looking little man, informed him at once that though Lyagavy had been staying with him at first, he was now at Suhoy Possyolok, that he was staying the night in the forester’s cottage, as he was buying timber there too. At Mitya’s urgent request that he would take him to Lyagavy at once, and by so doing “save him, so to speak,” the priest agreed, after some demur, to conduct him to Suhoy Possyolok; his curiosity was obviously aroused. But, unluckily, he advised their going on foot, as it would not be “much over” a verst. Mitya, of course, agreed, and marched off with his yard-long strides, so that the poor priest almost ran after him. He was a very cautious man, though not old.

> Russian: Батюшка, робкий и ласковый на вид человечек, разъяснил ему немедленно, что этот Лягавый, хоть и остановился было у него спервоначалу, но теперь находится в Сухом Поселке, там у лесного сторожа в избе сегодня ночует, потому что и там тоже лес торгует. На усиленные просьбы Мити сводить его к Лягавому сейчас же и «тем, так сказать, спасти его», батюшка хоть и заколебался вначале, но согласился, однако, проводить его в Сухой Поселок, видимо почувствовав любопытство; но, на грех, посоветовал дойти «пешечком», так как тут всего какая-нибудь верста «с небольшим излишком» будет. Митя, разумеется, согласился и зашагал своими аршинными шагами, так что бедный батюшка почти побежал за ним. Это был еще не старый и очень осторожный человечек.

[¶7] Mitya at once began talking to him, too, of his plans, nervously and excitedly asking advice in regard to Lyagavy, and talking all the way. The priest listened attentively, but gave little advice. He turned off Mitya’s questions with: “I don’t know. Ah, I can’t say. How can I tell?” and so on. When Mitya began to speak of his quarrel with his father over his inheritance, the priest was positively alarmed, as he was in some way dependent on Fyodor Pavlovitch. He inquired, however, with surprise, why he called the peasant-trader Gorstkin, Lyagavy, and obligingly explained to Mitya that, though the man’s name really was Lyagavy, he was never called so, as he would be grievously offended at the name, and that he must be sure to call him Gorstkin, “or you’ll do nothing with him; he won’t even listen to you,” said the priest in conclusion.

> Russian: Митя и с ним тотчас же заговорил о своих планах, горячо, нервно требовал советов насчет Лягавого и проговорил всю дорогу. Батюшка слушал внимательно, но посоветовал мало. На вопросы Мити отвечал уклончиво: «Не знаю, ох не знаю, где же мне это знать», и т. д. Когда Митя заговорил о своих контрах с отцом насчет наследства, то батюшка даже испугался, потому что состоял с Федором Павловичем в каких-то зависимых к нему отношениях. С удивлением, впрочем, осведомился, почему он называет этого торгующего крестьянина Горсткина Лягавым, и разъяснил обязательно Мите, что хоть тот и впрямь Лягавый, но что он и не Лягавый, потому что именем этим жестоко обижается, и что называть его надо непременно Горсткиным, «иначе ничего с ним не совершите, да и слушать не станет», — заключил батюшка.

[¶8] Mitya was somewhat surprised for a moment, and explained that that was what Samsonov had called him. On hearing this fact, the priest dropped the subject, though he would have done well to put into words his doubt whether, if Samsonov had sent him to that peasant, calling him Lyagavy, there was not something wrong about it and he was turning him into ridicule. But Mitya had no time to pause over such trifles. He hurried, striding along, and only when he reached Suhoy Possyolok did he realize that they had come not one verst, nor one and a half, but at least three. This annoyed him, but he controlled himself.

> Russian: Митя несколько и наскоро удивился и объяснил, что так называл его сам Самсонов. Услышав про это обстоятельство, батюшка тотчас же этот разговор замял, хотя и хорошо бы сделал, если бы разъяснил тогда же Дмитрию Федоровичу догадку свою: что если сам Самсонов послал его к этому мужичку как к Лягавому, то не сделал ли сего почему-либо на смех и что нет ли чего тут неладного? Но Мите некогда было останавливаться «на таких мелочах». Он спешил, шагал и, только придя в Сухой Поселок, догадался, что прошли они не версту и не полторы, а наверное три; это его раздосадовало, но он стерпел.

[¶9] They went into the hut. The forester lived in one half of the hut, and Gorstkin was lodging in the other, the better room the other side of the passage. They went into that room and lighted a tallow candle. The hut was extremely overheated. On the table there was a samovar that had gone out, a tray with cups, an empty rum bottle, a bottle of vodka partly full, and some half-eaten crusts of wheaten bread. The visitor himself lay stretched at full length on the bench, with his coat crushed up under his head for a pillow, snoring heavily. Mitya stood in perplexity.

> Russian: Вошли в избу. Лесник, знакомый батюшки, помещался в одной половине избы, а в другой, чистой половине, через сени, расположился Горсткин. Вошли в эту чистую избу и засветили сальную свечку. Изба была сильно натоплена. На сосновом столе стоял потухший самовар, тут же поднос с чашками, допитая бутылка рому, не совсем допитый штоф водки и объедки пшеничного хлеба. Сам же приезжий лежал протянувшись на скамье, со скомканною верхнею одежонкой под головами вместо подушки, и грузно храпел. Митя стал в недоумении.

[¶10] “Of course I must wake him. My business is too important. I’ve come in such haste. I’m in a hurry to get back to-day,” he said in great agitation. But the priest and the forester stood in silence, not giving their opinion. Mitya went up and began trying to wake him himself; he tried vigorously, but the sleeper did not wake.

> Russian: «Конечно, надо будить: мое дело слишком важное, я так спешил, я спешу сегодня же воротиться», — затревожился Митя; но батюшка и сторож стояли молча, не высказывая своего мнения. Митя подошел и принялся будить сам, принялся энергически, но спящий не пробуждался.

[¶11] “He’s drunk,” Mitya decided. “Good Lord! What am I to do? What am I to do?” And, terribly impatient, he began pulling him by the arms, by the legs, shaking his head, lifting him up and making him sit on the bench. Yet, after prolonged exertions, he could only succeed in getting the drunken man to utter absurd grunts, and violent, but inarticulate oaths.

> Russian: «Он пъян, — решил Митя, — но что же мне делать, господи, что же мне делать!» И вдруг в страшном нетерпении принялся дергать спящего за руки, за ноги, раскачивать его за голову, приподымать и садить на лавку и все-таки после весьма долгих усилий добился лишь того, что тот начал нелепо мычать и крепко, хотя и неясно выговаривая, ругаться.

[¶12] “No, you’d better wait a little,” the priest pronounced at last, “for he’s obviously not in a fit state.”

> Russian: — Нет, уж вы лучше повремените, — изрек наконец батюшка, — потому он видимо не в состоянии.

[¶13] “He’s been drinking the whole day,” the forester chimed in.

> Russian: — Весь день пил, — отозвался сторож.

[¶14] “Good heavens!” cried Mitya. “If only you knew how important it is to me and how desperate I am!”

> Russian: — Боже! — вскрикивал Митя, — если бы вы только знали, как мне необходимо и в каком я теперь отчаянии!

[¶15] “No, you’d better wait till morning,” the priest repeated.

> Russian: — Нет уж лучше бы вам повременить до утра, — повторил батюшка.

[¶16] “Till morning? Mercy! that’s impossible!”

> Russian: — До утра? Помилосердуйте, это невозможно!

[¶17] And in his despair he was on the point of attacking the sleeping man again, but stopped short at once, realizing the uselessness of his efforts. The priest said nothing, the sleepy forester looked gloomy.

> Russian: — И в отчаянии он чуть было опять не бросился будить пьяницу, но тотчас оставил, поняв всю бесполезность усилий. Батюшка молчал, заспанный сторож был мрачен.

[¶18] “What terrible tragedies real life contrives for people,” said Mitya, in complete despair. The perspiration was streaming down his face. The priest seized the moment to put before him, very reasonably, that, even if he succeeded in wakening the man, he would still be drunk and incapable of conversation. “And your business is important,” he said, “so you’d certainly better put it off till morning.” With a gesture of despair Mitya agreed.

> Russian: — Какие страшные трагедии устраивает с людьми реализм! — проговорил Митя в совершенном отчаянии. Пот лился с его лица. Воспользовавшись минутой, батюшка весьма резонно изложил, что хотя бы и удалось разбудить спящего, но, будучи пьяным, он всё же не способен ни к какому разговору, «а у вас дело важное, так уж вернее бы оставить до утреца...» Митя развел руками и согласился.

[¶19] “Father, I will stay here with a light, and seize the favorable moment. As soon as he wakes I’ll begin. I’ll pay you for the light,” he said to the forester, “for the night’s lodging, too; you’ll remember Dmitri Karamazov. Only, Father, I don’t know what we’re to do with you. Where will you sleep?”

> Russian: — Я, батюшка, останусь здесь со свечой и буду ловить мгновение. Пробудится, и тогда я начну... За свечку я тебе заплачу, — обратился он к сторожу, — за постой тоже, будешь помнить Дмитрия Карамазова. Вот только с вами, батюшка, не знаю теперь как быть: где же вы ляжете?

[¶20] “No, I’m going home. I’ll take his horse and get home,” he said, indicating the forester. “And now I’ll say good-by. I wish you all success.”

> Russian: — Нет, я уж к себе-с. Я вот на его кобылке и доеду, — показал он на сторожа. — Засим прощайте-с, желаю вам полное удовольствие получить.

[¶21] So it was settled. The priest rode off on the forester’s horse, delighted to escape, though he shook his head uneasily, wondering whether he ought not next day to inform his benefactor Fyodor Pavlovitch of this curious incident, “or he may in an unlucky hour hear of it, be angry, and withdraw his favor.”

> Russian: Так и порешили. Батюшка отправился на кобылке, обрадованный, что наконец отвязался, но всё же смятенно покачивая головой и раздумывая: не надо ли будет завтра заблаговременно уведомить о сем любопытном случае благодетеля Федора Павловича, «а то, неровен час, узнает, осердится и милости прекратит».

[¶22] The forester, scratching himself, went back to his room without a word, and Mitya sat on the bench to “catch the favorable moment,” as he expressed it. Profound dejection clung about his soul like a heavy mist. A profound, intense dejection! He sat thinking, but could reach no conclusion. The candle burnt dimly, a cricket chirped; it became insufferably close in the overheated room. He suddenly pictured the garden, the path behind the garden, the door of his father’s house mysteriously opening and Grushenka running in. He leapt up from the bench.

> Russian: Сторож, почесавшись, молча отправился в свою избу, а Митя сел на лавку ловить, как он выразился, мгновение. Глубокая тоска облегла, как тяжелый туман, его душу. Глубокая, страшная тоска! Он сидел, думал, но обдумать ничего не мог. Свечка нагорала, затрещал сверчок, в натопленной комнате становилось нестерпимо душно. Ему вдруг представился сад, ход за садом, у отца в доме таинственно отворяется дверь, а в дверь пробегает Грушенька... Он вскочил с лавки.

[¶23] “It’s a tragedy!” he said, grinding his teeth. Mechanically he went up to the sleeping man and looked in his face. He was a lean, middle-aged peasant, with a very long face, flaxen curls, and a long, thin, reddish beard, wearing a blue cotton shirt and a black waistcoat, from the pocket of which peeped the chain of a silver watch. Mitya looked at his face with intense hatred, and for some unknown reason his curly hair particularly irritated him.

> Russian: — Трагедия! — проговорил он, скрежеща зубами, машинально подошел к спящему и стал смотреть на его лицо. Это был сухопарый, еще не старый мужик, с весьма продолговатым лицом, в русых кудрях и с длинною тоненькою рыжеватою бородкой, в ситцевой рубахе и в черном жилете, из кармана которого выглядывала цепочка от серебряных часов. Митя рассматривал эту физиономию со страшною ненавистью, и ему почему-то особенно ненавистно было, что он в кудрях.

[¶24] What was insufferably humiliating was, that after leaving things of such importance and making such sacrifices, he, Mitya, utterly worn out, should with business of such urgency be standing over this dolt on whom his whole fate depended, while he snored as though there were nothing the matter, as though he’d dropped from another planet.

> Russian: Главное то было нестерпимо обидно, что вот он, Митя, стоит над ним со своим неотложным делом, столько пожертвовав, столько бросив, весь измученный, а этот тунеядец, «от которого зависит теперь вся судьба моя, храпит как ни в чем не бывало, точно с другой планеты».

[¶25] “Oh, the irony of fate!” cried Mitya, and, quite losing his head, he fell again to rousing the tipsy peasant. He roused him with a sort of ferocity, pulled at him, pushed him, even beat him; but after five minutes of vain exertions, he returned to his bench in helpless despair, and sat down.

> Russian: «О, ирония судьбы!» — воскликнул Митя и вдруг, совсем потеряв голову, бросился опять будить пьяного мужика. Он будил его с каким-то остервенением, рвал его, толкал, даже бил, но, провозившись минут пять и опять ничего не добившись, в бессильном отчаянии воротился на свою лавку и сел.

[¶26] “Stupid! Stupid!” cried Mitya. “And how dishonorable it all is!” something made him add. His head began to ache horribly. “Should he fling it up and go away altogether?” he wondered. “No, wait till to-morrow now. I’ll stay on purpose. What else did I come for? Besides, I’ve no means of going. How am I to get away from here now? Oh, the idiocy of it!”

> Russian: — Глупо, глупо! — восклицал Митя,— и... как это всё бесчестно! — прибавил он вдруг почему-то. У него страшно начала болеть голова: «Бросить разве? Уехать совсем, — мелькнуло в уме его.— Нет уж, до утра. Вот нарочно же останусь, нарочно! Зачем же я и приехал после того? Да и уехать не на чем, как теперь отсюда уедешь, о, бессмыслица!»

[¶27] But his head ached more and more. He sat without moving, and unconsciously dozed off and fell asleep as he sat. He seemed to have slept for two hours or more. He was waked up by his head aching so unbearably that he could have screamed. There was a hammering in his temples, and the top of his head ached. It was a long time before he could wake up fully and understand what had happened to him.

> Russian: Голова его, однако, разбаливалась всё больше и больше. Неподвижно сидел он и уже не помнил, как задремал и вдруг сидя заснул. По-видимому, он спал часа два или больше. Очнулся же от нестерпимой головной боли, нестерпимой до крику. В висках его стучало, темя болело; очнувшись, он долго еще не мог войти в себя совершенно и осмыслить, что с ним такое произошло.

[¶28] At last he realized that the room was full of charcoal fumes from the stove, and that he might die of suffocation. And the drunken peasant still lay snoring. The candle guttered and was about to go out. Mitya cried out, and ran staggering across the passage into the forester’s room. The forester waked up at once, but hearing that the other room was full of fumes, to Mitya’s surprise and annoyance, accepted the fact with strange unconcern, though he did go to see to it.

> Russian: Наконец-то догадался, что в натопленной комнате страшный угар и что он, может быть, мог умереть. А пьяный мужик всё лежал и храпел; свечка оплыла и готова была погаснуть. Митя закричал и бросился, шатаясь, через сени в избу сторожа. Тот скоро проснулся, но услыхав, что в другой избе угар, хотя и пошел распорядиться, но принял факт до странности равнодушно, что обидно удивило Митю.

[¶29] “But he’s dead, he’s dead! and ... what am I to do then?” cried Mitya frantically.

> Russian: — Но он умер, он умер, и тогда... что тогда? — восклицал пред ним в исступлении Митя.

[¶30] They threw open the doors, opened a window and the chimney. Mitya brought a pail of water from the passage. First he wetted his own head, then, finding a rag of some sort, dipped it into the water, and put it on Lyagavy’s head. The forester still treated the matter contemptuously, and when he opened the window said grumpily: “It’ll be all right, now.” He went back to sleep, leaving Mitya a lighted lantern. Mitya fussed about the drunken peasant for half an hour, wetting his head, and gravely resolved not to sleep all night. But he was so worn out that when he sat down for a moment to take breath, he closed his eyes, unconsciously stretched himself full length on the bench and slept like the dead.

> Russian: Двери растворили, отворили окно, открыли трубу, Митя притащил из сеней ведро с водой, сперва намочил голову себе, а затем, найдя какую-то тряпку, окунул ее в воду и приложил к голове Лягавого. Сторож же продолжал относиться ко всему событию как-то даже презрительно и, отворив окно, произнес угрюмо: «Ладно и так» — и пошел опять спать, оставив Мите зажженный железный фонарь. Митя провозился с угоревшим пьяницей с полчаса, всё намачивая ему голову, и серьезно уже намеревался не спать всю ночь, но, измучившись, присел как-то на одну минутку, чтобы перевести дух, и мгновенно закрыл глаза, затем тотчас же бессознательно протянулся на лавке и заснул как убитый.

[¶31] It was dreadfully late when he waked. It was somewhere about nine o’clock. The sun was shining brightly in the two little windows of the hut. The curly-headed peasant was sitting on the bench and had his coat on. He had another samovar and another bottle in front of him. Yesterday’s bottle had already been finished, and the new one was more than half empty. Mitya jumped up and saw at once that the cursed peasant was drunk again, hopelessly and incurably. He stared at him for a moment with wide opened eyes. The peasant was silently and slyly watching him, with insulting composure, and even a sort of contemptuous condescension, so Mitya fancied. He rushed up to him.

> Russian: Проснулся он ужасно поздно. Было примерно уже часов девять утра. Солнце ярко сияло в два оконца избушки. Вчерашний кудрявый мужик сидел на лавке, уже одетый в поддевку. Пред ним стоял новый самовар и новый штоф. Старый вчерашний был уже допит, а новый опорожнен более чем наполовину. Митя вскочил и мигом догадался, что проклятый мужик пьян опять, пьян глубоко и невозвратимо. Он глядел на него с минуту, выпучив глаза. Мужик же поглядывал на него молча и лукаво, с каким-то обидным спокойствием, даже с презрительным каким-то высокомерием, как показалось Мите. Он бросился к нему.

[¶32] “Excuse me, you see ... I ... you’ve most likely heard from the forester here in the hut. I’m Lieutenant Dmitri Karamazov, the son of the old Karamazov whose copse you are buying.”

> Russian: — Позвольте, видите... я... вы, вероятно, слышали от здешнего сторожа в той избе: я поручик Дмитрий Карамазов, сын старика Карамазова, у которого вы изволите рощу торговать...

[¶33] “That’s a lie!” said the peasant, calmly and confidently.

> Russian: — Это ты врешь! — вдруг твердо и спокойно отчеканил мужик.

[¶34] “A lie? You know Fyodor Pavlovitch?”

> Russian: — Как вру? Федора Павловича изволите знать?

[¶35] “I don’t know any of your Fyodor Pavlovitches,” said the peasant, speaking thickly. “You’re bargaining with him for the copse, for the copse. Do wake up, and collect yourself. Father Pavel of Ilyinskoe brought me here. You wrote to Samsonov, and he has sent me to you,” Mitya gasped breathlessly.

> Russian: — Никакого твоего Федора Павловича не изволю знать, — как-то грузно ворочая языком, проговорил мужик. — Рощу, рощу вы у него торгуете; да проснитесь, опомнитесь. Отец Павел Ильинский меня проводил сюда... Вы к Самсонову писали, и он меня к вам прислал...— задыхался Митя.

[¶36] “You’re l-lying!” Lyagavy blurted out again. Mitya’s legs went cold.

> Russian: — В-врешь! — отчеканил опять Лягавый. У Мити похолодели ноги.

[¶37] “For mercy’s sake! It isn’t a joke! You’re drunk, perhaps. Yet you can speak and understand ... or else ... I understand nothing!”

> Russian: — Помилосердуйте, ведь это не шутка! Вы, может быть, хмельны. Вы можете же, наконец, говорить, понимать... иначе... иначе я ничего не понимаю!

[¶38] “You’re a painter!” “For mercy’s sake! I’m Karamazov, Dmitri Karamazov. I have an offer to make you, an advantageous offer ... very advantageous offer, concerning the copse!”

> Russian: — Ты красильщик! — Помилосердуйте, я Карамазов, Дмитрий Карамазов, имею к вам предложение... выгодное предложение... весьма выгодное... именно по поводу рощи.

[¶39] The peasant stroked his beard importantly.

> Russian: Мужик важно поглаживал бороду.

[¶40] “No, you’ve contracted for the job and turned out a scamp. You’re a scoundrel!”

> Russian: — Нет, ты подряд снимал и подлец вышел. Ты подлец!

[¶41] “I assure you you’re mistaken,” cried Mitya, wringing his hands in despair. The peasant still stroked his beard, and suddenly screwed up his eyes cunningly.

> Russian: — Уверяю же вас, что вы ошибаетесь! — в отчаянии ломал руки Митя. Мужик всё гладил бороду и вдруг лукаво прищурил глаза.

[¶42] “No, you show me this: you tell me the law that allows roguery. D’you hear? You’re a scoundrel! Do you understand that?”

> Russian: — Нет, ты мне вот что укажи: укажи ты мне такой закон, чтобы позволено было пакости строить, слышишь ты! Ты подлец, понимаешь ты это?

[¶43] Mitya stepped back gloomily, and suddenly “something seemed to hit him on the head,” as he said afterwards. In an instant a light seemed to dawn in his mind, “a light was kindled and I grasped it all.” He stood, stupefied, wondering how he, after all a man of intelligence, could have yielded to such folly, have been led into such an adventure, and have kept it up for almost twenty-four hours, fussing round this Lyagavy, wetting his head.

> Russian: Митя мрачно отступил, и вдруг его как бы «что-то ударило по лбу», как он сам потом выразился. В один миг произошло какое-то озарение в уме его, «загорелся светоч, и я всё постиг». В остолбенении стоял он, недоумевая, как мог он, человек всё же умный, поддаться на такую глупость, втюриться в этакое приключение и продолжать всё это почти целые сутки, возиться с этим Лягавым, мочить ему голову...

[¶44] “Why, the man’s drunk, dead drunk, and he’ll go on drinking now for a week; what’s the use of waiting here? And what if Samsonov sent me here on purpose? What if she—? Oh, God, what have I done?”

> Russian: «Ну, пьян человек, пьян до чертиков и будет пить запоем еще неделю — чего же тут ждать? А что, если Самсонов меня нарочно прислал сюда? А что, если она... О боже, что я наделал!..»

[¶45] The peasant sat watching him and grinning. Another time Mitya might have killed the fool in a fury, but now he felt as weak as a child. He went quietly to the bench, took up his overcoat, put it on without a word, and went out of the hut. He did not find the forester in the next room; there was no one there. He took fifty kopecks in small change out of his pocket and put them on the table for his night’s lodging, the candle, and the trouble he had given. Coming out of the hut he saw nothing but forest all round. He walked at hazard, not knowing which way to turn out of the hut, to the right or to the left. Hurrying there the evening before with the priest, he had not noticed the road. He had no revengeful feeling for anybody, even for Samsonov, in his heart. He strode along a narrow forest path, aimless, dazed, without heeding where he was going. A child could have knocked him down, so weak was he in body and soul. He got out of the forest somehow, however, and a vista of fields, bare after the harvest, stretched as far as the eye could see.

> Russian: Мужик сидел, глядел на него и посмеивался. Будь другой случай, и Митя, может быть, убил бы этого дурака со злости, но теперь он весь сам ослабел как ребенок. Тихо подошел он к лавке, взял свое пальто, молча надел его и вышел из избы. В другой избе сторожа он не нашел, никого не было. Он вынул из кармана мечочью пятьдесят копеек и положил на стол, за ночлег, за свечку и за беспокойство. Выйдя из избы, он увидал, что кругом только лес и ничего больше. Он пошел наугад, даже не помня, куда поворотить из избы — направо или налево; вчера ночью, спеша сюда с батюшкой, он дороги не заметил. Никакой мести ни к кому не было в душе его, даже к Самсонову. Он шагал по узенькой лесной дорожке бессмысленно, потерянно, с «потерянною идеей» и совсем не заботясь о том, куда идет. Его мог побороть встречный ребенок, до того он вдруг обессилел душой и телом. Кое-как он, однако, из лесу выбрался: предстали вдруг сжатые обнаженные поля на необозримом пространстве.

[¶46] “What despair! What death all round!” he repeated, striding on and on.

> Russian: «Какое отчаяние, какая смерть кругом!» — повторял он, всё шагая вперед и вперед.

[¶47] He was saved by meeting an old merchant who was being driven across country in a hired trap. When he overtook him, Mitya asked the way, and it turned out that the old merchant, too, was going to Volovya. After some discussion Mitya got into the trap. Three hours later they arrived. At Volovya, Mitya at once ordered posting-horses to drive to the town, and suddenly realized that he was appallingly hungry. While the horses were being harnessed, an omelette was prepared for him. He ate it all in an instant, ate a huge hunk of bread, ate a sausage, and swallowed three glasses of vodka. After eating, his spirits and his heart grew lighter. He flew towards the town, urged on the driver, and suddenly made a new and “unalterable” plan to procure that “accursed money” before evening. “And to think, only to think that a man’s life should be ruined for the sake of that paltry three thousand!” he cried, contemptuously. “I’ll settle it to-day.” And if it had not been for the thought of Grushenka and of what might have happened to her, which never left him, he would perhaps have become quite cheerful again.... But the thought of her was stabbing him to the heart every moment, like a sharp knife.

> Russian: Его спасли проезжие: извозчик вез по проселку какого-то старичка купца. Когда поровнялись, Митя спросил про дорогу, и оказалось, что те тоже едут на Воловью. Вступили в переговоры и посадили Митю попутчиком. Часа через три доехали. На Воловьей станции Митя тотчас же заказал почтовых в город, а сам вдруг догадался, что до невозможности голоден. Пока впрягали лошадей, ему смастерили яичницу. Он мигом съел ее всю, съел весь большой ломоть хлеба, съел нашедшуюся колбасу и выпил три рюмки водки. Подкрепившись, он ободрился, и в душе его опять прояснело. Он летел по дороге, погонял ямщика и вдруг составил новый, и уже «непреложный», план, как достать еще сегодня же до вечера «эти проклятые деньги». «И подумать, только подумать, что из-за этих ничтожных трех тысяч пропадает судьба человеческая! — воскликнул он презрительно. — Сегодня же порешу!» И если бы только не беспрерывная мысль о Грушеньке и о том, не случилось ли с ней чего, то он стал бы, может быть, опять совсем весел. Но мысль о ней вонзалась в его душу поминутно как острый нож.

[¶48] At last they arrived, and Mitya at once ran to Grushenka.

> Russian: Наконец приехали, и Митя тотчас же побежал к Грушеньке.