---
title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Братья Карамазовы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 51 of 97
url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/51/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 51. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/51/"
---

# The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский

If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English.

> English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 51. Book VIII · V. A Sudden Resolution · Внезапное решение

Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/51/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/51/#p-N

[¶0] She was sitting in the kitchen with her grandmother; they were both just going to bed. Relying on Nazar Ivanovitch, they had not locked themselves in. Mitya ran in, pounced on Fenya and seized her by the throat.

> Russian: Та сидела в кухне с бабушкой, обе собирались ложиться спать. Надеясь на Назара Ивановича, они изнутри опять-таки не заперлись. Митя вбежал, кинулся на Феню и крепко схватил ее за горло.

[¶1] “Speak at once! Where is she? With whom is she now, at Mokroe?” he roared furiously.

> Russian: — Говори сейчас, где она, с кем теперь в Мокром? — завопил он в исступлении.

[¶2] Both the women squealed.

> Russian: Обе женщины взвизгнули.

[¶3] “Aie! I’ll tell you. Aie! Dmitri Fyodorovitch, darling, I’ll tell you everything directly, I won’t hide anything,” gabbled Fenya, frightened to death; “she’s gone to Mokroe, to her officer.”

> Russian: — Ай скажу, ай, голубчик Дмитрий Федорович, сейчас всё скажу, ничего не потаю,— прокричала скороговоркой насмерть испуганная Феня. — Она в Мокрое к офицеру поехала.

[¶4] “What officer?” roared Mitya.

> Russian: — К какому офицеру? — вопил Митя.

[¶5] “To her officer, the same one she used to know, the one who threw her over five years ago,” cackled Fenya, as fast as she could speak.

> Russian: — К прежнему офицеру, к тому самому, к прежнему своему, пять лет тому который был, бросил и уехал, — тою же скороговоркой протрещала Феня.

[¶6] Mitya withdrew the hands with which he was squeezing her throat. He stood facing her, pale as death, unable to utter a word, but his eyes showed that he realized it all, all, from the first word, and guessed the whole position. Poor Fenya was not in a condition at that moment to observe whether he understood or not. She remained sitting on the trunk as she had been when he ran into the room, trembling all over, holding her hands out before her as though trying to defend herself. She seemed to have grown rigid in that position. Her wide-opened, scared eyes were fixed immovably upon him. And to make matters worse, both his hands were smeared with blood. On the way, as he ran, he must have touched his forehead with them, wiping off the perspiration, so that on his forehead and his right cheek were blood-stained patches. Fenya was on the verge of hysterics. The old cook had jumped up and was staring at him like a mad woman, almost unconscious with terror.

> Russian: Дмитрий Федорович отнял руки, которыми сжимал ей горло. Он стоял пред нею бледный как мертвец и безгласный, но по глазам его было видно, что он всё разом понял, всё, всё разом с полслова понял до последней черточки и обо всем догадался. Не бедной Фене, конечно, было наблюдать в ту секунду, понял он или нет. Она как была, сидя на сундуке, когда он вбежал, так и осталась теперь, вся трепещущая и, выставив пред собою руки, как бы желая защититься, так и замерла в этом положении. Испуганными, расширенными от страха зрачками глаз впилась она в него неподвижно. А у того как раз к тому обе руки были запачканы в крови. Дорогой, когда бежал, он, должно быть, дотрогивался ими до своего лба, вытирая с лица пот, так что и на лбу, и на правой щеке остались красные пятна размазанной крови. С Феней могла сейчас начаться истерика, старуха же кухарка вскочила и глядела как сумасшедшая, почти потеряв сознание.

[¶7] Mitya stood for a moment, then mechanically sank on to a chair next to Fenya. He sat, not reflecting but, as it were, terror-stricken, benumbed. Yet everything was clear as day: that officer, he knew about him, he knew everything perfectly, he had known it from Grushenka herself, had known that a letter had come from him a month before. So that for a month, for a whole month, this had been going on, a secret from him, till the very arrival of this new man, and he had never thought of him! But how could he, how could he not have thought of him? Why was it he had forgotten this officer, like that, forgotten him as soon as he heard of him? That was the question that faced him like some monstrous thing. And he looked at this monstrous thing with horror, growing cold with horror.

> Russian: Дмитрий Федорович простоял с минуту и вдруг машинально опустился возле Фени на стул. Он сидел и не то чтобы соображал, а был как бы в испуге, точно в каком-то столбняке. Но всё было ясно как день: этот офицер — он знал про него, знал ведь отлично всё, знал от самой же Грушеньки, знал, что месяц назад он письмо прислал. Значит, месяц, целый месяц это дело велось в глубокой от него тайне до самого теперешнего приезда этого нового человека, а он-то и не думал о нем! Но как мог, как мог он не думать о нем? Почему он так-таки и забыл тогда про этого офицера, забыл тотчас же, как узнал про него? Вот вопрос, который стоял пред ним, как какое-то чудище. И он созерцал это чудище действительно в испуге, похолодев от испуга.

[¶8] But suddenly, as gently and mildly as a gentle and affectionate child, he began speaking to Fenya as though he had utterly forgotten how he had scared and hurt her just now. He fell to questioning Fenya with an extreme preciseness, astonishing in his position, and though the girl looked wildly at his blood-stained hands, she, too, with wonderful readiness and rapidity, answered every question as though eager to put the whole truth and nothing but the truth before him. Little by little, even with a sort of enjoyment, she began explaining every detail, not wanting to torment him, but, as it were, eager to be of the utmost service to him. She described the whole of that day, in great detail, the visit of Rakitin and Alyosha, how she, Fenya, had stood on the watch, how the mistress had set off, and how she had called out of the window to Alyosha to give him, Mitya, her greetings, and to tell him “to remember for ever how she had loved him for an hour.”

> Russian: Но вдруг он тихо и кротко, как тихий и ласковый ребенок, заговорил с Феней, совсем точно и забыв, что сейчас ее так перепугал, обидел и измучил. Он вдруг с чрезвычайною и даже удивительною в его положении точностью принялся расспрашивать Феню. А Феня хоть и дико смотрела на окровавленные руки его, но тоже с удивительною готовностью и поспешностью принялась отвечать ему на каждый вопрос, даже как бы спеша выложить ему всю «правду правдинскую». Мало-помалу, даже с какою-то радостью начала излагать все подробности, и вовсе не желая мучить, а как бы спеша изо всех сил от сердца услужить ему. До последней подробности рассказала она ему и весь сегодняшний день, посещение Ракитина и Алеши, как она, Феня, стояла на сторожах, как барыня поехала и что она прокричала в окошко Алеше поклон ему, Митеньке, и чтобы «вечно помнил, как любила она его часочек».

[¶9] Hearing of the message, Mitya suddenly smiled, and there was a flush of color on his pale cheeks. At the same moment Fenya said to him, not a bit afraid now to be inquisitive:

> Russian: Выслушав о поклоне, Митя вдруг усмехнулся, и на бледных щеках его вспыхнул румянец. Феня в ту же минуту сказала ему, уже ни крошечки не боясь за свое любопытство:

[¶10] “Look at your hands, Dmitri Fyodorovitch. They’re all over blood!”

> Russian: — Руки-то какие у вас, Дмитрий Федорович, все-то в крови!

[¶11] “Yes,” answered Mitya mechanically. He looked carelessly at his hands and at once forgot them and Fenya’s question.

> Russian: — Да, — ответил машинально Митя, рассеянно посмотрел на свои руки и тотчас забыл про них и про вопрос Фени.

[¶12] He sank into silence again. Twenty minutes had passed since he had run in. His first horror was over, but evidently some new fixed determination had taken possession of him. He suddenly stood up, smiling dreamily.

> Russian: Он опять погрузился в молчание. С тех пор как вбежал он, прошло уже минут двадцать. Давешний испуг его прошел, но, видимо, им уже овладела вполне какая-то новая непреклонная решимость. Он вдруг встал с места и задумчиво улыбнулся.

[¶13] “What has happened to you, sir?” said Fenya, pointing to his hands again. She spoke compassionately, as though she felt very near to him now in his grief. Mitya looked at his hands again.

> Russian: — Барин, что с вами это такое было? — проговорила Феня, опять показывая ему на его руки, — проговорила с сожалением, точно самое близкое теперь к нему в горе его существо. Митя опять посмотрел себе на руки.

[¶14] “That’s blood, Fenya,” he said, looking at her with a strange expression. “That’s human blood, and my God! why was it shed? But ... Fenya ... there’s a fence here” (he looked at her as though setting her a riddle), “a high fence, and terrible to look at. But at dawn to-morrow, when the sun rises, Mitya will leap over that fence.... You don’t understand what fence, Fenya, and, never mind.... You’ll hear to-morrow and understand ... and now, good-by. I won’t stand in her way. I’ll step aside, I know how to step aside. Live, my joy.... You loved me for an hour, remember Mityenka Karamazov so for ever.... She always used to call me Mityenka, do you remember?”

> Russian: — Это кровь, Феня,— проговорил он, со странным выражением смотря на нее, — это кровь человеческая и, боже, зачем она пролилась! Но... Феня... тут один забор (он глядел на нее как бы загадывая ей загадку), один высокий забор и страшный на вид, но... завтра на рассвете, когда «взлетит солнце», Митенька через этот забор перескочит... Не понимаешь, Феня, какой забор, ну да ничего... всё равно, завтра услышишь и всё поймешь... а теперь прощай! Не помешаю и устранюсь, сумею устраниться. Живи, моя радость... любила меня часок, так и помни навеки Митеньку Карамазова... Ведь она меня всё называла Митенькой, помнишь?

[¶15] And with those words he went suddenly out of the kitchen. Fenya was almost more frightened at this sudden departure than she had been when he ran in and attacked her.

> Russian: И с этими словами вдруг вышел из кухни. А Феня выхода этого испугалась чуть не больше еще, чем когда он давеча вбежал и бросился на нее.

[¶16] Just ten minutes later Dmitri went in to Pyotr Ilyitch Perhotin, the young official with whom he had pawned his pistols. It was by now half-past eight, and Pyotr Ilyitch had finished his evening tea, and had just put his coat on again to go to the “Metropolis” to play billiards. Mitya caught him coming out.

> Russian: Ровно десять минут спустя Дмитрий Федорович вошел к тому молодому чиновнику, Петру Ильичу Перхотину, которому давеча заложил пистолеты. Было уже половина девятого, и Петр Ильич, напившись дома чаю, только что облекся снова в сюртук, чтоб отправиться в трактир «Столичный город» поиграть на биллиарде. Митя захватил его на выходе.

[¶17] Seeing him with his face all smeared with blood, the young man uttered a cry of surprise.

> Russian: Тот, увидев его и его запачканное кровью лицо, так и вскрикнул:

[¶18] “Good heavens! What is the matter?”

> Russian: — Господи! Да что это с вами?

[¶19] “I’ve come for my pistols,” said Mitya, “and brought you the money. And thanks very much. I’m in a hurry, Pyotr Ilyitch, please make haste.”

> Russian: — А вот, — быстро проговорил Митя, — за пистолетами моими пришел и вам деньги принес. С благодарностию. Тороплюсь, Петр Ильич, пожалуйста поскорее.

[¶20] Pyotr Ilyitch grew more and more surprised; he suddenly caught sight of a bundle of bank-notes in Mitya’s hand, and what was more, he had walked in holding the notes as no one walks in and no one carries money: he had them in his right hand, and held them outstretched as if to show them. Perhotin’s servant-boy, who met Mitya in the passage, said afterwards that he walked into the passage in the same way, with the money outstretched in his hand, so he must have been carrying them like that even in the streets. They were all rainbow-colored hundred-rouble notes, and the fingers holding them were covered with blood.

> Russian: Петр Ильич всё больше и больше удивлялся: в руках Мити он вдруг рассмотрел кучу денег, а главное, он держал эту кучу и вошел с нею, как никто деньги не держит и никто с ними не входит: все кредитки нес в правой руке, точно напоказ, прямо держа руку пред собою. Мальчик, слуга чиновника, встретивший Митю в передней, сказывал потом, что он так и в переднюю вошел с деньгами в руках, стало быть, и по улице всё так же нес их пред собою в правой руке. Бумажки были всё сторублевые, радужные, придерживал он их окровавленными пальцами.

[¶21] When Pyotr Ilyitch was questioned later on as to the sum of money, he said that it was difficult to judge at a glance, but that it might have been two thousand, or perhaps three, but it was a big, “fat” bundle. “Dmitri Fyodorovitch,” so he testified afterwards, “seemed unlike himself, too; not drunk, but, as it were, exalted, lost to everything, but at the same time, as it were, absorbed, as though pondering and searching for something and unable to come to a decision. He was in great haste, answered abruptly and very strangely, and at moments seemed not at all dejected but quite cheerful.”

> Russian: Петр Ильич потом на позднейшие вопросы интересовавшихся лиц: сколько было денег? — заявлял, что тогда сосчитать на глаз трудно было, может быть, две тысячи, может быть, три, но пачка была большая, «плотненькая». Сам же Дмитрий Федорович, как показывал он тоже потом, «был как бы тоже совсем не в себе, но не пьян, а точно в каком-то восторге, очень рассеян, а в то же время как будто и сосредоточен, точно об чем-то думал и добивался и решить не мог. Очень торопился, отвечал резко, очень странно, мгновениями же был как будто вовсе не в горе, а даже весел».

[¶22] “But what _is_ the matter with you? What’s wrong?” cried Pyotr Ilyitch, looking wildly at his guest. “How is it that you’re all covered with blood? Have you had a fall? Look at yourself!”

> Russian: — Да с вами-то что, с вами-то что теперь? — прокричал опять Петр Ильич, дико рассматривая гостя. — Как это вы так раскровенились, упали, что ли, посмотрите!

[¶23] He took him by the elbow and led him to the glass.

> Russian: Он схватил его за локоть и поставил к зеркалу.

[¶24] Seeing his blood-stained face, Mitya started and scowled wrathfully.

> Russian: Митя, увидав свое запачканное кровью лицо, вздрогнул и гневно нахмурился.

[¶25] “Damnation! That’s the last straw,” he muttered angrily, hurriedly changing the notes from his right hand to the left, and impulsively jerked the handkerchief out of his pocket. But the handkerchief turned out to be soaked with blood, too (it was the handkerchief he had used to wipe Grigory’s face). There was scarcely a white spot on it, and it had not merely begun to dry, but had stiffened into a crumpled ball and could not be pulled apart. Mitya threw it angrily on the floor.

> Russian: — Э, черт! Этого недоставало, — пробормотал он со злобой, быстро переложил из правой руки кредитки в левую и судорожно выдернул из кармана платок. Но и платок оказался весь в крови (этим самым платком он вытирал голову и лицо Григорию): ни одного почти местечка не было белого, и не то что начал засыхать, а как-то заскоруз в комке и не хотел развернуться. Митя злобно шваркнул его об пол.

[¶26] “Oh, damn it!” he said. “Haven’t you a rag of some sort ... to wipe my face?”

> Russian: — Э, черт! Нет ли у вас какой тряпки... обтереться бы...

[¶27] “So you’re only stained, not wounded? You’d better wash,” said Pyotr Ilyitch. “Here’s a wash-stand. I’ll pour you out some water.”

> Russian: — Так вы только запачкались, а не ранены? Так уж лучше вымойтесь, — ответил Петр Ильич.— Вот рукомойник, я вам подам.

[¶28] “A wash-stand? That’s all right ... but where am I to put this?” With the strangest perplexity he indicated his bundle of hundred-rouble notes, looking inquiringly at Pyotr Ilyitch as though it were for him to decide what he, Mitya, was to do with his own money.

> Russian: — Рукомойник? Это хорошо... только куда же я это дену? — в каком-то совсем уж странном недоумении указал он Петру Ильичу на свою пачку сторублевых, вопросительно глядя на него, точно тот должен был решить, куда ему девать свои собственные деньги.

[¶29] “In your pocket, or on the table here. They won’t be lost.”

> Russian: — В карман суньте али на стол вот здесь положите, не пропадут.

[¶30] “In my pocket? Yes, in my pocket. All right.... But, I say, that’s all nonsense,” he cried, as though suddenly coming out of his absorption. “Look here, let’s first settle that business of the pistols. Give them back to me. Here’s your money ... because I am in great need of them ... and I haven’t a minute, a minute to spare.”

> Russian: — В карман? Да, в карман. Это хорошо... Нет, видите ли, это всё вздор! — вскричал он, как бы вдруг выходя из рассеянности. — Видите: мы сперва это дело кончим, пистолеты-то, вы мне их отдайте, а вот ваши деньги... потому что мне очень, очень нужно... и времени, времени ни капли...

[¶31] And taking the topmost note from the bundle he held it out to Pyotr Ilyitch.

> Russian: И, сняв с пачки верхнюю сторублевую, он протянул ее чиновнику.

[¶32] “But I shan’t have change enough. Haven’t you less?”

> Russian: — Да у меня и сдачи не будет, — заметил тот, — у вас мельче нет?

[¶33] “No,” said Mitya, looking again at the bundle, and as though not trusting his own words he turned over two or three of the topmost ones. “No, they’re all alike,” he added, and again he looked inquiringly at Pyotr Ilyitch.

> Russian: — Нет, — сказал Митя, поглядев опять на пачку, и, как бы неуверенный в словах своих, попробовал пальцами две-три бумажки сверху, — нет, всё такие же, — прибавил он и опять вопросительно поглядел на Петра Ильича.

[¶34] “How have you grown so rich?” the latter asked. “Wait, I’ll send my boy to Plotnikov’s, they close late—to see if they won’t change it. Here, Misha!” he called into the passage.

> Russian: — Да откуда вы так разбогатели? — спросил тот. — Постойте, я мальчишку своего пошлю сбегать к Плотниковым. Они запирают поздно — вот не разменяют ли. Эй, Миша! — крикнул он в переднюю.

[¶35] “To Plotnikov’s shop—first-rate!” cried Mitya, as though struck by an idea. “Misha,” he turned to the boy as he came in, “look here, run to Plotnikov’s and tell them that Dmitri Fyodorovitch sends his greetings, and will be there directly.... But listen, listen, tell them to have champagne, three dozen bottles, ready before I come, and packed as it was to take to Mokroe. I took four dozen with me then,” he added (suddenly addressing Pyotr Ilyitch); “they know all about it, don’t you trouble, Misha,” he turned again to the boy. “Stay, listen; tell them to put in cheese, Strasburg pies, smoked fish, ham, caviare, and everything, everything they’ve got, up to a hundred roubles, or a hundred and twenty as before.... But wait: don’t let them forget dessert, sweets, pears, water-melons, two or three or four—no, one melon’s enough, and chocolate, candy, toffee, fondants; in fact, everything I took to Mokroe before, three hundred roubles’ worth with the champagne ... let it be just the same again. And remember, Misha, if you are called Misha—His name is Misha, isn’t it?” He turned to Pyotr Ilyitch again. “Wait a minute,” Protr Ilyitch intervened, listening and watching him uneasily, “you’d better go yourself and tell them. He’ll muddle it.”

> Russian: — В лавку к Плотниковым — великолепнейшее дело! — крикнул и Митя, как бы осененный какою-то мыслью. — Миша, — обернулся он к вошедшему мальчику, — видишь, беги к Плотниковым и скажи, что Дмитрий Федорович велел кланяться и сейчас сам будет... Да слушай, слушай: чтобы к его приходу приготовили шампанского, этак дюжинки три, да уложили как тогда, когда в Мокрое ездил... Я тогда четыре дюжины у них взял, — вдруг обратился он к Петру Ильичу, — они уж знают, не беспокойся, Миша, — повернулся он опять к мальчику. — Да слушай: чтобы сыру там, пирогов страсбургских, сигов копченых, ветчины, икры, ну и всего, всего, что только есть у них, рублей этак на сто или на сто двадцать, как прежде было... Да слушай: гостинцев чтобы не забыли, конфет, груш, арбуза два или три, аль четыре — ну нет, арбуза-то одного довольно, а шоколаду, леденцов, монпансье, тягушек — ну всего, что тогда со мной в Мокрое уложили, с шампанским рублей на триста чтобы было... Ну, вот и теперь чтобы так же точно. Да вспомни ты, Миша, если ты Миша... Ведь его Мишей зовут? — опять обратился он к Петру Ильичу. — Да постойте,— перебил Петр Ильич, с беспокойством его слушая и рассматривая, — вы лучше сами пойдете, тогда и скажете, а он переврет.

[¶36] “He will, I see he will! Eh, Misha! Why, I was going to kiss you for the commission.... If you don’t make a mistake, there’s ten roubles for you, run along, make haste.... Champagne’s the chief thing, let them bring up champagne. And brandy, too, and red and white wine, and all I had then.... They know what I had then.”

> Russian: — Переврет, вижу, что переврет! Эх, Миша, а я было тебя поцеловать хотел за комиссию... Коли не переврешь, десять рублей тебе, скачи скорей... Шампанское, главное шампанское чтобы выкатили, да и коньячку, и красного, и белого, и всего этого, как тогда... Они уж знают, как тогда было.

[¶37] “But listen!” Pyotr Ilyitch interrupted with some impatience. “I say, let him simply run and change the money and tell them not to close, and you go and tell them.... Give him your note. Be off, Misha! Put your best leg forward!”

> Russian: — Да слушайте вы! — с нетерпением уже перебил Петр Ильич. — Я говорю: пусть он только сбегает разменять да прикажет, чтобы не запирали, а вы пойдете и сами скажете... Давайте вашу кредитку. Марш, Миша, одна нога там, другая тут!

[¶38] Pyotr Ilyitch seemed to hurry Misha off on purpose, because the boy remained standing with his mouth and eyes wide open, apparently understanding little of Mitya’s orders, gazing up with amazement and terror at his blood-stained face and the trembling bloodstained fingers that held the notes.

> Russian: — Петр Ильич, кажется, нарочно поскорей прогнал Мишу, потому что тот как стал пред гостем, выпуча глаза на его кровавое лицо и окровавленные руки с пучком денег в дрожавших пальцах, так и стоял, разиня рот от удивления и страха, и, вероятно, мало понял изо всего того, что ему наказывал Митя.

[¶39] “Well, now come and wash,” said Pyotr Ilyitch sternly. “Put the money on the table or else in your pocket.... That’s right, come along. But take off your coat.”

> Russian: — Ну, теперь пойдемте мыться, — сурово сказал Петр Ильич. — Положите деньги на стол али суньте в карман... Вот так, идем. Да снимите сюртук.

[¶40] And beginning to help him off with his coat, he cried out again:

> Russian: И он стал ему помогать снять сюртук и вдруг опять вскрикнул:

[¶41] “Look, your coat’s covered with blood, too!”

> Russian: — Смотрите, у вас и сюртук в крови!

[¶42] “That ... it’s not the coat. It’s only a little here on the sleeve.... And that’s only here where the handkerchief lay. It must have soaked through. I must have sat on the handkerchief at Fenya’s, and the blood’s come through,” Mitya explained at once with a childlike unconsciousness that was astounding. Pyotr Ilyitch listened, frowning.

> Russian: — Это... это не сюртук. Только немного тут у рукава... А это вот только здесь, где платок лежал. Из кармана просочилось. Я на платок-то у Фени сел, кровь-то и про сочилась, — с какою-то удивительною доверчивостью тотчас же объяснил Митя. Петр Ильич выслушал, нахмурившись.

[¶43] “Well, you must have been up to something; you must have been fighting with some one,” he muttered.

> Russian: — Угораздило же вас; подрались, должно быть, с кем — пробормотал он.

[¶44] They began to wash. Pyotr Ilyitch held the jug and poured out the water. Mitya, in desperate haste, scarcely soaped his hands (they were trembling, and Pyotr Ilyitch remembered it afterwards). But the young official insisted on his soaping them thoroughly and rubbing them more. He seemed to exercise more and more sway over Mitya, as time went on. It may be noted in passing that he was a young man of sturdy character.

> Russian: Начали мыться. Петр Ильич держал кувшин и подливал воду. Митя торопился и плохо было намылил руки. (Руки у него дрожали, как припомнил потом Петр Ильич). Петр Ильич тотчас же велел намылить больше и тереть больше. Он как будто брал какой-то верх над Митей в эту минуту, чем дальше, тем больше. Заметим кстати: молодой человек был характера неробкого.

[¶45] “Look, you haven’t got your nails clean. Now rub your face; here, on your temples, by your ear.... Will you go in that shirt? Where are you going? Look, all the cuff of your right sleeve is covered with blood.”

> Russian: — Смотрите, не отмыли под ногтями; ну, теперь трите лицо, вот тут: на висках, у уха... Вы в этой рубашке и поедете? Куда это вы едете? Смотрите, весь обшлаг правого рукава в крови.

[¶46] “Yes, it’s all bloody,” observed Mitya, looking at the cuff of his shirt.

> Russian: — Да, в крови, — заметил Митя, рассматривая обшлаг рубашки.

[¶47] “Then change your shirt.”

> Russian: — Так перемените белье.

[¶48] “I haven’t time. You see I’ll ...” Mitya went on with the same confiding ingenuousness, drying his face and hands on the towel, and putting on his coat. “I’ll turn it up at the wrist. It won’t be seen under the coat.... You see!”

> Russian: — Некогда. А я вот, вот видите... — продолжал с тою же доверчивостью Митя, уже вытирая полотенцем лицо и руки и надевая сюртук, — я вот здесь край рукава загну, его и не видно будет под сюртуком... Видите!

[¶49] “Tell me now, what game have you been up to? Have you been fighting with some one? In the tavern again, as before? Have you been beating that captain again?” Pyotr Ilyitch asked him reproachfully. “Whom have you been beating now ... or killing, perhaps?”

> Russian: — Говорите теперь, где это вас угораздило? Подрались, что ли, с кем? Не в трактире ли опять, как тогда? Не опять ли с капитаном, как тогда, били его и таскали? — как бы с укоризною припомнил Петр Ильич.— Кого еще прибили... али убили, пожалуй?

[¶50] “Nonsense!” said Mitya.

> Russian: — Вздор! — проговорил Митя.

[¶51] “Why ‘nonsense’?”

> Russian: — Как вздор?

[¶52] “Don’t worry,” said Mitya, and he suddenly laughed. “I smashed an old woman in the market-place just now.”

> Russian: — Не надо, — сказал Митя и вдруг усмехнулся. — Это я старушонку одну на площади сейчас раздавил.

[¶53] “Smashed? An old woman?”

> Russian: — Раздавили? Старушонку?

[¶54] “An old man!” cried Mitya, looking Pyotr Ilyitch straight in the face, laughing, and shouting at him as though he were deaf.

> Russian: — Старика! — крикнул Митя, смотря Петру Ильичу прямо в лицо, смеясь и крича ему как глухому.

[¶55] “Confound it! An old woman, an old man.... Have you killed some one?”

> Russian: — Э, черт возьми, старика, старушонку... Убили, что ли, кого?

[¶56] “We made it up. We had a row—and made it up. In a place I know of. We parted friends. A fool.... He’s forgiven me.... He’s sure to have forgiven me by now ... if he had got up, he wouldn’t have forgiven me”—Mitya suddenly winked—“only damn him, you know, I say, Pyotr Ilyitch, damn him! Don’t worry about him! I don’t want to just now!” Mitya snapped out, resolutely.

> Russian: — Помирились. Сцепились — и помирились. В одном месте. Разошлись приятельски. Один дурак... он мне простил, теперь уж наверно простил... Если бы встал, так не простил бы, — подмигнул вдруг Митя, — только знаете, к черту его, слышите, Петр Ильич, к черту, не надо! В сию минуту не хочу! — решительно отрезал Митя.

[¶57] “Whatever do you want to go picking quarrels with every one for? ... Just as you did with that captain over some nonsense.... You’ve been fighting and now you’re rushing off on the spree—that’s you all over! Three dozen champagne—what do you want all that for?”

> Russian: — Я ведь к тому, что охота же вам со всяким связываться... как, тогда из пустяков с этим штабс-капитаном. Подрались и кутить теперь мчитесь — весь ваш характер. Три дюжины шампанского — это куда же столько?

[¶58] “Bravo! Now give me the pistols. Upon my honor I’ve no time now. I should like to have a chat with you, my dear boy, but I haven’t the time. And there’s no need, it’s too late for talking. Where’s my money? Where have I put it?” he cried, thrusting his hands into his pockets.

> Russian: — Браво! Давайте теперь пистолеты. Ей-богу, нет времени. И хотел бы с тобой поговорить, голубчик, да времени нет. Да и не надо вовсе, поздно говорить. А! где же деньги, куда я их дел? — вскрикнул он и принялся совать по карманам руки.

[¶59] “You put it on the table ... yourself.... Here it is. Had you forgotten? Money’s like dirt or water to you, it seems. Here are your pistols. It’s an odd thing, at six o’clock you pledged them for ten roubles, and now you’ve got thousands. Two or three I should say.”

> Russian: — На стол положили... сами... вон они лежат. Забыли? Подлинно деньги у вас точно сор аль вода. Вот ваши пистолеты. Странно, в шестом часу давеча заложил их за десять рублей, а теперь эвона у вас, тысяч-то. Две или три небось?

[¶60] “Three, you bet,” laughed Mitya, stuffing the notes into the side-pocket of his trousers.

> Russian: — Три небось, — засмеялся Митя, суя деньги в боковой карман панталон.

[¶61] “You’ll lose it like that. Have you found a gold-mine?”

> Russian: — Потеряете этак-то. Золотые прииски у вас, что ли?

[¶62] “The mines? The gold-mines?” Mitya shouted at the top of his voice and went off into a roar of laughter. “Would you like to go to the mines, Perhotin? There’s a lady here who’ll stump up three thousand for you, if only you’ll go. She did it for me, she’s so awfully fond of gold-mines. Do you know Madame Hohlakov?”

> Russian: — Прииски? Золотые прииски! — изо всей силы закричал Митя и закатился смехом. — Хотите, Перхотин, на прииски? Тотчас вам одна дама здесь три тысячи отсыплет, чтобы только ехали. Мне отсыпала, уж так она прииски любит! Хохлакову знаете?

[¶63] “I don’t know her, but I’ve heard of her and seen her. Did she really give you three thousand? Did she really?” said Pyotr Ilyitch, eyeing him dubiously.

> Russian: — Незнаком, а слыхал и видал. Неужто это она вам три тысячи дала? Так и отсыпала? — недоверчиво глядел Петр Ильич.

[¶64] “As soon as the sun rises to-morrow, as soon as Phœbus, ever young, flies upwards, praising and glorifying God, you go to her, this Madame Hohlakov, and ask her whether she did stump up that three thousand or not. Try and find out.”

> Russian: — А вы завтра, как солнце взлетит, вечно юный-то Феб как взлетит, хваля и славя бога , вы завтра пойдите к ней, Хохлаковой-то, и спросите у ней сами: отсыпала она мне три тысячи али нет? Справьтесь-ка.

[¶65] “I don’t know on what terms you are ... since you say it so positively, I suppose she did give it to you. You’ve got the money in your hand, but instead of going to Siberia you’re spending it all.... Where are you really off to now, eh?”

> Russian: — Я не знаю ваших отношений... коли вы так утвердительно говорите, значит дала... А вы денежки-то в лапки, да вместо Сибири-то, по всем по трем... Да куда вы в самом деле теперь, а?

[¶66] “To Mokroe.”

> Russian: — В Мокрое.

[¶67] “To Mokroe? But it’s night!”

> Russian: — В Мокрое? Да ведь ночь!

[¶68] “Once the lad had all, now the lad has naught,” cried Mitya suddenly.

> Russian: — Был Мастрюк во всем, стал Мастрюк ни в чем! — проговорил вдруг Митя.

[¶69] “How ‘naught’? You say that with all those thousands!”

> Russian: — Как ни в чем? Это с такими-то тысячами, да ни в чем?

[¶70] “I’m not talking about thousands. Damn thousands! I’m talking of the female character. Fickle is the heart of woman Treacherous and full of vice;

> Russian: — Я не про тысячи. К черту тысячи! Я про женский нрав говорю:

[¶71] I agree with Ulysses. That’s what he says.”

> Russian: Я с Улиссом согласен, это он говорит.

[¶72] “I don’t understand you!”

> Russian: — Не понимаю я вас!

[¶73] “Am I drunk?”

> Russian: — Пьян, что ли?

[¶74] “Not drunk, but worse.”

> Russian: — Не пьян, а хуже того.

[¶75] “I’m drunk in spirit, Pyotr Ilyitch, drunk in spirit! But that’s enough!”

> Russian: — Я духом пьян, Петр Ильич, духом пьян, и довольно, довольно...

[¶76] “What are you doing, loading the pistol?”

> Russian: — Что это вы, пистолет заряжаете?

[¶77] “I’m loading the pistol.”

> Russian: — Пистолет заряжаю.

[¶78] Unfastening the pistol-case, Mitya actually opened the powder horn, and carefully sprinkled and rammed in the charge. Then he took the bullet and, before inserting it, held it in two fingers in front of the candle.

> Russian: Митя действительно, раскрыв ящик с пистолетами, отомкнул рожок с порохом и тщательно всыпал и забил заряд. Затем взял пулю и, пред тем как вкатить ее, поднял ее в двух пальцах пред собою над свечкой.

[¶79] “Why are you looking at the bullet?” asked Pyotr Ilyitch, watching him with uneasy curiosity.

> Russian: — Чего это вы на пулю смотрите? — с беспокойным любопытством следил Петр Ильич.

[¶80] “Oh, a fancy. Why, if you meant to put that bullet in your brain, would you look at it or not?”

> Russian: — Так. Воображение. Вот если бы ты вздумал эту пулю всадить себе в мозг, то, заряжая пистолет, посмотрел бы на нее или нет?

[¶81] “Why look at it?”

> Russian: — Зачем на нее смотреть?

[¶82] “It’s going into my brain, so it’s interesting to look and see what it’s like. But that’s foolishness, a moment’s foolishness. Now that’s done,” he added, putting in the bullet and driving it home with the ramrod. “Pyotr Ilyitch, my dear fellow, that’s nonsense, all nonsense, and if only you knew what nonsense! Give me a little piece of paper now.”

> Russian: — В мой мозг войдет, так интересно на нее взглянуть, какова она есть... А впрочем, вздор, минутный вздор. Вот и кончено, — прибавил он, вкатив пулю и заколотив ее паклей. — Петр Ильич, милый, вздор, всё вздор, и если бы ты знал, до какой степени вздор! Дай-ка мне теперь бумажки кусочек.

[¶83] “Here’s some paper.”

> Russian: — Вот бумажка.

[¶84] “No, a clean new piece, writing-paper. That’s right.”

> Russian: — Нет, гладкой, чистой, на которой пишут. Вот так.

[¶85] And taking a pen from the table, Mitya rapidly wrote two lines, folded the paper in four, and thrust it in his waistcoat pocket. He put the pistols in the case, locked it up, and kept it in his hand. Then he looked at Pyotr Ilyitch with a slow, thoughtful smile.

> Russian: — И Митя, схватив со стола перо, быстро написал на бумажке две строки, сложил вчетверо бумажку и сунул в жилетный карман. Пистолеты вложил в ящик, запер ключиком и взял ящик в руки. Затем посмотрел на Петра Ильича и длинно, вдумчиво улыбнулся.

[¶86] “Now, let’s go.”

> Russian: — Теперь идем, — сказал он.

[¶87] “Where are we going? No, wait a minute.... Are you thinking of putting that bullet in your brain, perhaps?” Pyotr Ilyitch asked uneasily.

> Russian: — Куда идем? Нет, постойте... Это вы, пожалуй, себе в мозг ее хотите послать, пулю-то... — с беспокойством произнес Петр Ильич.

[¶88] “I was fooling about the bullet! I want to live. I love life! You may be sure of that. I love golden-haired Phœbus and his warm light.... Dear Pyotr Ilyitch, do you know how to step aside?”

> Russian: — Пуля вздор! Я жить хочу, я жизнь люблю! Знай ты это. Я златокудрого Феба и свет его горячий люблю... Милый Петр Ильич, умеешь ты устраниться?

[¶89] “What do you mean by ‘stepping aside’?”

> Russian: — Как это устраниться?

[¶90] “Making way. Making way for a dear creature, and for one I hate. And to let the one I hate become dear—that’s what making way means! And to say to them: God bless you, go your way, pass on, while I—”

> Russian: — Дорогу дать. Милому существу и ненавистному дать дорогу. И чтоб и ненавистное милым стало, — вот как дать дорогу! И сказать им: бог с вами, идите, проходите мимо, а я...

[¶91] “While you—?”

> Russian: — А вы?

[¶92] “That’s enough, let’s go.”

> Russian: — Довольно, идем.

[¶93] “Upon my word. I’ll tell some one to prevent your going there,” said Pyotr Ilyitch, looking at him. “What are you going to Mokroe for, now?”

> Russian: — Ей-богу, скажу кому-нибудь, — глядел на него Петр Ильич, — чтобы вас не пустить туда. Зачем вам теперь в Мокрое?

[¶94] “There’s a woman there, a woman. That’s enough for you. You shut up.” “Listen, though you’re such a savage I’ve always liked you.... I feel anxious.”

> Russian: — Женщина там, женщина, и довольно с тебя, Петр Ильич, и шабаш! — Послушайте, вы хоть и дики, но вы мне всегда как-то нравились... я вот и беспокоюсь.

[¶95] “Thanks, old fellow. I’m a savage you say. Savages, savages! That’s what I am always saying. Savages! Why, here’s Misha! I was forgetting him.”

> Russian: — Спасибо тебе, брат. Я дикий, говоришь ты. Дикари, дикари! Я одно только и твержу: дикари! А да, вот Миша, а я-то его и забыл.

[¶96] Misha ran in, post-haste, with a handful of notes in change, and reported that every one was in a bustle at the Plotnikovs’; “They’re carrying down the bottles, and the fish, and the tea; it will all be ready directly.” Mitya seized ten roubles and handed it to Pyotr Ilyitch, then tossed another ten-rouble note to Misha.

> Russian: Вошел впопыхах Миша с пачкой размененных денег и отрапортовал, что у Плотниковых «все заходили» и бутылки волокут, и рыбу, и чай — сейчас всё готово будет. Митя схватил десятирублевую и подал Петру Ильичу, а другую десятирублевую кинул Мише.

[¶97] “Don’t dare to do such a thing!” cried Pyotr Ilyitch. “I won’t have it in my house, it’s a bad, demoralizing habit. Put your money away. Here, put it here, why waste it? It would come in handy to-morrow, and I dare say you’ll be coming to me to borrow ten roubles again. Why do you keep putting the notes in your side-pocket? Ah, you’ll lose them!”

> Russian: — Не сметь! — вскричал Петр Ильич.— У меня дома нельзя, да и дурное баловство это. Спрячьте ваши деньги, вот сюда положите, чего их сорить-то? Завтра же пригодятся, ко мне же ведь и придете десять рублей просить. Что это вы в боковой карман всё суете? Эй, потеряете!

[¶98] “I say, my dear fellow, let’s go to Mokroe together.”

> Russian: — Слушай, милый человек, поедем в Мокрое вместе?

[¶99] “What should I go for?”

> Russian: — Мне-то зачем туда?

[¶100] “I say, let’s open a bottle at once, and drink to life! I want to drink, and especially to drink with you. I’ve never drunk with you, have I?”

> Russian: — Слушай, хочешь сейчас бутылку откупорю, выпьем за жизнь! Мне хочется выпить, а пуще всего с тобою выпить. Никогда я с тобою не пил, а?

[¶101] “Very well, we can go to the ‘Metropolis.’ I was just going there.” “I haven’t time for that. Let’s drink at the Plotnikovs’, in the back room. Shall I ask you a riddle?”

> Russian: — Пожалуй, в трактире можно, пойдем, я туда сам сейчас отправляюсь. — Некогда в трактире, а у Плотниковых в лавке, в задней комнате. Хочешь, я тебе одну загадку загадаю сейчас.

[¶102] “Ask away.”

> Russian: — Загадай.

[¶103] Mitya took the piece of paper out of his waistcoat pocket, unfolded it and showed it. In a large, distinct hand was written: “I punish myself for my whole life, my whole life I punish!”

> Russian: Митя вынул из жилета свою бумажку, развернул ее и показал. Четким и крупным почерком было на ней написано: «Казню себя за всю жизнь, всю жизнь мою наказую!»

[¶104] “I will certainly speak to some one, I’ll go at once,” said Pyotr Ilyitch, after reading the paper.

> Russian: — Право, скажу кому-нибудь, пойду сейчас и скажу, — проговорил, прочитав бумажку, Петр Ильич.

[¶105] “You won’t have time, dear boy, come and have a drink. March!”

> Russian: — Не успеешь, голубчик, идем и выпьем, марш!

[¶106] Plotnikov’s shop was at the corner of the street, next door but one to Pyotr Ilyitch’s. It was the largest grocery shop in our town, and by no means a bad one, belonging to some rich merchants. They kept everything that could be got in a Petersburg shop, grocery of all sort, wines “bottled by the brothers Eliseyev,” fruits, cigars, tea, coffee, sugar, and so on. There were three shop-assistants and two errand boys always employed. Though our part of the country had grown poorer, the landowners had gone away, and trade had got worse, yet the grocery stores flourished as before, every year with increasing prosperity; there were plenty of purchasers for their goods.

> Russian: Лавка Плотниковых приходилась почти через один только дом от Петра Ильича, на углу улицы. Это был самый главный бакалейный магазин в нашем городе, богатых торговцев, и сам по себе весьма недурной. Было всё, что и в любом магазине в столице, всякая бакалея: вина «разлива братьев Елисеевых», фрукты, сигары, чай, сахар, кофе и проч. Всегда сидели три приказчика и бегали два рассыльных мальчика. Хотя край наш и обеднел, помещики разъехались, торговля затихла, а бакалея процветала по-прежнему и даже всё лучше и лучше с каждым годом: на эти предметы не переводились покупатели.

[¶107] They were awaiting Mitya with impatience in the shop. They had vivid recollections of how he had bought, three or four weeks ago, wine and goods of all sorts to the value of several hundred roubles, paid for in cash (they would never have let him have anything on credit, of course). They remembered that then, as now, he had had a bundle of hundred-rouble notes in his hand, and had scattered them at random, without bargaining, without reflecting, or caring to reflect what use so much wine and provisions would be to him. The story was told all over the town that, driving off then with Grushenka to Mokroe, he had “spent three thousand in one night and the following day, and had come back from the spree without a penny.” He had picked up a whole troop of gypsies (encamped in our neighborhood at the time), who for two days got money without stint out of him while he was drunk, and drank expensive wine without stint. People used to tell, laughing at Mitya, how he had given champagne to grimy-handed peasants, and feasted the village women and girls on sweets and Strasburg pies. Though to laugh at Mitya to his face was rather a risky proceeding, there was much laughter behind his back, especially in the tavern, at his own ingenuous public avowal that all he had got out of Grushenka by this “escapade” was “permission to kiss her foot, and that was the utmost she had allowed him.”

> Russian: Митю ждали в лавке с нетерпением. Слишком помнили, как он недели три-четыре назад забрал точно так же разом всякого товару и вин на несколько сот рублей чистыми деньгами (в кредит-то бы ему ничего, конечно, не поверили), помнили, что так же, как и теперь, в руках его торчала целая пачка радужных и он разбрасывал их зря, не торгуясь, не соображая и не желая соображать, на что ему столько товару, вина и проч.? Во всем городе потом говорили, что он тогда, укатив с Грушенькой в Мокрое, «просадил в одну ночь и следующий за тем день три тысячи разом и воротился с кутежа без гроша, в чем мать родила». Поднял тогда цыган целый табор (в то время у нас закочевавший), которые в два дня вытащили-де у него у пьяного без счету денег и выпили без счету дорогого вина. Рассказывали, смеясь над Митей, что в Мокром он запоил шампанским сиволапых мужиков, деревенских девок и баб закормил конфетами и страсбургскими пирогами. Смеялись тоже у нас, в трактире особенно, над собственным откровенным и публичным тогдашним признанием Мити (не в глаза ему, конечно, смеялись, в глаза ему смеяться было несколько опасно), что от Грушеньки он за всю ту «эскападу» только и получил, что «позволила ему свою ножку поцеловать, а более ничего не позволила».

[¶108] By the time Mitya and Pyotr Ilyitch reached the shop, they found a cart with three horses harnessed abreast with bells, and with Andrey, the driver, ready waiting for Mitya at the entrance. In the shop they had almost entirely finished packing one box of provisions, and were only waiting for Mitya’s arrival to nail it down and put it in the cart. Pyotr Ilyitch was astounded.

> Russian: Когда Митя с Петром Ильичом подошли к лавке, то у входа нашли уже готовую тройку, в телеге, покрытой ковром, с колокольчиками и бубенчиками и с ямщиком Андреем, ожидавшим Митю. В лавке почти совсем успели «сладить» один ящик с товаром и ждали только появления Мити, чтобы заколотить и уложить его на телегу. Петр Ильич удивился.

[¶109] “Where did this cart come from in such a hurry?” he asked Mitya.

> Russian: — Да откуда поспела у тебя тройка? — спросил он Митю.

[¶110] “I met Andrey as I ran to you, and told him to drive straight here to the shop. There’s no time to lose. Last time I drove with Timofey, but Timofey now has gone on before me with the witch. Shall we be very late, Andrey?”

> Russian: — К тебе бежал, вот его, Андрея, встретил и велел ему прямо сюда к лавке и подъезжать. Времени терять нечего! В прошлый раз с Тимофеем ездил, да Тимофей теперь тю-тю-тю, вперед меня с волшебницей одной укатил. Андрей, опоздаем очень?

[¶111] “They’ll only get there an hour at most before us, not even that maybe. I got Timofey ready to start. I know how he’ll go. Their pace won’t be ours, Dmitri Fyodorovitch. How could it be? They won’t get there an hour earlier!” Andrey, a lanky, red-haired, middle-aged driver, wearing a full-skirted coat, and with a kaftan on his arm, replied warmly.

> Russian: — Часом только разве прежде нашего прибудут, да и того не будет, часом всего упредят! — поспешно отозвался Андрей. — Я Тимофея и снарядил, знаю, как поедут. Их езда не наша езда, Дмитрий Федорович, где им до нашего. Часом не потрафят раньше! — с жаром перебил Андрей, еще не старый ямщик, рыжеватый, сухощавый парень в поддевке и с армяком на левой руке.

[¶112] “Fifty roubles for vodka if we’re only an hour behind them.”

> Russian: — Пятьдесят рублей на водку, коли только часом отстанешь.

[¶113] “I warrant the time, Dmitri Fyodorovitch. Ech, they won’t be half an hour before us, let alone an hour.”

> Russian: — За час времени ручаемся, Дмитрий Федорович, эх, получасом не упредят, не то что часом!

[¶114] Though Mitya bustled about seeing after things, he gave his orders strangely, as it were disconnectedly, and inconsecutively. He began a sentence and forgot the end of it. Pyotr Ilyitch found himself obliged to come to the rescue.

> Russian: Митя хоть и засуетился, распоряжаясь, но говорил и приказывал как-то странно, вразбивку, а не по порядку. Начинал одно и забывал окончание. Петр Ильич нашел необходимым ввязаться и помочь делу.

[¶115] “Four hundred roubles’ worth, not less than four hundred roubles’ worth, just as it was then,” commanded Mitya. “Four dozen champagne, not a bottle less.”

> Russian: — На четыреста рублей, не менее как на четыреста, чтобы точь-в-точь по-тогдашнему, — командовал Митя. — Четыре дюжины шампанского, ни одной бутылки меньше.

[¶116] “What do you want with so much? What’s it for? Stay!” cried Pyotr Ilyitch. “What’s this box? What’s in it? Surely there isn’t four hundred roubles’ worth here?”

> Russian: — Зачем тебе столько, к чему это? Стой! — завопил Петр Ильич. — Это что за ящик? С чем? Неужели тут на четыреста рублей?

[¶117] The officious shopmen began explaining with oily politeness that the first box contained only half a dozen bottles of champagne, and only “the most indispensable articles,” such as savories, sweets, toffee, etc. But the main part of the goods ordered would be packed and sent off, as on the previous occasion, in a special cart also with three horses traveling at full speed, so that it would arrive not more than an hour later than Dmitri Fyodorovitch himself. “Not more than an hour! Not more than an hour! And put in more toffee and fondants. The girls there are so fond of it,” Mitya insisted hotly.

> Russian: Ему тотчас же объяснили суетившиеся приказчики со слащавою речью, что в этом первом ящике всего лишь полдюжины шампанского и «всякие необходимые на первый случай предметы» из закусок, конфет, монпансье и проч. Но что главное «потребление» уложится и отправится сей же час особо, как и в тогдашний раз, в особой телеге и тоже тройкой и потрафит к сроку, «разве всего только часом позже Дмитрия Федоровича к месту прибудет». — Не более часу, чтоб не более часу, и как можно больше монпансье и тягушек положите; это там девки любят, — с жаром настаивал Митя.

[¶118] “The fondants are all right. But what do you want with four dozen of champagne? One would be enough,” said Pyotr Ilyitch, almost angry. He began bargaining, asking for a bill of the goods, and refused to be satisfied. But he only succeeded in saving a hundred roubles. In the end it was agreed that only three hundred roubles’ worth should be sent.

> Russian: — Тягушек — пусть. Да четыре-то дюжины к чему тебе? Одной довольно, — почти осердился уже Петр Ильич. Он стал торговаться, он потребовал счет, он не хотел успокоиться. Спас, однако, всего одну сотню рублей. Остановились на том, чтобы всего товару доставлено было не более как на триста рублей.

[¶119] “Well, you may go to the devil!” cried Pyotr Ilyitch, on second thoughts. “What’s it to do with me? Throw away your money, since it’s cost you nothing.”

> Russian: — А, черт вас подери! — вскричал Петр Ильич, как бы вдруг одумавшись, — да мне-то тут что? Бросай свои деньги, коли даром нажил!

[¶120] “This way, my economist, this way, don’t be angry.” Mitya drew him into a room at the back of the shop. “They’ll give us a bottle here directly. We’ll taste it. Ech, Pyotr Ilyitch, come along with me, for you’re a nice fellow, the sort I like.”

> Russian: — Сюда, эконом, сюда, не сердись, — потащил его Митя в заднюю комнату лавки.— Вот здесь нам бутылку сейчас подадут, мы и хлебнем. Эх, Петр Ильич, поедем вместе, потому что ты человек милый, таких люблю.

[¶121] Mitya sat down on a wicker chair, before a little table, covered with a dirty dinner-napkin. Pyotr Ilyitch sat down opposite, and the champagne soon appeared, and oysters were suggested to the gentlemen. “First-class oysters, the last lot in.”

> Russian: Митя уселся на плетеный стульчик пред крошечным столиком, накрытым грязнейшею салфеткой. Петр Ильич примостился напротив него, и мигом явилось шампанское. Предложили, не пожелают ли господа устриц, «первейших устриц, самого последнего получения».

[¶122] “Hang the oysters. I don’t eat them. And we don’t need anything,” cried Pyotr Ilyitch, almost angrily.

> Russian: — К черту устриц, я не ем, да и ничего не надо, — почти злобно огрызнулся Петр Ильич.

[¶123] “There’s no time for oysters,” said Mitya. “And I’m not hungry. Do you know, friend,” he said suddenly, with feeling, “I never have liked all this disorder.”

> Russian: — Некогда устриц, — заметил Митя, — да и аппетита нет. Знаешь, друг, — проговорил он вдруг с чувством, — не любил я никогда всего этого беспорядка.

[¶124] “Who does like it? Three dozen of champagne for peasants, upon my word, that’s enough to make any one angry!”

> Russian: — Да кто ж его любит! Три дюжины, помилуй, на мужиков, это хоть кого взорвет.

[¶125] “That’s not what I mean. I’m talking of a higher order. There’s no order in me, no higher order. But ... that’s all over. There’s no need to grieve about it. It’s too late, damn it! My whole life has been disorder, and one must set it in order. Is that a pun, eh?”

> Russian: — Я не про это. Я про высший порядок. Порядку во мне нет, высшего порядка... Но... всё это закончено, горевать нечего. Поздно, и к черту! Вся жизнь моя была беспорядок, и надо положить порядок. Каламбурю, а?

[¶126] “You’re raving, not making puns!”

> Russian: — Бредишь, а не каламбуришь.

[¶127] “Glory be to God in Heaven, Glory be to God in me.... “That verse came from my heart once, it’s not a verse, but a tear.... I made it myself ... not while I was pulling the captain’s beard, though....”

> Russian: Этот стишок у меня из души вырвался когда-то, не стих, а слеза... сам сочинил... не тогда, однако, когда штабс-капитана за бороденку тащил...

[¶128] “Why do you bring him in all of a sudden?”

> Russian: — Чего это ты вдруг о нем?

[¶129] “Why do I bring him in? Foolery! All things come to an end; all things are made equal. That’s the long and short of it.”

> Russian: — Чего я вдруг о нем? Вздор! Всё кончается, всё равняется, черта — и итог.

[¶130] “You know, I keep thinking of your pistols.”

> Russian: — Право, мне всё твои пистолеты мерещатся.

[¶131] “That’s all foolery, too! Drink, and don’t be fanciful. I love life. I’ve loved life too much, shamefully much. Enough! Let’s drink to life, dear boy, I propose the toast. Why am I pleased with myself? I’m a scoundrel, but I’m satisfied with myself. And yet I’m tortured by the thought that I’m a scoundrel, but satisfied with myself. I bless the creation. I’m ready to bless God and His creation directly, but ... I must kill one noxious insect for fear it should crawl and spoil life for others.... Let us drink to life, dear brother. What can be more precious than life? Nothing! To life, and to one queen of queens!”

> Russian: — И пистолеты вздор! Пей и не фантазируй. Жизнь люблю, слишком уж жизнь полюбил, так слишком, что и мерзко. Довольно! За жизнь, голубчик, за жизнь выпьем, за жизнь предлагаю тост! Почему я доволен собой? Я подл, но доволен собой. И, однако ж, я мучусь тем, что я подл, но доволен собой. Благословляю творение, сейчас готов бога благословить и его творение, но... надо истребить одно смрадное насекомое, чтобы не ползало, другим жизни не портило... Выпьем за жизнь, милый брат! Что может быть дороже жизни! Ничего, ничего! За жизнь и за одну царицу из цариц.

[¶132] “Let’s drink to life and to your queen, too, if you like.”

> Russian: — Выпьем за жизнь, а пожалуй, и за твою царицу.

[¶133] They drank a glass each. Although Mitya was excited and expansive, yet he was melancholy, too. It was as though some heavy, overwhelming anxiety were weighing upon him.

> Russian: Выпили по стакану. Митя был хотя и восторжен, и раскидчив, но как-то грустен. Точно какая-то непреодолимая и тяжелая забота стояла за ним.

[¶134] “Misha ... here’s your Misha come! Misha, come here, my boy, drink this glass to Phœbus, the golden-haired, of to-morrow morn....”

> Russian: — Миша... это твой Миша вошел? Миша, голубчик, Миша, поди сюда, выпей ты мне этот стакан, за Феба златокудрого, завтрашнего...

[¶135] “What are you giving it him for?” cried Pyotr Ilyitch, irritably.

> Russian: — Да зачем ты ему! — крикнул Петр Ильич раздражительно.

[¶136] “Yes, yes, yes, let me! I want to!”

> Russian: — Ну позволь, ну так, ну я хочу.

[¶137] “E—ech!”

> Russian: — Э-эх!

[¶138] Misha emptied the glass, bowed, and ran out.

> Russian: Миша выпил стакан, поклонился и убежал.

[¶139] “He’ll remember it afterwards,” Mitya remarked. “Woman, I love woman! What is woman? The queen of creation! My heart is sad, my heart is sad, Pyotr Ilyitch. Do you remember Hamlet? ‘I am very sorry, good Horatio! Alas, poor Yorick!’ Perhaps that’s me, Yorick? Yes, I’m Yorick now, and a skull afterwards.”

> Russian: — Запомнит дольше, — заметил Митя. — Женщину я люблю, женщину! Что есть женщина? Царица земли! Грустно мне, грустно, Петр Ильич. Помнишь Гамлета: «Мне так грустно, так грустно, Горацио... Ах, бедный Йорик!» Это я, может быть, Йорик и есть. Именно теперь я Йорик, а череп потом.

[¶140] Pyotr Ilyitch listened in silence. Mitya, too, was silent for a while.

> Russian: Петр Ильич слушал и молчал, помолчал и Митя.

[¶141] “What dog’s that you’ve got here?” he asked the shopman, casually, noticing a pretty little lap-dog with dark eyes, sitting in the corner.

> Russian: — Это какая у вас собачка? — спросил он вдруг рассеянно приказчика, заметив в углу маленькую хорошенькую болоночку с черными глазками.

[¶142] “It belongs to Varvara Alexyevna, the mistress,” answered the clerk. “She brought it and forgot it here. It must be taken back to her.”

> Russian: — Это Варвары Алексеевны, хозяйки нашей, болоночка, — ответил приказчик, — сами занесли давеча да и забыли у нас. Отнести надо будет обратно.

[¶143] “I saw one like it ... in the regiment ...” murmured Mitya dreamily, “only that one had its hind leg broken.... By the way, Pyotr Ilyitch, I wanted to ask you: have you ever stolen anything in your life?”

> Russian: — Я одну такую же видел... в полку... — вдумчиво произнес Митя, — только у той задняя ножка была сломана... Петр Ильич, хотел я тебя спросить кстати: крал ты когда что в своей жизни аль нет?

[¶144] “What a question!”

> Russian: — Это что за вопрос?

[¶145] “Oh, I didn’t mean anything. From somebody’s pocket, you know. I don’t mean government money, every one steals that, and no doubt you do, too....”

> Russian: — Нет, я так. Видишь, из кармана у кого-нибудь, чужое? Я не про казну говорю, казну все дерут, и ты, конечно, тоже...

[¶146] “You go to the devil.”

> Russian: — Убирайся к черту.

[¶147] “I’m talking of other people’s money. Stealing straight out of a pocket? Out of a purse, eh?”

> Russian: — Я про чужое: прямо из кармана, из кошелька, а?

[¶148] “I stole twenty copecks from my mother when I was nine years old. I took it off the table on the sly, and held it tight in my hand.”

> Russian: — Украл один раз у матери двугривенный, девяти лет был, со стола. Взял тихонько и зажал в руку.

[¶149] “Well, and what happened?”

> Russian: — Ну и что же?

[¶150] “Oh, nothing. I kept it three days, then I felt ashamed, confessed, and gave it back.”

> Russian: — Ну и ничего. Три дня хранил, стыдно стало, признался и отдал.

[¶151] “And what then?”

> Russian: — Ну и что же?

[¶152] “Naturally I was whipped. But why do you ask? Have you stolen something?”

> Russian: — Натурально, высекли. Да ты чего уж, ты сам не украл ли?

[¶153] “I have,” said Mitya, winking slyly.

> Russian: — Украл, — хитро подмигнул Митя.

[¶154] “What have you stolen?” inquired Pyotr Ilyitch curiously.

> Russian: — Что украл? — залюбопытствовал Петр Ильич.

[¶155] “I stole twenty copecks from my mother when I was nine years old, and gave it back three days after.”

> Russian: — У матери двугривенный, девяти лет был, через три дня отдал.

[¶156] As he said this, Mitya suddenly got up.

> Russian: — Сказав это, Митя вдруг встал с места.

[¶157] “Dmitri Fyodorovitch, won’t you come now?” called Andrey from the door of the shop.

> Russian: — Дмитрий Федорович, не поспешить ли? — крикнул вдруг у дверей лавки Андрей.

[¶158] “Are you ready? We’ll come!” Mitya started. “A few more last words and—Andrey, a glass of vodka at starting. Give him some brandy as well! That box” (the one with the pistols) “put under my seat. Good-by, Pyotr Ilyitch, don’t remember evil against me.”

> Russian: — Готово? Идем! — всполохнулся Митя. — Еще последнее сказанье и ... Андрею стакан водки на дорогу сейчас! Да коньяку ему, кроме водки, рюмку! Этот ящик (с пистолетами) мне под сиденье. Прощай, Петр Ильич, не поминай лихом.

[¶159] “But you’re coming back to-morrow?”

> Russian: — Да ведь завтра воротишься?

[¶160] “Of course.”

> Russian: — Непременно.

[¶161] “Will you settle the little bill now?” cried the clerk, springing forward.

> Russian: — Расчетец теперь изволите покончить? — подскочил приказчик.

[¶162] “Oh, yes, the bill. Of course.”

> Russian: — А, да, расчет! Непременно!

[¶163] He pulled the bundle of notes out of his pocket again, picked out three hundred roubles, threw them on the counter, and ran hurriedly out of the shop. Every one followed him out, bowing and wishing him good luck. Andrey, coughing from the brandy he had just swallowed, jumped up on the box. But Mitya was only just taking his seat when suddenly to his surprise he saw Fenya before him. She ran up panting, clasped her hands before him with a cry, and plumped down at his feet.

> Russian: Он опять выхватил из кармана свою пачку кредиток, снял три радужных, бросил на прилавок и спеша вышел из лавки. Все за ним последовали и, кланяясь, провожали с приветствиями и пожеланиями. Андрей крякнул от только что выпитого коньяку и вскочил на сиденье. Но едва только Митя начал садиться, как вдруг пред ним совсем неожиданно очутилась Феня. Она прибежала вся запыхавшись, с криком сложила пред ним руки и бухнулась ему в ноги:

[¶164] “Dmitri Fyodorovitch, dear good Dmitri Fyodorovitch, don’t harm my mistress. And it was I told you all about it.... And don’t murder him, he came first, he’s hers! He’ll marry Agrafena Alexandrovna now. That’s why he’s come back from Siberia. Dmitri Fyodorovitch, dear, don’t take a fellow creature’s life!”

> Russian: — Батюшка, Дмитрий Федорович, голубчик, не погубите барыню! А я-то вам всё рассказала!.. И его не погубите, прежний ведь он, ихний! Замуж теперь Аграфену Александровну возьмет, с тем и из Сибири вернулся... Батюшка, Дмитрий Федорович, не загубите чужой жизни!

[¶165] “Tut—tut—tut! That’s it, is it? So you’re off there to make trouble!” muttered Pyotr Ilyitch. “Now, it’s all clear, as clear as daylight. Dmitri Fyodorovitch, give me your pistols at once if you mean to behave like a man,” he shouted aloud to Mitya. “Do you hear, Dmitri?”

> Russian: — Те-те-те, вот оно что! Ну, наделаешь ты теперь там дел! — пробормотал про себя Петр Ильич. — Теперь всё понятно, теперь как не понять. Дмитрий Федорович, отдай-ка мне сейчас пистолеты, если хочешь быть человеком, — воскликнул он громко Мите,— слышишь, Дмитрий!

[¶166] “The pistols? Wait a bit, brother, I’ll throw them into the pool on the road,” answered Mitya. “Fenya, get up, don’t kneel to me. Mitya won’t hurt any one, the silly fool won’t hurt any one again. But I say, Fenya,” he shouted, after having taken his seat. “I hurt you just now, so forgive me and have pity on me, forgive a scoundrel.... But it doesn’t matter if you don’t. It’s all the same now. Now then, Andrey, look alive, fly along full speed!”

> Russian: — Пистолеты? Подожди, голубчик, я их дорогой в лужу выброшу, — ответил Митя.— Феня, встань, не лежи ты предо мной. Не погубит Митя, впредь никого уж не погубит этот глупый человек. Да вот что, Феня, — крикнул он ей, уже усевшись, — обидел я тебя давеча, так прости меня и помилуй, прости подлеца... А не простишь, все равно! Потому что теперь уже всё равно! Трогай, Андрей, живо улетай!

[¶167] Andrey whipped up the horses, and the bells began ringing.

> Russian: Андрей тронул; колокольчик зазвенел.

[¶168] “Good-by, Pyotr Ilyitch! My last tear is for you!...”

> Russian: — Прощай, Петр Ильич! Тебе последняя слеза!..

[¶169] “He’s not drunk, but he keeps babbling like a lunatic,” Pyotr Ilyitch thought as he watched him go. He had half a mind to stay and see the cart packed with the remaining wines and provisions, knowing that they would deceive and defraud Mitya. But, suddenly feeling vexed with himself, he turned away with a curse and went to the tavern to play billiards.

> Russian: «Не пьян ведь, а какую ахинею порет!» — подумал вслед ему Петр Ильич. Он расположился было остаться присмотреть за тем, как будут снаряжать воз (на тройке же) с остальными припасами и винами, предчувствуя, что надуют и обсчитают Митю, но вдруг, сам на себя рассердившись, плюнул и пошел в свой трактир играть на биллиарде.

[¶170] “He’s a fool, though he’s a good fellow,” he muttered as he went. “I’ve heard of that officer, Grushenka’s former flame. Well, if he has turned up.... Ech, those pistols! Damn it all! I’m not his nurse! Let them do what they like! Besides, it’ll all come to nothing. They’re a set of brawlers, that’s all. They’ll drink and fight, fight and make friends again. They are not men who do anything real. What does he mean by ‘I’m stepping aside, I’m punishing myself?’ It’ll come to nothing! He’s shouted such phrases a thousand times, drunk, in the taverns. But now he’s not drunk. ‘Drunk in spirit’—they’re fond of fine phrases, the villains. Am I his nurse? He must have been fighting, his face was all over blood. With whom? I shall find out at the ‘Metropolis.’ And his handkerchief was soaked in blood.... It’s still lying on my floor.... Hang it!”

> Russian: — Дурак, хоть и хороший малый... — бормотал он про себя дорогой. — Про этого какого-то офицера «прежнего» Грушенькинова я слыхал. Ну, если прибыл, то... Эх, пистолеты эти! А, черт, что я, его дядька, что ли? Пусть их! Да и ничего не будет. Горланы, и больше ничего. Напьются и подерутся, подерутся и помирятся. Разве это люди дела? Что это за «устранюсь», «казню себя» — ничего не будет! Тысячу раз кричал этим слогом пьяный в трактире. Теперь-то не пьян. «Пьян духом» — слог любят подлецы. Дядька я ему, что ли? И не мог не подраться, вся харя в крови. С кем бы это? В трактире узнаю. И платок в крови... Фу, черт, у меня на полу остался... наплевать!

[¶171] He reached the tavern in a bad humor and at once made up a game. The game cheered him. He played a second game, and suddenly began telling one of his partners that Dmitri Karamazov had come in for some cash again—something like three thousand roubles, and had gone to Mokroe again to spend it with Grushenka.... This news roused singular interest in his listeners. They all spoke of it, not laughing, but with a strange gravity. They left off playing.

> Russian: Пришел в трактир он в сквернейшем расположении духа и тотчас же начал партию. Партия развеселила его. Сыграл другую и вдруг заговорил с одним из партнеров о том, что у Дмитрия Карамазова опять деньги появились, тысяч до трех, сам видел, и что он опять укатил кутить в Мокрое с Грушенькой. Это было принято почти с неожиданным любопытством слушателями. И все они заговорили не смеясь, а как-то странно серьезно. Даже игру перервали.

[¶172] “Three thousand? But where can he have got three thousand?”

> Russian: — Три тысячи? Да откуда у него быть трем тысячам?

[¶173] Questions were asked. The story of Madame Hohlakov’s present was received with skepticism.

> Russian: Стали расспрашивать дальше. Известие о Хохлаковой приняли сомнительно.

[¶174] “Hasn’t he robbed his old father?—that’s the question.”

> Russian: — А не ограбил ли старика, вот что?

[¶175] “Three thousand! There’s something odd about it.”

> Russian: — Три тысячи! Что-то не ладно.

[¶176] “He boasted aloud that he would kill his father; we all heard him, here. And it was three thousand he talked about ...”

> Russian: — Похвалялся же убить отца вслух, все здесь слышали. Именно про три тысячи говорил...

[¶177] Pyotr Ilyitch listened. All at once he became short and dry in his answers. He said not a word about the blood on Mitya’s face and hands, though he had meant to speak of it at first.

> Russian: Петр Ильич слушал и вдруг стал отвечать на расспросы сухо и скупо. Про кровь, которая была на лице и на руках Мити, не упомянул ни слова, а когда шел сюда, хотел было рассказать.

[¶178] They began a third game, and by degrees the talk about Mitya died away. But by the end of the third game, Pyotr Ilyitch felt no more desire for billiards; he laid down the cue, and without having supper as he had intended, he walked out of the tavern. When he reached the market-place he stood still in perplexity, wondering at himself. He realized that what he wanted was to go to Fyodor Pavlovitch’s and find out if anything had happened there. “On account of some stupid nonsense—as it’s sure to turn out—am I going to wake up the household and make a scandal? Fooh! damn it, is it my business to look after them?”

> Russian: Начали третью партию, мало-помалу разговор о Мите затих; но, докончив третью партию, Петр Ильич больше играть не пожелал, положил кий и, не поужинав, как собирался, вышел из трактира. Выйдя на площадь, он стал в недоумении и даже дивясь на себя. Он вдруг сообразил, что ведь он хотел сейчас идти в дом Федора Павловича, узнать, не произошло ли чего. «Из-за вздора, который окажется, разбужу чужой дом и наделаю скандала. Фу, черт, дядька я им, что ли?»

[¶179] In a very bad humor he went straight home, and suddenly remembered Fenya. “Damn it all! I ought to have questioned her just now,” he thought with vexation, “I should have heard everything.” And the desire to speak to her, and so find out, became so pressing and importunate that when he was half-way home he turned abruptly and went towards the house where Grushenka lodged. Going up to the gate he knocked. The sound of the knock in the silence of the night sobered him and made him feel annoyed. And no one answered him; every one in the house was asleep.

> Russian: В сквернейшем расположении духа направился он прямо к себе домой и вдруг вспомнил про Феню: «Э, черт вот бы давеча расспросить ее, — подумал он в досаде, — всё бы и знал». И до того вдруг загорелось в нем самое нетерпеливое и упрямое желание поговорить с нею и разузнать, что с полдороги он круто повернул к дому Морозовой, в котором квартировала Грушенька. Подойдя к воротам, он постучался, и раздавшийся в тишине ночи стук опять как бы вдруг отрезвил и обозлил его. К тому же никто не откликнулся, все в доме спали.

[¶180] “And I shall be making a fuss!” he thought, with a feeling of positive discomfort. But instead of going away altogether, he fell to knocking again with all his might, filling the street with clamor.

> Russian: «И тут скандалу наделаю!» — подумал он с каким-то уже страданием в душе, но вместо того чтоб уйти окончательно, принялся вдруг стучать снова и изо всей уже силы. Поднялся гам на всю улицу.

[¶181] “Not coming? Well, I will knock them up, I will!” he muttered at each knock, fuming at himself, but at the same time he redoubled his knocks on the gate.

> Russian: «Так вот нет же, достучусь, достучусь!» — бормотал он, с каждым звуком злясь на себя до остервенения, но с тем вместе и усугубляя удары в ворота.