---
title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Братья Карамазовы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 50 of 97
url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/50/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 50. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/50/"
---

# The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский

If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English.

> English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 50. Book VIII · IV. In The Dark · В темноте

Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/50/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/50/#p-N

[¶0] Where was he running? “Where could she be except at Fyodor Pavlovitch’s? She must have run straight to him from Samsonov’s, that was clear now. The whole intrigue, the whole deceit was evident.” ... It all rushed whirling through his mind. He did not run to Marya Kondratyevna’s. “There was no need to go there ... not the slightest need ... he must raise no alarm ... they would run and tell directly.... Marya Kondratyevna was clearly in the plot, Smerdyakov too, he too, all had been bought over!”

> Russian: Куда побежал он? Известно: «Где же она могла быть, как не у Федора Павловича? От Самсонова прямо и побежала к нему, теперь-то уж это ясно. Вся интрига, весь обман теперь очевидны...» Всё это летело, как вихрь, в голове его. На двор к Марье Кондратьевне он не забежал: «Туда не надо, отнюдь не надо... чтобы ни малейшей тревоги... тотчас передадут и предадут... Марья Кондратьевна, очевидно, в заговоре, Смердяков тоже, тоже, все подкуплены!»

[¶1] He formed another plan of action: he ran a long way round Fyodor Pavlovitch’s house, crossing the lane, running down Dmitrovsky Street, then over the little bridge, and so came straight to the deserted alley at the back, which was empty and uninhabited, with, on one side the hurdle fence of a neighbor’s kitchen-garden, on the other the strong high fence, that ran all round Fyodor Pavlovitch’s garden. Here he chose a spot, apparently the very place, where according to the tradition, he knew Lizaveta had once climbed over it: “If she could climb over it,” the thought, God knows why, occurred to him, “surely I can.” He did in fact jump up, and instantly contrived to catch hold of the top of the fence. Then he vigorously pulled himself up and sat astride on it. Close by, in the garden stood the bath-house, but from the fence he could see the lighted windows of the house too.

> Russian: У него создалось другое намерение: он обежал большим крюком, чрез переулок, дом Федора Павловича, пробежал Дмитровскую улицу, перебежал потом мостик и прямо попал в уединенный переулок на задах, пустой и необитаемый, огороженный с одной стороны плетнем соседского огорода, а с другой — крепким высоким забором, обходившим кругом сада Федора Павловича. Тут он выбрал место и, кажется, то самое, где, по преданию, ему известному, Лизавета Смердящая перелезла когда-то забор. «Если уж та смогла перелезть, — бог знает почему мелькнуло в его голове, — то как же бы я-то не перелез?» И действительно, он подскочил и мигом сноровил схватиться рукой за верх забора, затем энергически приподнялся, разом влез и сел на заборе верхом. Тут вблизи в саду стояла банька, но с забора видны были и освещенные окна дома.

[¶2] “Yes, the old man’s bedroom is lighted up. She’s there!” and he leapt from the fence into the garden. Though he knew Grigory was ill and very likely Smerdyakov, too, and that there was no one to hear him, he instinctively hid himself, stood still, and began to listen. But there was dead silence on all sides and, as though of design, complete stillness, not the slightest breath of wind. “And naught but the whispering silence,” the line for some reason rose to his mind. “If only no one heard me jump over the fence! I think not.” Standing still for a minute, he walked softly over the grass in the garden, avoiding the trees and shrubs. He walked slowly, creeping stealthily at every step, listening to his own footsteps. It took him five minutes to reach the lighted window. He remembered that just under the window there were several thick and high bushes of elder and whitebeam. The door from the house into the garden on the left-hand side, was shut; he had carefully looked on purpose to see, in passing. At last he reached the bushes and hid behind them. He held his breath. “I must wait now,” he thought, “to reassure them, in case they heard my footsteps and are listening ... if only I don’t cough or sneeze.”

> Russian: «Так и есть, у старика в спальне освещено, она там!» — и он спрыгнул с забора в сад. Хоть он и знал, что Григорий болен, а может быть, и Смердяков в самом деле болен и что услышать его некому, но инстинктивно притаился, замер на месте и стал прислушиваться. Но всюду было мертвое молчание и, как нарочно, полное затишье, ни малейшего ветерка. « „И только шепчет тишина“ , — мелькнул почему-то этот стишок в голове его, — вот только не услышал бы кто, как я перескочил; кажется, нет». Постояв минутку, он тихонько пошел по саду, по траве; обходя деревья и кусты, шел долго, скрадывая каждый шаг, к каждому шагу своему сам прислушиваясь. Минут с пять добирался он до освещенного окна. Он помнил, что там под самыми окнами есть несколько больших, высоких, густых кустов бузины и калины. Выходная дверь из дома в сад в левой стороне фасада была заперта, и он это нарочно и тщательно высмотрел проходя. Наконец достиг и кустов и притаился за ними. Он не дышал. «Переждать теперь надобно, — подумал он, — если они слышали мои шаги и теперь прислушиваются, то чтобы разуверились... как бы только не кашлянуть, не чихнуть...»

[¶3] He waited two minutes. His heart was beating violently, and, at moments, he could scarcely breathe. “No, this throbbing at my heart won’t stop,” he thought. “I can’t wait any longer.” He was standing behind a bush in the shadow. The light of the window fell on the front part of the bush.

> Russian: Он переждал минуты две, но сердце его билось ужасно, и мгновениями он почти задыхался. «Нет, не пройдет сердцебиение, — подумал он, — не могу дольше ждать». Он стоял за кустом в тени; передняя половина куста была освещена из окна.

[¶4] “How red the whitebeam berries are!” he murmured, not knowing why. Softly and noiselessly, step by step, he approached the window, and raised himself on tiptoe. All Fyodor Pavlovitch’s bedroom lay open before him. It was not a large room, and was divided in two parts by a red screen, “Chinese,” as Fyodor Pavlovitch used to call it. The word “Chinese” flashed into Mitya’s mind, “and behind the screen, is Grushenka,” thought Mitya. He began watching Fyodor Pavlovitch, who was wearing his new striped-silk dressing-gown, which Mitya had never seen, and a silk cord with tassels round the waist. A clean, dandified shirt of fine linen with gold studs peeped out under the collar of the dressing-gown. On his head Fyodor Pavlovitch had the same red bandage which Alyosha had seen.

> Russian: «Калина, ягоды, какие красные!» — прошептал он, не зная зачем. Тихо, раздельными неслышными шагами подошел он к окну и поднялся на цыпочки. Вся спаленка Федора Павловича предстала пред ним как на ладони. Это была небольшая комнатка, вся разделенная поперек красными ширмочками, «китайскими», как называл их Федор Павлович. «Китайские, — пронеслось в уме Мити, — а за ширмами Грушенька». Он стал разглядывать Федора Павловича. Тот был в своем новом полосатом шелковом халатике, которого никогда еще не видал у него Митя, подпоясанном шелковым же шнурком с кистями. Из-под ворота халата выглядывало чистое щегольское белье, тонкая голландская рубашка с золотыми запонками. На голове у Федора Павловича была та же красная повязка, которую видел на нем Алеша.

[¶5] “He has got himself up,” thought Mitya.

> Russian: «Разоделся», — подумал Митя.

[¶6] His father was standing near the window, apparently lost in thought. Suddenly he jerked up his head, listened a moment, and hearing nothing went up to the table, poured out half a glass of brandy from a decanter and drank it off. Then he uttered a deep sigh, again stood still a moment, walked carelessly up to the looking-glass on the wall, with his right hand raised the red bandage on his forehead a little, and began examining his bruises and scars, which had not yet disappeared.

> Russian: Федор Павлович стоял близ окна, по-видимому, в задумчивости, вдруг он вздернул голову, чуть-чуть прислушался и, ничего не услыхав, подошел к столу, налил из графина полрюмочки коньячку и выпил. Затем вздохнул всею грудью, опять постоял, рассеянно подошел к зеркалу в простенке, правою рукой приподнял немного красную повязку со лба и стал разглядывать свои синяки и болячки, которые еще не прошли.

[¶7] “He’s alone,” thought Mitya, “in all probability he’s alone.”

> Russian: «Он один, — подумал Митя, — по всем вероятностям один».

[¶8] Fyodor Pavlovitch moved away from the looking-glass, turned suddenly to the window and looked out. Mitya instantly slipped away into the shadow.

> Russian: Федор Павлович отошел от зеркала, вдруг повернулся к окну и глянул в него. Митя мигом отскочил в тень.

[¶9] “She may be there behind the screen. Perhaps she’s asleep by now,” he thought, with a pang at his heart. Fyodor Pavlovitch moved away from the window. “He’s looking for her out of the window, so she’s not there. Why should he stare out into the dark? He’s wild with impatience.” ... Mitya slipped back at once, and fell to gazing in at the window again. The old man was sitting down at the table, apparently disappointed. At last he put his elbow on the table, and laid his right cheek against his hand. Mitya watched him eagerly.

> Russian: «Она, может быть, у него за ширмами, может быть уже спит», — кольнуло его в сердце. Федор Павлович от окна отошел. «Это он в окошко ее высматривал, стало быть, ее нет: чего ему в темноту смотреть?.. нетерпение значит пожирает...» Митя тотчас подскочил и опять стал глядеть в окно. Старик уже сидел пред столиком, видимо пригорюнившись. Наконец облокотился и приложил правую ладонь к щеке. Митя жадно вглядывался.

[¶10] “He’s alone, he’s alone!” he repeated again. “If she were here, his face would be different.”

> Russian: «Один, один! — твердил он опять. — Если б она была тут, у него было бы другое лицо».

[¶11] Strange to say, a queer, irrational vexation rose up in his heart that she was not here. “It’s not that she’s not here,” he explained to himself, immediately, “but that I can’t tell for certain whether she is or not.” Mitya remembered afterwards that his mind was at that moment exceptionally clear, that he took in everything to the slightest detail, and missed no point. But a feeling of misery, the misery of uncertainty and indecision, was growing in his heart with every instant. “Is she here or not?” The angry doubt filled his heart, and suddenly, making up his mind, he put out his hand and softly knocked on the window frame. He knocked the signal the old man had agreed upon with Smerdyakov, twice slowly and then three times more quickly, the signal that meant “Grushenka is here!”

> Russian: Странное дело: в его сердце вдруг закипела какая-то бессмысленная и чудная досада на то, что ее тут нет. «Не на то, что ее тут нет, — осмыслил и сам ответил Митя себе тотчас же, — а на то, что никак наверно узнать не могу, тут она или нет». Митя припоминал потом сам, что ум его был в ту минуту ясен необыкновенно и соображал всё до последней подробности, схватывал каждую черточку. Но тоска, тоска неведения и нерешимости нарастала в сердце его с быстротой непомерною. «Здесь она, наконец, или не здесь?» — злобно закипело у него в сердце. И он вдруг решился, протянул руку и потихоньку постучал в раму окна. Он простучал условный знак старика со Смердяковым: два первые раза потише, а потом три раза поскорее: тук-тук-тук — знак, обозначавший, что «Грушенька пришла».

[¶12] The old man started, jerked up his head, and, jumping up quickly, ran to the window. Mitya slipped away into the shadow. Fyodor Pavlovitch opened the window and thrust his whole head out.

> Russian: Старик вздрогнул, вздернул голову, быстро вскочил и бросился к окну. Митя отскочил в тень. Федор Павлович отпер окно и высунул всю свою голову.

[¶13] “Grushenka, is it you? Is it you?” he said, in a sort of trembling half-whisper. “Where are you, my angel, where are you?” He was fearfully agitated and breathless. “He’s alone.” Mitya decided.

> Russian: — Грушенька, ты? Ты, что ли? — проговорил он каким-то дрожащим полушепотом.— Где ты, маточка, ангелочек, где ты? — Он был в страшном волнении, он задыхался. «Один!» — решил Митя.

[¶14] “Where are you?” cried the old man again; and he thrust his head out farther, thrust it out to the shoulders, gazing in all directions, right and left. “Come here, I’ve a little present for you. Come, I’ll show you....” “He means the three thousand,” thought Mitya.

> Russian: — Где же ты? — крикнул опять старик и высунул еще больше голову, высунул ее с плечами, озираясь на все стороны, направо и налево, — иди сюда; я гостинчику приготовил, иди, покажу!.. «Это он про пакет с тремя тысячами», — мелькнуло у Мити.

[¶15] “But where are you? Are you at the door? I’ll open it directly.”

> Russian: — Да где же?.. Али у дверей? Сейчас отворю...

[¶16] And the old man almost climbed out of the window, peering out to the right, where there was a door into the garden, trying to see into the darkness. In another second he would certainly have run out to open the door without waiting for Grushenka’s answer.

> Russian: И старик чуть не вылез из окна, заглядывая направо, в сторону, где была дверь в сад, и стараясь разглядеть в темноте. Чрез секунду он непременно побежал бы отпирать двери, не дождавшись ответа Грушеньки.

[¶17] Mitya looked at him from the side without stirring. The old man’s profile that he loathed so, his pendent Adam’s apple, his hooked nose, his lips that smiled in greedy expectation, were all brightly lighted up by the slanting lamplight falling on the left from the room. A horrible fury of hatred suddenly surged up in Mitya’s heart: “There he was, his rival, the man who had tormented him, had ruined his life!” It was a rush of that sudden, furious, revengeful anger of which he had spoken, as though foreseeing it, to Alyosha, four days ago in the arbor, when, in answer to Alyosha’s question, “How can you say you’ll kill our father?” “I don’t know, I don’t know,” he had said then. “Perhaps I shall not kill him, perhaps I shall. I’m afraid he’ll suddenly be so loathsome to me at that moment. I hate his double chin, his nose, his eyes, his shameless grin. I feel a personal repulsion. That’s what I’m afraid of, that’s what may be too much for me.” ... This personal repulsion was growing unendurable. Mitya was beside himself, he suddenly pulled the brass pestle out of his pocket.

> Russian: Митя смотрел сбоку и не шевелился. Весь столь противный ему профиль старика, весь отвисший кадык его, нос крючком, улыбающийся в сладостном ожидании, губы его, всё это ярко было освещено косым светом лампы слева из комнаты. Страшная, неистовая злоба закипела вдруг в сердце Мити: «Вот он, его соперник, его мучитель, мучитель его жизни!» Это был прилив той самой внезапной, мстительной и неистовой злобы, про которую, как бы предчувствуя ее, возвестил он Алеше в разговоре с ним в беседке четыре дня назад, когда ответил на вопрос Алеши: «Как можешь ты говорить, что убьешь отца?» «Я ведь не знаю, не знаю, — сказал он тогда,— может, не убью, а может, убью. Боюсь, что ненавистен он вдруг мне станет своим лицом в ту самую минуту. Ненавижу я его кадык, его нос, его глаза, его бесстыжую насмешку. Личное омерзение чувствую. Вот этого боюсь, вот и не удержусь...» Личное омерзение нарастало нестерпимо. Митя уже не помнил себя и вдруг выхватил медный пестик из кармана...

[¶18] “God was watching over me then,” Mitya himself said afterwards. At that very moment Grigory waked up on his bed of sickness. Earlier in the evening he had undergone the treatment which Smerdyakov had described to Ivan. He had rubbed himself all over with vodka mixed with a secret, very strong decoction, had drunk what was left of the mixture while his wife repeated a “certain prayer” over him, after which he had gone to bed. Marfa Ignatyevna had tasted the stuff, too, and, being unused to strong drink, slept like the dead beside her husband.

> Russian: ............................................................................................................ «Бог, — как сам Митя говорил потом, — сторожил меня тогда»: как раз в то самое время проснулся на одре своем больной Григорий Васильевич. К вечеру того же дня он совершил над собою известное лечение, о котором Смердяков рассказывал Ивану Федоровичу, то есть вытерся весь с помощию супруги водкой с каким-то секретным крепчайшим настоем, а остальное выпил с «некоторою молитвой», прошептанною над ним супругой, и залег спать. Марфа Игнатьевна вкусила тоже и, как непьющая, заснула подле супруга мертвым сном.

[¶19] But Grigory waked up in the night, quite suddenly, and, after a moment’s reflection, though he immediately felt a sharp pain in his back, he sat up in bed. Then he deliberated again, got up and dressed hurriedly. Perhaps his conscience was uneasy at the thought of sleeping while the house was unguarded “in such perilous times.” Smerdyakov, exhausted by his fit, lay motionless in the next room. Marfa Ignatyevna did not stir. “The stuff’s been too much for the woman,” Grigory thought, glancing at her, and groaning, he went out on the steps. No doubt he only intended to look out from the steps, for he was hardly able to walk, the pain in his back and his right leg was intolerable. But he suddenly remembered that he had not locked the little gate into the garden that evening. He was the most punctual and precise of men, a man who adhered to an unchangeable routine, and habits that lasted for years. Limping and writhing with pain he went down the steps and towards the garden. Yes, the gate stood wide open. Mechanically he stepped into the garden. Perhaps he fancied something, perhaps caught some sound, and, glancing to the left he saw his master’s window open. No one was looking out of it then.

> Russian: Но вот совсем неожиданно Григорий вдруг проснулся в ночи, сообразил минутку и хоть тотчас же опять почувствовал жгучую боль в пояснице, но поднялся на постели. Затем опять что-то обдумал, встал и наскоро оделся. Может быть, угрызение совести кольнуло его за то, что он спит, а дом без сторожа «в такое опасное время». Разбитый падучею Смердяков лежал в другой каморке без движения. Марфа Игнатьевна не шевелилась. «Ослабела баба», — подумал, глянув на нее, Григорий Васильевич и кряхтя вышел на крылечко. Конечно, он хотел только глянуть с крылечка, потому что ходить был не в силах, боль в пояснице и в правой ноге была нестерпимая. Но как раз вдруг припомнил, что калитку в сад он с вечера на замок не запер. Это был человек аккуратнейший и точнейший, человек раз установившегося порядка и многолетних привычек. Хромая и корчась от боли, сошел он с крылечка и направился к саду. Так и есть, калитка совсем настежь. Машинально ступил он в сад: может быть, ему что померещилось, может, услыхал какой-нибудь звук, но, глянув налево, увидал отворенное окно у барина, пустое уже окошко, никто уже из него не выглядывал.

[¶20] “What’s it open for? It’s not summer now,” thought Grigory, and suddenly, at that very instant he caught a glimpse of something extraordinary before him in the garden. Forty paces in front of him a man seemed to be running in the dark, a sort of shadow was moving very fast.

> Russian: «Почему отворено, теперь не лето!» — подумал Григорий, и вдруг, как раз в то самое мгновение прямо пред ним в саду замелькало что-то необычайное. Шагах в сорока пред ним как бы пробегал в темноте человек, очень быстро двигалась какая-то тень.

[¶21] “Good Lord!” cried Grigory beside himself, and forgetting the pain in his back, he hurried to intercept the running figure. He took a short cut, evidently he knew the garden better; the flying figure went towards the bath-house, ran behind it and rushed to the garden fence. Grigory followed, not losing sight of him, and ran, forgetting everything. He reached the fence at the very moment the man was climbing over it. Grigory cried out, beside himself, pounced on him, and clutched his leg in his two hands.

> Russian: «Господи!» — проговорил Григорий и, не помня себя, забыв про свою боль в пояснице, пустился наперерез бегущему. Он взял короче, сад был ему, видимо, знакомее, чем бегущему; тот же направлялся к бане, пробежал за баню, бросился к стене... Григорий следил его, не теряя из виду, и бежал не помня себя. Он добежал до забора как раз в ту минуту, когда беглец уже перелезал забор. Вне себя завопил Григорий, кинулся и вцепился обеими руками в его ногу.

[¶22] Yes, his foreboding had not deceived him. He recognized him, it was he, the “monster,” the “parricide.”

> Russian: Так и есть, предчувствие не обмануло его; он узнал его, это был он, «изверг-отцеубивец»!

[¶23] “Parricide!” the old man shouted so that the whole neighborhood could hear, but he had not time to shout more, he fell at once, as though struck by lightning.

> Russian: — Отцеубивец! — прокричал старик на всю окрестность, но только это и успел прокричать; он вдруг упал как пораженный громом.

[¶24] Mitya jumped back into the garden and bent over the fallen man. In Mitya’s hands was a brass pestle, and he flung it mechanically in the grass. The pestle fell two paces from Grigory, not in the grass but on the path, in a most conspicuous place. For some seconds he examined the prostrate figure before him. The old man’s head was covered with blood. Mitya put out his hand and began feeling it. He remembered afterwards clearly, that he had been awfully anxious to make sure whether he had broken the old man’s skull, or simply stunned him with the pestle. But the blood was flowing horribly; and in a moment Mitya’s fingers were drenched with the hot stream. He remembered taking out of his pocket the clean white handkerchief with which he had provided himself for his visit to Madame Hohlakov, and putting it to the old man’s head, senselessly trying to wipe the blood from his face and temples. But the handkerchief was instantly soaked with blood.

> Russian: Митя соскочил опять в сад и нагнулся над поверженным. В руках Мити был медный пестик, и он машинально отбросил его в траву. Пестик упал в двух шагах от Григория, но не в траву, а на тропинку, на самое видное место. Несколько секунд рассматривал он лежащего пред ним. Голова старика была вся в крови; Митя протянул руку и стал ее ощупывать. Он припомнил потом ясно, что ему ужасно захотелось в ту минуту «вполне убедиться», проломил он череп старику или только «огорошил» его пестиком по темени? Но кровь лилась, лилась ужасно и мигом облила горячею струей дрожащие пальцы Мити. Он помнил, что выхватил из кармана свой белый новый платок, которым запасся, идя к Хохлаковой, и приложил к голове старика, бессмысленно стараясь оттереть кровь со лба и с лица. Но и платок мигом весь намок кровью.

[¶25] “Good heavens! what am I doing it for?” thought Mitya, suddenly pulling himself together. “If I have broken his skull, how can I find out now? And what difference does it make now?” he added, hopelessly. “If I’ve killed him, I’ve killed him.... You’ve come to grief, old man, so there you must lie!” he said aloud. And suddenly turning to the fence, he vaulted over it into the lane and fell to running—the handkerchief soaked with blood he held, crushed up in his right fist, and as he ran he thrust it into the back pocket of his coat. He ran headlong, and the few passers-by who met him in the dark, in the streets, remembered afterwards that they had met a man running that night. He flew back again to the widow Morozov’s house.

> Russian: «Господи, да для чего это я — очнулся вдруг Митя, — коли уж проломил, то как теперь узнать... Да и не всё ли теперь равно! — прибавил он вдруг безнадежно, — убил так убил... Попался старик и лежи!» — громко проговорил он и вдруг кинулся на забор, перепрыгнул в переулок и пустился бежать. Намокший кровью платок был скомкан у него в правом кулаке, и он на бегу сунул его в задний карман сюртука. Он бежал сломя голову, и несколько редких прохожих, повстречавшихся ему в темноте, на улицах города, запомнили потом, как встретили они в ту ночь неистово бегущего человека. Летел он опять в дом Морозовой.

[¶26] Immediately after he had left it that evening, Fenya had rushed to the chief porter, Nazar Ivanovitch, and besought him, for Christ’s sake, “not to let the captain in again to-day or to-morrow.” Nazar Ivanovitch promised, but went upstairs to his mistress who had suddenly sent for him, and meeting his nephew, a boy of twenty, who had recently come from the country, on the way up told him to take his place, but forgot to mention “the captain.” Mitya, running up to the gate, knocked. The lad instantly recognized him, for Mitya had more than once tipped him. Opening the gate at once, he let him in, and hastened to inform him with a good-humored smile that “Agrafena Alexandrovna is not at home now, you know.”

> Russian: Давеча Феня, тотчас по уходе его, бросилась к старшему дворнику Назару Ивановичу и «Христом-богом» начала молить его, чтоб он «не впускал уж больше капитана ни сегодня, ни завтра». Назар Иванович, выслушав, согласился, но на грех отлучился наверх к барыне, куда его внезапно позвали, и на ходу, встретив своего племянника, парня лет двадцати, недавно только прибывшего из деревни, приказал ему побыть на дворе, но забыл приказать о капитане. Добежав до ворот, Митя постучался. Парень мигом узнал его: Митя не раз уже давал ему на чай. Тотчас же отворил ему калитку, впустил и, весело улыбаясь, предупредительно поспешил уведомить, что «ведь Аграфены Александровны теперь дома-то и нет-с».

[¶27] “Where is she then, Prohor?” asked Mitya, stopping short.

> Russian: — Где же она, Прохор? — вдруг остановился Митя.

[¶28] “She set off this evening, some two hours ago, with Timofey, to Mokroe.”

> Russian: — Давеча уехала, часа с два тому, с Тимофеем, в Мокрое.

[¶29] “What for?” cried Mitya.

> Russian: — Зачем? — крикнул Митя.

[¶30] “That I can’t say. To see some officer. Some one invited her and horses were sent to fetch her.”

> Russian: — Этого знать не могу-с, к офицеру какому-то, кто-то их позвал оттудова и лошадей прислали...

[¶31] Mitya left him, and ran like a madman to Fenya.

> Russian: Митя бросил его и как полоумный вбежал к Фене.