---
title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Братья Карамазовы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 53 of 97
url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/53/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 53. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/53/"
---

# The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский

If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English.

> English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 53. Book VIII · VII. The First And Rightful Lover · Прежний и бесспорный

Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/53/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/53/#p-N

[¶0] With his long, rapid strides, Mitya walked straight up to the table.

> Russian: Митя скорыми и длинными своими шагами подступил вплоть к столу.

[¶1] “Gentlemen,” he said in a loud voice, almost shouting, yet stammering at every word, “I ... I’m all right! Don’t be afraid!” he exclaimed, “I—there’s nothing the matter,” he turned suddenly to Grushenka, who had shrunk back in her chair towards Kalganov, and clasped his hand tightly. “I ... I’m coming, too. I’m here till morning. Gentlemen, may I stay with you till morning? Only till morning, for the last time, in this same room?”

> Russian: — Господа, — начал он громко, почти крича, но заикаясь на каждом слове, — я... я ничего! Не бойтесь, — воскликнул он, — я ведь ничего, ничего, — повернулся он вдруг к Грушеньке, которая отклонилась на кресле в сторону Калганова и крепко уцепилась за его руку.— Я... Я тоже еду. Я до утра. Господа, проезжему путешественнику... можно с вами до утра? Только до утра, в последний раз, в этой самой комнате?

[¶2] So he finished, turning to the fat little man, with the pipe, sitting on the sofa. The latter removed his pipe from his lips with dignity and observed severely:

> Russian: Это уже он докончил, обращаясь к толстенькому человечку, сидевшему на диване с трубкой. Тот важно отнял от губ своих трубку и строго произнес:

[¶3] “_Panie_, we’re here in private. There are other rooms.”

> Russian: — Пане, мы здесь приватно. Имеются иные покои.

[¶4] “Why, it’s you, Dmitri Fyodorovitch! What do you mean?” answered Kalganov suddenly. “Sit down with us. How are you?” “Delighted to see you, dear ... and precious fellow, I always thought a lot of you.” Mitya responded, joyfully and eagerly, at once holding out his hand across the table.

> Russian: — Да это вы, Дмитрий Федорович, да чего это вы? — отозвался вдруг Калганов, — да садитесь с нами, здравствуйте! — Здравствуйте, дорогой человек... и бесценный! Я всегда уважал вас... — радостно и стремительно отозвался Митя, тотчас же протянув ему через стол свою руку.

[¶5] “Aie! How tight you squeeze! You’ve quite broken my fingers,” laughed Kalganov.

> Russian: — Ай, как вы крепко пожали! Совсем сломали пальцы, — засмеялся Калганов.

[¶6] “He always squeezes like that, always,” Grushenka put in gayly, with a timid smile, seeming suddenly convinced from Mitya’s face that he was not going to make a scene. She was watching him with intense curiosity and still some uneasiness. She was impressed by something about him, and indeed the last thing she expected of him was that he would come in and speak like this at such a moment.

> Russian: — Вот он так всегда жмет, всегда так! — весело отозвалась, еще робко улыбаясь, Грушенька, кажется вдруг убедившаяся по виду Мити, что тот не будет буянить, с ужасным любопытством и всё еще с беспокойством в него вглядываясь. Было что-то в нем чрезвычайно ее поразившее, да и вовсе не ожидала она от него, что в такую минуту он так войдет и так заговорит.

[¶7] “Good evening,” Maximov ventured blandly on the left. Mitya rushed up to him, too.

> Russian: — Здравствуйте-с, — сладко отозвался слева и помещик Максимов. Митя бросился и к нему:

[¶8] “Good evening. You’re here, too! How glad I am to find you here, too! Gentlemen, gentlemen, I—” (He addressed the Polish gentleman with the pipe again, evidently taking him for the most important person present.) “I flew here.... I wanted to spend my last day, my last hour in this room, in this very room ... where I, too, adored ... my queen.... Forgive me, _panie_,” he cried wildly, “I flew here and vowed— Oh, don’t be afraid, it’s my last night! Let’s drink to our good understanding. They’ll bring the wine at once.... I brought this with me.” (Something made him pull out his bundle of notes.) “Allow me, _panie_! I want to have music, singing, a revel, as we had before. But the worm, the unnecessary worm, will crawl away, and there’ll be no more of him. I will commemorate my day of joy on my last night.”

> Russian: — Здравствуйте, и вы тут, как я рад, что и вы тут! Господа, господа, я... — Он снова обратился к пану с трубкой, видимо принимая его за главного здесь человека. — Я летел... Я хотел последний день и последний час мой провести в этой комнате, в этой самой комнате... где и я обожал... мою царицу!.. Прости, пане! — крикнул он исступленно, — я летел и дал клятву... О, не бойтесь, последняя ночь моя! Выпьем, пане, мировую! Сейчас подадут вино... Я привез вот это... Он вдруг для чего-то вытащил свою пачку кредиток. — Позволь, пане! Я хочу музыки, грому, гаму, всего что прежде... Но червь, ненужный червь проползет по земле, и его не будет! День моей радости помяну в последнюю ночь мою!..

[¶9] He was almost choking. There was so much, so much he wanted to say, but strange exclamations were all that came from his lips. The Pole gazed fixedly at him, at the bundle of notes in his hand; looked at Grushenka, and was in evident perplexity.

> Russian: Он почти задохся; он многое, многое хотел сказать, но выскочили одни странные восклицания. Пан неподвижно смотрел на него, на пачку его кредиток, смотрел на Грушеньку и был в видимом недоумении.

[¶10] “If my suverin lady is permitting—” he was beginning.

> Russian: — Ежели поволит моя крулева... — начал было он.

[¶11] “What does ‘suverin’ mean? ‘Sovereign,’ I suppose?” interrupted Grushenka. “I can’t help laughing at you, the way you talk. Sit down, Mitya, what are you talking about? Don’t frighten us, please. You won’t frighten us, will you? If you won’t, I am glad to see you ...”

> Russian: — Да что крулева, это королева, что ли? — перебила вдруг Грушенька. — И смешно мне на вас, как вы все говорите. Садись, Митя, и что это ты говоришь? Не пугай, пожалуйста. Не будешь пугать, не будешь? Коли не будешь, так я тебе рада...

[¶12] “Me, me frighten you?” cried Mitya, flinging up his hands. “Oh, pass me by, go your way, I won’t hinder you!...”

> Russian: — Мне, мне пугать? — вскричал вдруг Митя, вскинув вверх свои руки. — О, идите мимо, проходите, не помешаю!..

[¶13] And suddenly he surprised them all, and no doubt himself as well, by flinging himself on a chair, and bursting into tears, turning his head away to the opposite wall, while his arms clasped the back of the chair tight, as though embracing it.

> Russian: — И вдруг он совсем неожиданно для всех и, уж конечно, для себя самого бросился на стул и залился слезами, отвернув к противоположной стене свою голову а руками крепко обхватив спинку стула, точно обнимая ее.

[¶14] “Come, come, what a fellow you are!” cried Grushenka reproachfully. “That’s just how he comes to see me—he begins talking, and I can’t make out what he means. He cried like that once before, and now he’s crying again! It’s shameful! Why are you crying? _As though you had anything to cry for!_” she added enigmatically, emphasizing each word with some irritability.

> Russian: — Ну вот, ну вот, экой ты! — укоризненно воскликнула Грушенька. — Вот он такой точно ходил ко мне, — вдруг заговорит, а я ничего не понимаю. А один раз так же заплакал, а теперь вот в другой — экой стыд! С чего ты плачешь-то? Было бы еще с чего? — прибавила она вдруг загадочно и с каким-то раздражением напирая на свое словечко.

[¶15] “I ... I’m not crying.... Well, good evening!” He instantly turned round in his chair, and suddenly laughed, not his abrupt wooden laugh, but a long, quivering, inaudible nervous laugh.

> Russian: — Я... я не плачу... Ну, здравствуйте! — повернулся он в один миг на стуле и вдруг засмеялся, но не деревянным своим отрывистым смехом, а каким-то неслышным длинным, нервозным и сотрясающимся смехом.

[¶16] “Well, there you are again.... Come, cheer up, cheer up!” Grushenka said to him persuasively. “I’m very glad you’ve come, very glad, Mitya, do you hear, I’m very glad! I want him to stay here with us,” she said peremptorily, addressing the whole company, though her words were obviously meant for the man sitting on the sofa. “I wish it, I wish it! And if he goes away I shall go, too!” she added with flashing eyes.

> Russian: — Ну вот, опять... Ну, развеселись, развеселись! — уговаривала его Грушенька. — Я очень рада, что ты приехал, очень рада, Митя, слышишь ты, что я очень рада? Я хочу, чтоб он сидел здесь с нами, — повелительно обратилась она как бы ко всем, хотя слова ее видимо относились к сидевшему на диване. — Хочу, хочу! А коли он уйдет, так и я уйду, вот что! — прибавила она с загоревшимися вдруг глазами.

[¶17] “What my queen commands is law!” pronounced the Pole, gallantly kissing Grushenka’s hand. “I beg you, _panie_, to join our company,” he added politely, addressing Mitya.

> Russian: — Что изволит моя царица — то закон! — произнес пан, галантно поцеловав ручку Грушеньки. — Прошу пана до нашей компаньи! — обратился он любезно к Мите.

[¶18] Mitya was jumping up with the obvious intention of delivering another tirade, but the words did not come.

> Russian: Мнтя опять привскочил было с видимым намерением снова разразиться тирадой, но вышло другое.

[¶19] “Let’s drink, _panie_,” he blurted out instead of making a speech. Every one laughed.

> Russian: — Выпьем, пане! — оборвал он вдруг вместо речи. Все рассмеялись.

[¶20] “Good heavens! I thought he was going to begin again!” Grushenka exclaimed nervously. “Do you hear, Mitya,” she went on insistently, “don’t prance about, but it’s nice you’ve brought the champagne. I want some myself, and I can’t bear liqueurs. And best of all, you’ve come yourself. We were fearfully dull here.... You’ve come for a spree again, I suppose? But put your money in your pocket. Where did you get such a lot?”

> Russian: — Господи! А я думала, он опять говорить хочет, — нервозно воскликнула Грушенька. — Слышишь, Митя, — настойчиво прибавила она, — больше не вскакивай, а что шампанского привез, так это славно. Я сама пить буду, а наливки я терпеть не могу. А лучше всего, что сам прикатил, а то скучища... Да ты кутить, что ли, приехал опять? Да спрячь деньги-то в карман! Откуда столько достал?

[¶21] Mitya had been, all this time, holding in his hand the crumpled bundle of notes on which the eyes of all, especially of the Poles, were fixed. In confusion he thrust them hurriedly into his pocket. He flushed. At that moment the innkeeper brought in an uncorked bottle of champagne, and glasses on a tray. Mitya snatched up the bottle, but he was so bewildered that he did not know what to do with it. Kalganov took it from him and poured out the champagne.

> Russian: Митя, у которого в руке всё еще скомканы были кредитки, очень всеми и особенно панами замеченные, быстро и конфузливо сунул их в карман. Он покраснел. В эту самую минуту хозяин принес откупоренную бутылку шампанского на подносе и стаканы. Митя схватил было бутылку, но так растерялся, что забыл, что с ней надо делать. Взял у него ее уже Калганов и разлил за него вино.

[¶22] “Another! Another bottle!” Mitya cried to the innkeeper, and, forgetting to clink glasses with the Pole whom he had so solemnly invited to drink to their good understanding, he drank off his glass without waiting for any one else. His whole countenance suddenly changed. The solemn and tragic expression with which he had entered vanished completely, and a look of something childlike came into his face. He seemed to have become suddenly gentle and subdued. He looked shyly and happily at every one, with a continual nervous little laugh, and the blissful expression of a dog who has done wrong, been punished, and forgiven. He seemed to have forgotten everything, and was looking round at every one with a childlike smile of delight. He looked at Grushenka, laughing continually, and bringing his chair close up to her. By degrees he had gained some idea of the two Poles, though he had formed no definite conception of them yet.

> Russian: — Да еще, еще бутылку! — закричал Митя хозяину и, забыв чокнуться с паном, которого так торжественно приглашал выпить с ним мировую, вдруг выпил весь свой стакан один, никого не дождавшись. Всё лицо его вдруг изменилось. Вместо торжественного и трагического выражения, с которым он вошел, в нем явилось как бы что-то младенческое. Он вдруг как бы весь смирился и принизился. Он смотрел на всех робко и радостно, часто и нервно хихикая, с благодарным видом виноватой собачонки, которую опять приласкали и опять впустили. Он как будто всё забыл и оглядывал всех с восхищением, с детскою улыбкой. На Грушеньку смотрел беспрерывно смеясь и придвинул свой стул вплоть к самому ее креслу. Помаленьку разглядел и обоих панов, хотя еще мало осмыслив их.

[¶23] The Pole on the sofa struck him by his dignified demeanor and his Polish accent; and, above all, by his pipe. “Well, what of it? It’s a good thing he’s smoking a pipe,” he reflected. The Pole’s puffy, middle-aged face, with its tiny nose and two very thin, pointed, dyed and impudent-looking mustaches, had not so far roused the faintest doubts in Mitya. He was not even particularly struck by the Pole’s absurd wig made in Siberia, with love-locks foolishly combed forward over the temples. “I suppose it’s all right since he wears a wig,” he went on, musing blissfully. The other, younger Pole, who was staring insolently and defiantly at the company and listening to the conversation with silent contempt, still only impressed Mitya by his great height, which was in striking contrast to the Pole on the sofa. “If he stood up he’d be six foot three.” The thought flitted through Mitya’s mind. It occurred to him, too, that this Pole must be the friend of the other, as it were, a “bodyguard,” and no doubt the big Pole was at the disposal of the little Pole with the pipe. But this all seemed to Mitya perfectly right and not to be questioned. In his mood of doglike submissiveness all feeling of rivalry had died away.

> Russian: Пан на диване поражал его своею осанкой, польским акцентом, а главное — трубкой. «Ну что же такое, ну и хорошо, что он курит трубку»,— созерцал Митя. Несколько обрюзглое, почти уже сорокалетнее лицо пана с очень маленьким носиком, под которым виднелись два претоненькие востренькие усика, нафабренные и нахальные, не возбудило в Мите тоже ни малейших пока вопросов. Даже очень дрянненький паричок пана, сделанный в Сибири, с преглупо зачесанными вперед височками, не поразил особенно Митю: «Значит, так и надо, коли парик», — блаженно продолжал он созерцать. Другой же пан, сидевший у стены, более молодой, чем пан на диване, смотревший на всю компанию дерзко и задорно и с молчаливым презрением слушавший общий разговор, опять-таки поразил Митю только очень высоким своим ростом, ужасно непропорциональным с паном, сидевшим на диване. «Коли встанет на ноги, будет вершков одиннадцати», — мелькнуло в голове Мити. Мелькнуло у него тоже, что этот высокий пан, вероятно, друг и приспешник пану на диване, как бы «телохранитель его», и что маленький пан с трубкой, конечно, командует паном высоким. Но и это всё казалось Мите ужасно как хорошо и бесспорно. В маленькой собачке замерло всякое соперничество.

[¶24] Grushenka’s mood and the enigmatic tone of some of her words he completely failed to grasp. All he understood, with thrilling heart, was that she was kind to him, that she had forgiven him, and made him sit by her. He was beside himself with delight, watching her sip her glass of champagne. The silence of the company seemed somehow to strike him, however, and he looked round at every one with expectant eyes. “Why are we sitting here though, gentlemen? Why don’t you begin doing something?” his smiling eyes seemed to ask.

> Russian: В Грушеньке и в загадочном тоне нескольких фраз ее он еще ничего не понял; а понимал лишь, сотрясаясь всем сердцем своим, что она к нему ласкова, что она его «простила» и подле себя посадила. Он был вне себя от восхищения, увидев, как она хлебнула из стакана вино. Молчание компании как бы вдруг, однако, поразило его, и он стал обводить всех ожидающими чего-то глазами: «Что же мы, однако, сидим, что же вы ничего не начинаете, господа?» — как бы говорил осклабленный взор его.

[¶25] “He keeps talking nonsense, and we were all laughing,” Kalganov began suddenly, as though divining his thought, and pointing to Maximov.

> Russian: — Да вот он всё врет, и мы тут всё смеялись, — начал вдруг Калганов, точно угадав его мысль и показывая на Максимова.

[¶26] Mitya immediately stared at Kalganov and then at Maximov.

> Russian: Митя стремительно уставился на Калганова и потом тотчас же на Максимова.

[¶27] “He’s talking nonsense?” he laughed, his short, wooden laugh, seeming suddenly delighted at something—“ha ha!”

> Russian: — Врет? — рассмеялся он своим коротким деревянным смехом, тотчас же чему-то обрадовавшись, — ха-ха!

[¶28] “Yes. Would you believe it, he will have it that all our cavalry officers in the twenties married Polish women. That’s awful rot, isn’t it?”

> Russian: — Да. Представьте, он утверждает, что будто бы вся наша кавалерия в двадцатых годах переженилась на польках; но это ужасный вздор, не правда ли?

[¶29] “Polish women?” repeated Mitya, perfectly ecstatic.

> Russian: — На польках? — подхватил опять Митя и уже в решительном восхищении.

[¶30] Kalganov was well aware of Mitya’s attitude to Grushenka, and he guessed about the Pole, too, but that did not so much interest him, perhaps did not interest him at all; what he was interested in was Maximov. He had come here with Maximov by chance, and he met the Poles here at the inn for the first time in his life. Grushenka he knew before, and had once been with some one to see her; but she had not taken to him. But here she looked at him very affectionately: before Mitya’s arrival, she had been making much of him, but he seemed somehow to be unmoved by it. He was a boy, not over twenty, dressed like a dandy, with a very charming fair-skinned face, and splendid thick, fair hair. From his fair face looked out beautiful pale blue eyes, with an intelligent and sometimes even deep expression, beyond his age indeed, although the young man sometimes looked and talked quite like a child, and was not at all ashamed of it, even when he was aware of it himself. As a rule he was very willful, even capricious, though always friendly. Sometimes there was something fixed and obstinate in his expression. He would look at you and listen, seeming all the while to be persistently dreaming over something else. Often he was listless and lazy, at other times he would grow excited, sometimes, apparently, over the most trivial matters.

> Russian: Калганов очень хорошо понимал отношения Мити к Грушеньке, догадывался и о пане, но его всё это не так занимало, даже, может быть, вовсе не занимало, а занимал его всего более Максимов. Попал он сюда с Максимовым случайно и панов встретил здесь на постоялом дворе в первый раз в жизни. Грушеньку же знал прежде и раз даже был у нее с кем-то; тогда он ей не понравился. Но здесь она очень ласково на него поглядывала; до приезда Мити даже ласкала его, но он как-то оставался бесчувственным. Это был молодой человек, лет не более двадцати, щегольски одетый, с очень милым беленьким личиком и с прекрасными густыми русыми волосами. Но на этом беленьком личике были прелестные светло-голубые глаза, с умным, а иногда и глубоким выражением, не по возрасту даже, несмотря на то что молодой человек иногда говорил и смотрел совсем как дитя и нисколько этим не стеснялся, даже сам это сознавая. Вообще он был очень своеобразен, даже капризен, хотя всегда ласков. Иногда в выражении лица его мелькало что-то неподвижное и упрямое: он глядел на вас, слушал, а сам как будто упорно мечтал о чем-то своем. То становился вял и ленив, то вдруг начинал волноваться, иногда, по-видимому, от самой пустой причины.

[¶31] “Only imagine, I’ve been taking him about with me for the last four days,” he went on, indolently drawling his words, quite naturally though, without the slightest affectation. “Ever since your brother, do you remember, shoved him off the carriage and sent him flying. That made me take an interest in him at the time, and I took him into the country, but he keeps talking such rot I’m ashamed to be with him. I’m taking him back.”

> Russian: — Вообразите, я его уже четыре дня вожу с собою, — продолжал он, немного как бы растягивая лениво слова, но безо всякого фатовства, а совершенно натурально. — Помните, с тех пор, как ваш брат его тогда из коляски вытолкнул и он полетел. Тогда он меня очень этим заинтересовал, и я взял его в деревню, а он всё теперь врет, так что с ним стыдно. Я его назад везу...

[¶32] “The gentleman has not seen Polish ladies, and says what is impossible,” the Pole with the pipe observed to Maximov.

> Russian: — Пан польской пани не видзел и муви, что быть не могло, — заметил пан с трубкой Максимову.

[¶33] He spoke Russian fairly well, much better, anyway, than he pretended. If he used Russian words, he always distorted them into a Polish form.

> Russian: Пан с трубкой говорил по-русски порядочно, по крайней мере гораздо лучше, чем представлялся. Русские слова, если и употреблял их, коверкал на польский лад.

[¶34] “But I was married to a Polish lady myself,” tittered Maximov.

> Russian: — Да ведь я и сам был женат на польской пани-с, — отхихикнулся в ответ Максимов.

[¶35] “But did you serve in the cavalry? You were talking about the cavalry. Were you a cavalry officer?” put in Kalganov at once.

> Russian: — Ну, так вы разве служили в кавалерии? Ведь это вы про кавалерию говорили. Так разве вы кавалерист? — ввязался сейчас Калганов.

[¶36] “Was he a cavalry officer indeed? Ha ha!” cried Mitya, listening eagerly, and turning his inquiring eyes to each as he spoke, as though there were no knowing what he might hear from each.

> Russian: — Да, конечно, разве он кавалерист? ха-ха! — крикнул Митя, жадно слушавший и быстро переводивший свой вопросительный взгляд на каждого, кто заговорит, точно бог знает что ожидал от каждого услышать.

[¶37] “No, you see,” Maximov turned to him. “What I mean is that those pretty Polish ladies ... when they danced the mazurka with our Uhlans ... when one of them dances a mazurka with a Uhlan she jumps on his knee like a kitten ... a little white one ... and the _pan_-father and _pan_-mother look on and allow it.... They allow it ... and next day the Uhlan comes and offers her his hand.... That’s how it is ... offers her his hand, he he!” Maximov ended, tittering.

> Russian: — Нет-с, видите-с, — повернулся к нему Максимов, — я про то-с, что эти там пане́нки... хорошенькие-с... как оттанцуют с нашим уланом мазурку... как оттанцевала она с ним мазурку, так тотчас и вскочит ему на коленки, как кошечка-с... беленькая-с... а пан-ойц и пани-матка видят и позволяют... и позволяют-с... а улан-то назавтра пойдет и руку предложит... вот-с... и предложит руку, хи-хи! — хихикнул, закончив, Максимов.

[¶38] “The _pan_ is a _lajdak_!” the tall Pole on the chair growled suddenly and crossed one leg over the other. Mitya’s eye was caught by his huge greased boot, with its thick, dirty sole. The dress of both the Poles looked rather greasy.

> Russian: — Пан — лайдак! — проворчал вдруг высокий пан на стуле и переложил ногу на ногу. Мите только бросился в глаза огромный смазной сапог его с толстою и грязною подошвой. Да и вообще оба пана были одеты довольно засаленно.

[¶39] “Well, now it’s _lajdak_! What’s he scolding about?” said Grushenka, suddenly vexed.

> Russian: — Ну вот, и лайдак! Чего он бранится? — рассердилась вдруг Грушенька.

[¶40] “_Pani_ Agrippina, what the gentleman saw in Poland were servant girls, and not ladies of good birth,” the Pole with the pipe observed to Grushenka.

> Russian: — Пани Агриппина, пан видзел в польском краю хлопок, а не шляхетных паней, — заметил пан с трубкой Грушеньке.

[¶41] “You can reckon on that,” the tall Pole snapped contemptuously.

> Russian: — Можешь на то раховаць! — презрительно отрезал высокий пан на стуле.

[¶42] “What next! Let him talk! People talk, why hinder them? It makes it cheerful,” Grushenka said crossly.

> Russian: — Вот еще! Дайте ему говорить-то! Люди говорят, чего мешать? С ними весело, — огрызнулась Грушенька.

[¶43] “I’m not hindering them, _pani_,” said the Pole in the wig, with a long look at Grushenka, and relapsing into dignified silence he sucked his pipe again.

> Russian: — Я не мешаю, пани, — значительно заметил пан в паричке с продолжительным взглядом ко Грушеньке и, важно замолчав, снова начал сосать свою трубку.

[¶44] “No, no. The Polish gentleman spoke the truth.” Kalganov got excited again, as though it were a question of vast import. “He’s never been in Poland, so how can he talk about it? I suppose you weren’t married in Poland, were you?”

> Russian: — Да нет, нет, это пан теперь правду сказал, — загорячился опять Калганов, точно бог знает о чем шло дело. — Ведь он в Польше не был, как же он говорит про Польшу? Ведь вы же не в Польше женились, ведь нет?

[¶45] “No, in the Province of Smolensk. Only, a Uhlan had brought her to Russia before that, my future wife, with her mamma and her aunt, and another female relation with a grown-up son. He brought her straight from Poland and gave her up to me. He was a lieutenant in our regiment, a very nice young man. At first he meant to marry her himself. But he didn’t marry her, because she turned out to be lame.”

> Russian: — Нет-с, в Смоленской губернии-с. А только ее улан еще прежде того вывез-с, супругу-то мою-с, будущую-с, и с пани-маткой, и с тантой , и еще с одною родственницей со взрослым сыном, это уж из самой Польши, из самой... и мне уступил. Это один наш поручик, очень хороший молодой человек. Сначала он сам хотел жениться, да и не женился, потому что она оказалась хромая...

[¶46] “So you married a lame woman?” cried Kalganov.

> Russian: — Так вы на хромой женились? — воскликнул Калганов.

[¶47] “Yes. They both deceived me a little bit at the time, and concealed it. I thought she was hopping; she kept hopping.... I thought it was for fun.”

> Russian: — На хромой-с. Это уж они меня оба тогда немножечко обманули и скрыли. Я думал, что она подпрыгивает... она всё подпрыгивала, я и думал, что она это от веселости...

[¶48] “So pleased she was going to marry you!” yelled Kalganov, in a ringing, childish voice.

> Russian: — От радости, что за вас идет? — завопил каким-то детски звонким голосом Калганов.

[¶49] “Yes, so pleased. But it turned out to be quite a different cause. Afterwards, when we were married, after the wedding, that very evening, she confessed, and very touchingly asked forgiveness. ‘I once jumped over a puddle when I was a child,’ she said, ‘and injured my leg.’ He he!”

> Russian: — Да-с, от радости-с. А вышло, что совсем от иной причины-с. Потом, когда мы обвенчались, она мне после венца в тот же вечер и призналась и очень чувствительно извинения просила, чрез лужу, говорит, в молодых годах однажды перескочила и ножку тем повредила, хи-хи!

[¶50] Kalganov went off into the most childish laughter, almost falling on the sofa. Grushenka, too, laughed. Mitya was at the pinnacle of happiness.

> Russian: Калганов так и залился самым детским смехом и почти упал на диван. Рассмеялась и Грушенька. Митя же был на верху счастья.

[¶51] “Do you know, that’s the truth, he’s not lying now,” exclaimed Kalganov, turning to Mitya; “and do you know, he’s been married twice; it’s his first wife he’s talking about. But his second wife, do you know, ran away, and is alive now.”

> Russian: — Знаете, знаете, это он теперь уже вправду, это он теперь не лжет! — восклицал, обращаясь к Мите, Калганов. — И знаете, он ведь два раза был женат — это он про первую жену говорит — а вторая жена его, знаете, сбежала и жива до сих пор, знаете вы это?

[¶52] “Is it possible?” said Mitya, turning quickly to Maximov with an expression of the utmost astonishment.

> Russian: — Неужто? — быстро повернулся к Максимову Митя, выразив необыкновенное изумление в лице.

[¶53] “Yes. She did run away. I’ve had that unpleasant experience,” Maximov modestly assented, “with a _monsieur_. And what was worse, she’d had all my little property transferred to her beforehand. ‘You’re an educated man,’ she said to me. ‘You can always get your living.’ She settled my business with that. A venerable bishop once said to me: ‘One of your wives was lame, but the other was too light-footed.’ He he!”

> Russian: — Да-с, сбежала-с, я имел эту неприятность, — скромно подтвердил Максимов. — С одним мусью-с. А главное, всю деревушку мою перво-наперво на одну себя предварительно отписала. Ты, говорит, человек образованный, ты и сам найдешь себе кусок. С тем и посадила. Мне раз один почтенный архиерей и заметил: у тебя одна супруга была хромая, а другая уж чресчур легконогая, хи-хи!

[¶54] “Listen, listen!” cried Kalganov, bubbling over, “if he’s telling lies—and he often is—he’s only doing it to amuse us all. There’s no harm in that, is there? You know, I sometimes like him. He’s awfully low, but it’s natural to him, eh? Don’t you think so? Some people are low from self-interest, but he’s simply so, from nature. Only fancy, he claims (he was arguing about it all the way yesterday) that Gogol wrote _Dead Souls_ about him. Do you remember, there’s a landowner called Maximov in it, whom Nozdryov thrashed. He was charged, do you remember, ‘for inflicting bodily injury with rods on the landowner Maximov in a drunken condition.’ Would you believe it, he claims that he was that Maximov and that he was beaten! Now can it be so? Tchitchikov made his journey, at the very latest, at the beginning of the twenties, so that the dates don’t fit. He couldn’t have been thrashed then, he couldn’t, could he?”

> Russian: — Послушайте, послушайте! — так и кипел Калганов, — если он и лжет — а он часто лжет — то он лжет, единственно чтобы доставить всем удовольствие: это ведь не подло, не подло? Знаете, я люблю его иногда. Он очень подл, но он натурально подл, а? Как вы думаете? Другой подличает из-за чего-нибудь, чтобы выгоду получить, а он просто, он от натуры... Вообразите, например, он претендует (вчера всю дорогу спорил), что Гоголь в «Мертвых душах» это про него сочинил. Помните, там есть помещик Максимов, которого высек Ноздрев и был предан суду: «за нанесение помещику Максимову личной обиды розгами в пьяном виде» — ну помните? Так что ж, представьте, он претендует, что это он и был и что это его высекли! Ну может ли это быть? Чичиков ездил, самое позднее, в двадцатых годах, в начале, так что совсем годы не сходятся. Не могли его тогда высечь. Ведь не могли, не могли?

[¶55] It was difficult to imagine what Kalganov was excited about, but his excitement was genuine. Mitya followed his lead without protest.

> Russian: Трудно было представить, из-за чего так горячился Калганов, но горячился он искренно. Митя беззаветно входил в его интересы.

[¶56] “Well, but if they did thrash him!” he cried, laughing.

> Russian: — Ну, да ведь коли высекли! — крикнул он хохоча.

[¶57] “It’s not that they thrashed me exactly, but what I mean is—” put in Maximov.

> Russian: — Не то чтобы высекли-с, а так, — вставил вдруг Максимов.

[¶58] “What do you mean? Either they thrashed you or they didn’t.”

> Russian: — Как так? Или высекли, или нет?

[¶59] “What o’clock is it, _panie_?” the Pole, with the pipe, asked his tall friend, with a bored expression. The other shrugged his shoulders in reply. Neither of them had a watch.

> Russian: — Ктура годзина, пане? (который час?) — обратился со скучающим видом пан с трубкой к высокому пану на стуле. Тот вскинул в ответ плечами: часов у них у обоих не было.

[¶60] “Why not talk? Let other people talk. Mustn’t other people talk because you’re bored?” Grushenka flew at him with evident intention of finding fault. Something seemed for the first time to flash upon Mitya’s mind. This time the Pole answered with unmistakable irritability.

> Russian: — Отчего не поговорить? Дайте и другим говорить. Коли вам скучно, так другие и не говори, — вскинулась опять Грушенька, видимо нарочно привязываясь. У Мити как бы в первый раз что-то промелькнуло в уме. На этот раз пан ответил уже с видимою раздражительностью:

[¶61] “_Pani_, I didn’t oppose it. I didn’t say anything.” “All right then. Come, tell us your story,” Grushenka cried to Maximov. “Why are you all silent?”

> Russian: — Пани, я ниц не мувен против, ниц не поведзялем. (Я не противоречу, я ничего не сказал). — Ну да хорошо, а ты рассказывай, — крикнула Грушенька Максимову. — Что ж вы все замолчали?

[¶62] “There’s nothing to tell, it’s all so foolish,” answered Maximov at once, with evident satisfaction, mincing a little. “Besides, all that’s by way of allegory in Gogol, for he’s made all the names have a meaning. Nozdryov was really called Nosov, and Kuvshinikov had quite a different name, he was called Shkvornev. Fenardi really was called Fenardi, only he wasn’t an Italian but a Russian, and Mamsel Fenardi was a pretty girl with her pretty little legs in tights, and she had a little short skirt with spangles, and she kept turning round and round, only not for four hours but for four minutes only, and she bewitched every one...”

> Russian: — Да тут и рассказывать-то нечего-с, потому всё это одни глупости, — подхватил тотчас Максимов с видимым удовольствием и капельку жеманясь, — да и у Гоголя всё это только в виде аллегорическом, потому что все фамилии поставил аллегорические: Ноздрев-то ведь был не Ноздрев, а Носов, а Кувшинников — это уже совсем даже и не похоже, потому что он был Шкворнев. А Фенарди действительно был Фенарди, только не итальянец, а русский, Петров-с, и мамзель Фенарди была хорошенькая-с, и ножки в трико хорошенькие-с, юпочка коротенькая в блестках, и это она вертелась, да только не четыре часа, а всего только четыре минутки-с... и всех обольстила...

[¶63] “But what were you beaten for?” cried Kalganov.

> Russian: — Да за что высекли-то, высекли-то тебя за что? — вопил Калганов.

[¶64] “For Piron!” answered Maximov.

> Russian: — За Пирона-с,— ответил Максимов.

[¶65] “What Piron?” cried Mitya.

> Russian: — За какого Пирона? — крикнул Митя.

[¶66] “The famous French writer, Piron. We were all drinking then, a big party of us, in a tavern at that very fair. They’d invited me, and first of all I began quoting epigrams. ‘Is that you, Boileau? What a funny get-up!’ and Boileau answers that he’s going to a masquerade, that is to the baths, he he! And they took it to themselves, so I made haste to repeat another, very sarcastic, well known to all educated people:

> Russian: — За французского известного писателя, Пирона-с. Мы тогда все вино пили в большом обществе, в трактире, на этой самой ярмарке. Они меня и пригласили, а я перво-наперво стал эпиграммы говорить: «Ты ль это, Буало, какой смешной наряд» . А Буало-то отвечает, что он в маскарад собирается, то есть в баню-с, хи-хи, они и приняли на свой счет. А я поскорее другую сказал, очень известную всем образованным людям, едкую-с:

[¶67] Yes, Sappho and Phaon are we! But one grief is weighing on me. You don’t know your way to the sea! They were still more offended and began abusing me in the most unseemly way for it. And as ill-luck would have it, to set things right, I began telling a very cultivated anecdote about Piron, how he was not accepted into the French Academy, and to revenge himself wrote his own epitaph: Ci-gît Piron qui ne fut rien, Pas même académicien.

> Russian: Они еще пуще обиделись и начали меня неприлично за это ругать, а я как раз, на беду себе, чтобы поправить обстоятельства, тут и рассказал очень образованный анекдот про Пирона, как его не приняли во французскую академию, а он, чтоб отмстить, написал свою эпитафию для надгробного камня:

[¶68] They seized me and thrashed me.”

> Russian: Они взяли да меня и высекли.

[¶69] “But what for? What for?”

> Russian: — Да за что же, за что?

[¶70] “For my education. People can thrash a man for anything,” Maximov concluded, briefly and sententiously.

> Russian: — За образование мое. Мало ли из-за чего люди могут человека высечь, — кротко и нравоучительно заключил Максимов.

[¶71] “Eh, that’s enough! That’s all stupid, I don’t want to listen. I thought it would be amusing,” Grushenka cut them short, suddenly.

> Russian: — Э, полно, скверно всё это, не хочу слушать, я думала, что веселое будет, — оборвала вдруг Грушенька.

[¶72] Mitya started, and at once left off laughing. The tall Pole rose upon his feet, and with the haughty air of a man, bored and out of his element, began pacing from corner to corner of the room, his hands behind his back.

> Russian: Митя всполохнулся и тотчас же перестал смеяться. Высокий пан поднялся с места и с высокомерным видом скучающего не в своей компании человека начал шагать по комнате из угла в угол, заложив за спину руки.

[¶73] “Ah, he can’t sit still,” said Grushenka, looking at him contemptuously. Mitya began to feel anxious. He noticed besides, that the Pole on the sofa was looking at him with an irritable expression.

> Russian: — Ишь зашагал! — презрительно поглядела на него Грушенька. Митя забеспокоился, к тому же заметил, что пан на диване с раздражительным видом поглядывает на него.

[¶74] “_Panie!_” cried Mitya, “let’s drink! and the other _pan_, too! Let us drink.” In a flash he had pulled three glasses towards him, and filled them with champagne.

> Russian: — Пан, — крикнул Митя, — выпьем, пане! И с другим паном тоже: выпьем, панове!— Он мигом сдвинул три стакана и разлил в них шампанское.

[¶75] “To Poland, _panovie_, I drink to your Poland!” cried Mitya.

> Russian: — За Польшу, панове, пью за вашу Польшу, за польский край! — воскликнул Митя.

[¶76] “I shall be delighted, _panie_,” said the Pole on the sofa, with dignity and affable condescension, and he took his glass.

> Russian: — Бардзо ми то мило, пане, выпием (это мне очень приятно, пане, выпьем), — важно и благосклонно проговорил пан на диване и взял свой стакан.

[¶77] “And the other _pan_, what’s his name? Drink, most illustrious, take your glass!” Mitya urged.

> Russian: — И другой пан, как его, эй, ясневельможный, бери стакан! — хлопотал Митя.

[¶78] “Pan Vrublevsky,” put in the Pole on the sofa.

> Russian: — Пан Врублевский, — подсказал пан на диване.

[¶79] Pan Vrublevsky came up to the table, swaying as he walked.

> Russian: Пан Врублевский, раскачиваясь, подошел к столу и стоя принял свой стакан.

[¶80] “To Poland, _panovie!_” cried Mitya, raising his glass. “Hurrah!”

> Russian: — За Польшу, панове, ура\ — прокричал Митя, подняв стакан.

[¶81] All three drank. Mitya seized the bottle and again poured out three glasses.

> Russian: Все трое выпили. Митя схватил бутылку и тотчас же налил опять три стакана.

[¶82] “Now to Russia, _panovie_, and let us be brothers!”

> Russian: — Теперь за Россию, панове, и побратаемся!

[¶83] “Pour out some for us,” said Grushenka; “I’ll drink to Russia, too!”

> Russian: — Налей и нам, — сказала Грушенька, — за Россию и я хочу пить.

[¶84] “So will I,” said Kalganov.

> Russian: — И я, — сказал Калганов.

[¶85] “And I would, too ... to Russia, the old grandmother!” tittered Maximov.

> Russian: — Да и я бы тоже-с... за Россеюшку, старую бабусеньку , — подхихикнул Максимов.

[¶86] “All! All!” cried Mitya. “Trifon Borissovitch, some more bottles!”

> Russian: — Все, все! — восклицал Митя. — Хозяин, еще бутылок!

[¶87] The other three bottles Mitya had brought with him were put on the table. Mitya filled the glasses.

> Russian: Принесли все три оставшиеся бутылки из привезенных Митей. Митя разлил.

[¶88] “To Russia! Hurrah!” he shouted again. All drank the toast except the Poles, and Grushenka tossed off her whole glass at once. The Poles did not touch theirs.

> Russian: — За Россию, ура ! — провозгласил он снова. Все, кроме панов, выпили, а Грушенька выпила разом весь свой стакан. Панове же и не дотронулись до своих.

[¶89] “How’s this, _panovie_?” cried Mitya, “won’t you drink it?”

> Russian: — Как же вы, панове? — воскликнул Митя. — Так вы так-то?

[¶90] Pan Vrublevsky took the glass, raised it and said with a resonant voice:

> Russian: Пан Врублевский взял стакан, поднял его и зычным голосом проговорил:

[¶91] “To Russia as she was before 1772.”

> Russian: — За Россию в пределах до семьсот семьдесят второго года!

[¶92] “Come, that’s better!” cried the other Pole, and they both emptied their glasses at once.

> Russian: — Ото бардзо пенкне! (Вот так хорошо!) — крикнул другой пан, и оба разом осушили свои стаканы.

[¶93] “You’re fools, you _panovie_,” broke suddenly from Mitya.

> Russian: — Дурачье же вы, панове! — сорвалось вдруг у Мити.

[¶94] “_Panie!_” shouted both the Poles, menacingly, setting on Mitya like a couple of cocks. Pan Vrublevsky was specially furious.

> Russian: — Па-не!! — прокричали оба пана с угрозою, наставившись на Митю, как петухи. Особенно вскипел пан Врублевский.

[¶95] “Can one help loving one’s own country?” he shouted.

> Russian: — Але не можно не мець слабосьци до своего краю? — возгласил он. (Разве можно не любить своей стороны?)

[¶96] “Be silent! Don’t quarrel! I won’t have any quarreling!” cried Grushenka imperiously, and she stamped her foot on the floor. Her face glowed, her eyes were shining. The effects of the glass she had just drunk were apparent. Mitya was terribly alarmed.

> Russian: — Молчать! Не ссориться! Чтобы не было ссор! — крикнула повелительно Грушенька и стукнула ножкой об пол. Лицо ее загорелось, глаза засверкали. Только что выпитый стакан сказался. Митя страшно испугался.

[¶97] “_Panovie_, forgive me! It was my fault, I’m sorry. Vrublevsky, _panie_ Vrublevsky, I’m sorry.”

> Russian: — Панове простите! Это я виноват, я не буду. Врублевский, пан Врублевский, я не буду!..

[¶98] “Hold your tongue, you, anyway! Sit down, you stupid!” Grushenka scolded with angry annoyance.

> Russian: — Да молчи хоть ты-то, садись, экой глупый! — со злобною досадой огрызнулась на него Грушенька.

[¶99] Every one sat down, all were silent, looking at one another.

> Russian: Все уселись, все примолкли, все смотрели друг на друга.

[¶100] “Gentlemen, I was the cause of it all,” Mitya began again, unable to make anything of Grushenka’s words. “Come, why are we sitting here? What shall we do ... to amuse ourselves again?” “Ach, it’s certainly anything but amusing!” Kalganov mumbled lazily.

> Russian: — Господа, всему я причиной! — начал опять Митя, ничего не понявший в возгласе Грушеньки. — Ну чего же мы сидим? Ну чем же нам заняться... чтобы было весело, опять весело? — Ах, в самом деле ужасно невесело, — лениво промямлил Калганов.

[¶101] “Let’s play faro again, as we did just now,” Maximov tittered suddenly.

> Russian: — В банчик бы-с сыграть-с, как давеча... — хихикнул вдруг Максимов.

[¶102] “Faro? Splendid!” cried Mitya. “If only the _panovie_—”

> Russian: — Банк? Великолепно! — подхватил Митя, — если только Панове...

[¶103] “It’s lite, _panovie_,” the Pole on the sofa responded, as it were unwillingly.

> Russian: — Пузьно, пане! — как бы нехотя отозвался пан на диване...

[¶104] “That’s true,” assented Pan Vrublevsky.

> Russian: — То правда, — поддакнул и пан Врублевский.

[¶105] “Lite? What do you mean by ‘lite’?” asked Grushenka.

> Russian: — Пузьно? Это что такое пузьно? — спросила Грушенька.

[¶106] “Late, _pani_! ‘a late hour’ I mean,” the Pole on the sofa explained.

> Russian: — То значи поздно, пани, поздно, час поздний, — разъяснил пан на диване.

[¶107] “It’s always late with them. They can never do anything!” Grushenka almost shrieked in her anger. “They’re dull themselves, so they want others to be dull. Before you came, Mitya, they were just as silent and kept turning up their noses at me.”

> Russian: — И всё-то им поздно, и всё-то им нельзя! — почти взвизгнула в досаде Грушенька.— Сами скучные сидят, так и другим чтобы скучно было. Пред тобой, Митя, они всё вот этак молчали и надо мной фуфырились...

[¶108] “My goddess!” cried the Pole on the sofa, “I see you’re not well-disposed to me, that’s why I’m gloomy. I’m ready, _panie_,” added he, addressing Mitya. “Begin, _panie_,” Mitya assented, pulling his notes out of his pocket, and laying two hundred-rouble notes on the table. “I want to lose a lot to you. Take your cards. Make the bank.”

> Russian: — Богиня моя! — крикнул пан на диване, — цо мувишь, то сень стане. Видзен неласкен, и естем смутны. (Вижу нерасположение, оттого я и печальный). Естем готув (я готов), пане, — докончил он, обращаясь к Мите. — Начинай, пане! — подхватил Митя, выхватывая из кармана свои кредитки и выкладывая из них две сторублевых на стол. — Я тебе много, пан, хочу проиграть. Бери карты, закладывай банк!

[¶109] “We’ll have cards from the landlord, _panie_,” said the little Pole, gravely and emphatically.

> Russian: — Карты чтоб от хозяина, пане, — настойчиво и серьезно произнес маленький пан.

[¶110] “That’s much the best way,” chimed in Pan Vrublevsky.

> Russian: — То найлепши спосуб (самый лучший способ), — поддакнул пан Врублевский.

[¶111] “From the landlord? Very good, I understand, let’s get them from him. Cards!” Mitya shouted to the landlord.

> Russian: — От хозяина? Хорошо, понимаю, пусть от хозяина, это вы хорошо, панове! Карты! — скомандовал Митя хозяину.

[¶112] The landlord brought in a new, unopened pack, and informed Mitya that the girls were getting ready, and that the Jews with the cymbals would most likely be here soon; but the cart with the provisions had not yet arrived. Mitya jumped up from the table and ran into the next room to give orders, but only three girls had arrived, and Marya was not there yet. And he did not know himself what orders to give and why he had run out. He only told them to take out of the box the presents for the girls, the sweets, the toffee and the fondants. “And vodka for Andrey, vodka for Andrey!” he cried in haste. “I was rude to Andrey!”

> Russian: Хозяин принес нераспечатанную игру карт и объявил Мите, что уж сбираются девки, жидки с цимбалами прибудут тоже, вероятно, скоро, а что тройка с припасами еще не успела прибыть. Митя выскочил из-за стола и побежал в соседнюю комнату сейчас же распорядиться. Но девок всего пришло только три, да и Марьи еще не было. Да и сам он не знал, как ему распорядиться и зачем он выбежал: велел только достать из ящика гостинцев, леденцов и тягушек и оделить девок. «Да Андрею водки, водки Андрею! — приказал он наскоро, — я обидел Андрея!»

[¶113] Suddenly Maximov, who had followed him out, touched him on the shoulder.

> Russian: Тут его вдруг тронул за плечо прибежавший вслед за ним Максимов.

[¶114] “Give me five roubles,” he whispered to Mitya. “I’ll stake something at faro, too, he he!” “Capital! Splendid! Take ten, here!”

> Russian: — Дайте мне пять рублей, — прошептал он Мите, — я бы тоже в банчик рискнул, хи-хи! — Прекрасно, великолепие! Берите десять, вот!

[¶115] Again he took all the notes out of his pocket and picked out one for ten roubles. “And if you lose that, come again, come again.”

> Russian: — Он вытащил опять все кредитки из кармана и отыскал десять рублей. — А проиграешь, еще приходи, еще приходи...

[¶116] “Very good,” Maximov whispered joyfully, and he ran back again. Mitya, too, returned, apologizing for having kept them waiting. The Poles had already sat down, and opened the pack. They looked much more amiable, almost cordial. The Pole on the sofa had lighted another pipe and was preparing to throw. He wore an air of solemnity.

> Russian: — Хорошо-с, — радостно прошептал Максимов и побежал в залу. Воротился тотчас и Митя и извинился, что заставил ждать себя. Паны уже уселись и распечатали игру. Смотрели же гораздо приветливее, почти ласково. Пан на диване закурил новую трубку и приготовился метать; в лице его изобразилась даже некая торжественность.

[¶117] “To your places, gentlemen,” cried Pan Vrublevsky.

> Russian: — На мейсца, панове! — провозгласил пан Врублевский.

[¶118] “No, I’m not going to play any more,” observed Kalganov, “I’ve lost fifty roubles to them just now.”

> Russian: — Нет, я не стану больше играть, — отозвался Калганов, — я давеча уж им проиграл пятьдесят рублей.

[¶119] “The _pan_ had no luck, perhaps he’ll be lucky this time,” the Pole on the sofa observed in his direction.

> Russian: — Пан был нещенсливый, пан может быть опять щенсливым, — заметил в его сторону пан на диване.

[¶120] “How much in the bank? To correspond?” asked Mitya.

> Russian: — Сколько в банке? Ответный? — горячился Митя.

[¶121] “That’s according, _panie_, maybe a hundred, maybe two hundred, as much as you will stake.”

> Russian: — Слухам, пане, может сто, може двесьце, сколько ставить будешь.

[¶122] “A million!” laughed Mitya.

> Russian: — Миллион! — захохотал Митя.

[¶123] “The Pan Captain has heard of Pan Podvysotsky, perhaps?”

> Russian: — Пан капитан, может, слышал про пана Подвысоцкего?

[¶124] “What Podvysotsky?”

> Russian: — Какого Подвысоцкого?

[¶125] “In Warsaw there was a bank and any one comes and stakes against it. Podvysotsky comes, sees a thousand gold pieces, stakes against the bank. The banker says, ‘_Panie_ Podvysotsky, are you laying down the gold, or must we trust to your honor?’ ‘To my honor, _panie_,’ says Podvysotsky. ‘So much the better.’ The banker throws the dice. Podvysotsky wins. ‘Take it, _panie_,’ says the banker, and pulling out the drawer he gives him a million. ‘Take it, _panie_, this is your gain.’ There was a million in the bank. ‘I didn’t know that,’ says Podvysotsky. ‘_Panie_ Podvysotsky,’ said the banker, ‘you pledged your honor and we pledged ours.’ Podvysotsky took the million.”

> Russian: — В Варшаве банк ответный ставит кто идет. Приходит Подвысоцкий, видит тысёнц злотых, ставит: ва-банк. Ба́нкер муви: «Пане Подвысоцки, ставишь злото чи на го́нор?» — «На го́нор, пане», — муви Подвысоцкий. «Тем лепей, пане». Ба́нкер мечет талью, Подвысоцкий берет тысёнц злотых. «Почекай, пане, — муви ба́нкер, вынул ящик и дает миллион, — бери, пане, ото есть твой рахунек» (вот твой счет)! Банк был миллионным. «Я не знал того»,— муви Подвысоцкий. «Пане Подвысоцки, — муви ба́нкер, — ты ставилэсь на го́нор, и мы на го́нор». Подвысоцкий взял миллион.

[¶126] “That’s not true,” said Kalganov.

> Russian: — Это неправда, — сказал Калганов.

[¶127] “_Panie_ Kalganov, in gentlemanly society one doesn’t say such things.”

> Russian: — Пане Калганов, в шляхетной компании так мувиць не пржистои (в порядочном обществе так не говорят).

[¶128] “As if a Polish gambler would give away a million!” cried Mitya, but checked himself at once. “Forgive me, _panie_, it’s my fault again, he would, he would give away a million, for honor, for Polish honor. You see how I talk Polish, ha ha! Here, I stake ten roubles, the knave leads.”

> Russian: — Так и отдаст тебе польский игрок миллион! — воскликнул Митя, но тотчас спохватился. — Прости, пане, виновен, вновь виновен, отдаст, отдаст миллион, на го́нор, на польску честь! Видишь, как я говорю по-польски, ха-ха! Вот ставлю десять рублей, идет — валет.

[¶129] “And I put a rouble on the queen, the queen of hearts, the pretty little _panienotchka_, he he!” laughed Maximov, pulling out his queen, and, as though trying to conceal it from every one, he moved right up and crossed himself hurriedly under the table. Mitya won. The rouble won, too.

> Russian: — А я рублик на дамочку, на червонную, на хорошенькую, на паненочку, хи-хи! — прохихикал Максимов, выдвинув свою даму и как бы желая скрыть ото всех, придвинулся вплоть к столу и наскоро перекрестился под столом. Митя выиграл. Выиграл и рублик.

[¶130] “A corner!” cried Mitya.

> Russian: — Угол! — крикнул Митя.

[¶131] “I’ll bet another rouble, a ‘single’ stake,” Maximov muttered gleefully, hugely delighted at having won a rouble.

> Russian: — А я опять рублик, я семпелечком, я маленьким, маленьким семпелечком, — блаженно бормотал Максимов в страшной радости, что выиграл рублик.

[¶132] “Lost!” shouted Mitya. “A ‘double’ on the seven!”

> Russian: — Бита! — крикнул Митя.— Семерку на пе !

[¶133] The seven too was trumped.

> Russian: Убили и на пе.

[¶134] “Stop!” cried Kalganov suddenly. “Double! Double!” Mitya doubled his stakes, and each time he doubled the stake, the card he doubled was trumped by the Poles. The rouble stakes kept winning.

> Russian: — Перестаньте, — сказал вдруг Калганов. — На ne, на ne , — удваивал ставки Митя, и что ни ставил на ne , — всё убивалось. А рублики выигрывали.

[¶135] “On the double!” shouted Mitya furiously.

> Russian: — На пе ! — рявкнул в ярости Митя.

[¶136] “You’ve lost two hundred, _panie_. Will you stake another hundred?” the Pole on the sofa inquired.

> Russian: — Двесьце проиграл, пане. Еще ставишь двесьце? — осведомился пан на диване.

[¶137] “What? Lost two hundred already? Then another two hundred! All doubles!”

> Russian: — Как, двести уж проиграл? Так еще двести! Все двести на пе !

[¶138] And pulling his money out of his pocket, Mitya was about to fling two hundred roubles on the queen, but Kalganov covered it with his hand.

> Russian: — И, выхватив из кармана деньги, Митя бросил было двести рублей на даму, как вдруг Калганов накрыл ее рукой.

[¶139] “That’s enough!” he shouted in his ringing voice.

> Russian: — Довольно! — крикнул он своим звонким голосом.

[¶140] “What’s the matter?” Mitya stared at him.

> Russian: — Что вы это? — уставился на него Митя.

[¶141] “That’s enough! I don’t want you to play any more. Don’t!” “Why?”

> Russian: — Довольно, не хочу! Не будете больше играть. — Почему?

[¶142] “Because I don’t. Hang it, come away. That’s why. I won’t let you go on playing.”

> Russian: — А потому. Плюньте и уйдите, вот почему. Не дам больше играть!

[¶143] Mitya gazed at him in astonishment.

> Russian: Митя глядел на него в изумлении.

[¶144] “Give it up, Mitya. He may be right. You’ve lost a lot as it is,” said Grushenka, with a curious note in her voice. Both the Poles rose from their seats with a deeply offended air.

> Russian: — Брось, Митя, он, может, правду говорит; и без того много проиграл, — со странною ноткой в голосе произнесла и Грушенька. Оба пана вдруг поднялись с места со страшно обиженным видом.

[¶145] “Are you joking, _panie_?” said the short man, looking severely at Kalganov.

> Russian: — Жартуешь (шутишь), пане? — проговорил маленький пан, строго осматривая Калганова.

[¶146] “How dare you!” Pan Vrublevsky, too, growled at Kalganov.

> Russian: — Як сен поважашь то робиць, пане! (Как вы смеете это делать!) — рявкнул на Калганова и пан Врублевский.

[¶147] “Don’t dare to shout like that,” cried Grushenka. “Ah, you turkey-cocks!”

> Russian: — Не сметь, не сметь кричать! — крикнула Грушенька. — Ах петухи индейские!

[¶148] Mitya looked at each of them in turn. But something in Grushenka’s face suddenly struck him, and at the same instant something new flashed into his mind—a strange new thought!

> Russian: Митя смотрел на них на всех поочередно; но что-то вдруг поразило его в лице Грушеньки, и в тот же миг что-то совсем новое промелькнуло и в уме его — странная новая мысль!

[¶149] “_Pani_ Agrippina,” the little Pole was beginning, crimson with anger, when Mitya suddenly went up to him and slapped him on the shoulder.

> Russian: — Пани Агриппина! — начал было маленький пан, весь красный от задора, как вдруг Митя, подойдя к нему, хлопнул его по плечу.

[¶150] “Most illustrious, two words with you.”

> Russian: — Ясневельможный, на два слова.

[¶151] “What do you want?”

> Russian: — Чего хцешь, пане? (Что угодно?)

[¶152] “In the next room, I’ve two words to say to you, something pleasant, very pleasant. You’ll be glad to hear it.”

> Russian: — В ту комнату, в тот покой, два словечка скажу тебе хороших, самых лучших, останешься доволен.

[¶153] The little _pan_ was taken aback and looked apprehensively at Mitya. He agreed at once, however, on condition that Pan Vrublevsky went with them.

> Russian: Маленький пан удивился и опасливо поглядел на Митю. Тотчас же, однако, согласился, но с непременным условием, чтобы шел с ним и пан Врублевский.

[¶154] “The bodyguard? Let him come, and I want him, too. I must have him!” cried Mitya. “March, _panovie_!”

> Russian: — Телохранитель-то? Пусть и он, и его надо! Его даже непременно! — воскликнул Митя. — Марш, Панове!

[¶155] “Where are you going?” asked Grushenka, anxiously.

> Russian: — Куда это вы? — тревожно спросила Грушенька.

[¶156] “We’ll be back in one moment,” answered Mitya.

> Russian: — В один миг вернемся, — ответил Митя.

[¶157] There was a sort of boldness, a sudden confidence shining in his eyes. His face had looked very different when he entered the room an hour before.

> Russian: Какая-то смелость, какая-то неожиданная бодрость засверкала в лице его; совсем не с тем лицом вошел он час назад в эту комнату.

[¶158] He led the Poles, not into the large room where the chorus of girls was assembling and the table was being laid, but into the bedroom on the right, where the trunks and packages were kept, and there were two large beds, with pyramids of cotton pillows on each. There was a lighted candle on a small deal table in the corner. The small man and Mitya sat down to this table, facing each other, while the huge Vrublevsky stood beside them, his hands behind his back. The Poles looked severe but were evidently inquisitive.

> Russian: Он провел панов в комнатку направо, не в ту, в большую, в которой собирался хор девок и накрывался стол, а в спальную, в которой помещались сундуки, укладки и две большие кровати с ситцевыми подушками горой на каждой. Тут на маленьком тесовом столике в самом углу горела свечка. Пан и Митя расположились у этого столика друг против друга, а огромный пан Врублевский сбоку их, заложив руки за спину. Паны смотрели строго, но с видимым любопытством.

[¶159] “What can I do for you, _panie_?” lisped the little Pole.

> Russian: — Чем моген служиць пану? — пролепетал маленький пан.

[¶160] “Well, look here, _panie_, I won’t keep you long. There’s money for you,” he pulled out his notes. “Would you like three thousand? Take it and go your way.”

> Russian: — А вот чем, пане, я много говорить не буду: вот тебе деньги, — он вытащил свои кредитки, — хочешь три тысячи, бери и уезжай куда знаешь.

[¶161] The Pole gazed open-eyed at Mitya, with a searching look.

> Russian: Пан смотрел пытливо, во все глаза, так и впился взглядом в лицо Мити.

[¶162] “Three thousand, _panie_?” He exchanged glances with Vrublevsky.

> Russian: — Тржи тысенцы, пане? — Он переглянулся с Врублевеким.

[¶163] “Three, _panovie_, three! Listen, _panie_, I see you’re a sensible man. Take three thousand and go to the devil, and Vrublevsky with you—d’you hear? But, at once, this very minute, and for ever. You understand that, _panie_, for ever. Here’s the door, you go out of it. What have you got there, a great-coat, a fur coat? I’ll bring it out to you. They’ll get the horses out directly, and then—good-by, _panie_!”

> Russian: — Тржи, Панове, тржи! Слушай, пане, вижу, что ты человек разумный. Бери три тысячи и убирайся ко всем чертям, да и Врублевского с собой захвати — слышишь это? Но сейчас же, сию же минуту, и это навеки, понимаешь, пане, навеки вот в эту самую дверь и выйдешь. У тебя что там: пальто, шуба? Я тебе вынесу. Сию же секунду тройку тебе заложат и — до видзенья, пане! А?

[¶164] Mitya awaited an answer with assurance. He had no doubts. An expression of extraordinary resolution passed over the Pole’s face.

> Russian: Митя уверенно ждал ответа. Он не сомневался. Нечто чрезвычайно решительное мелькнуло в лице пана.

[¶165] “And the money, _panie_?”

> Russian: — А ру́бли, пане?

[¶166] “The money, _panie_? Five hundred roubles I’ll give you this moment for the journey, and as a first installment, and two thousand five hundred to-morrow, in the town—I swear on my honor, I’ll get it, I’ll get it at any cost!” cried Mitya.

> Russian: — Рубли-то вот как, пане: пятьсот рублей сию минуту тебе на извозчика и в задаток, а две тысячи пятьсот завтра в городе — честью клянусь, будут, достану из-под земли! — крикнул Митя.

[¶167] The Poles exchanged glances again. The short man’s face looked more forbidding.

> Russian: Поляки переглянулись опять. Лицо пана стало изменяться к худшему.

[¶168] “Seven hundred, seven hundred, not five hundred, at once, this minute, cash down!” Mitya added, feeling something wrong. “What’s the matter, _panie_? Don’t you trust me? I can’t give you the whole three thousand straight off. If I give it, you may come back to her to-morrow.... Besides, I haven’t the three thousand with me. I’ve got it at home in the town,” faltered Mitya, his spirit sinking at every word he uttered. “Upon my word, the money’s there, hidden.”

> Russian: — Семьсот, семьсот, а не пятьсот, сейчас, сию минуту в руки! — надбавил Митя, почувствовав нечто нехорошее. — Чего ты, пан? Не веришь? Не все же три тысячи дать тебе сразу. Я дам, а ты и воротишься к ней завтра же... Да теперь и нет у меня всех трех тысяч, у меня в городе дома лежат, — лепетал Митя, труся и падая духом с каждым своим словом, — ей-богу, лежат, спрятаны...

[¶169] In an instant an extraordinary sense of personal dignity showed itself in the little man’s face.

> Russian: В один миг чувство необыкновенного собственного достоинства засияло в лице маленького пана:

[¶170] “What next?” he asked ironically. “For shame!” and he spat on the floor. Pan Vrublevsky spat too.

> Russian: — Чи не потшебуешь еще чего? — спросил он иронически. — Пфе! А пфе! (стыд, срам!) — И он плюнул. Плюнул и пан Врублевский.

[¶171] “You do that, _panie_,” said Mitya, recognizing with despair that all was over, “because you hope to make more out of Grushenka? You’re a couple of capons, that’s what you are!”

> Russian: — Это ты оттого плюешься, пане, — проговорил Митя как отчаянный, поняв, что всё кончилось, — оттого, что от Грушеньки думаешь больше тяпнуть. Каплуны вы оба, вот что!

[¶172] “This is a mortal insult!” The little Pole turned as red as a crab, and he went out of the room, briskly, as though unwilling to hear another word. Vrublevsky swung out after him, and Mitya followed, confused and crestfallen. He was afraid of Grushenka, afraid that the _pan_ would at once raise an outcry. And so indeed he did. The Pole walked into the room and threw himself in a theatrical attitude before Grushenka.

> Russian: — Естем до живего доткнентным! (Я оскорблен до последней степени) — раскраснелся вдруг маленький пан как рак и живо, в страшном негодовании, как бы не желая больше ничего слушать, вышел из комнаты. За ним, раскачиваясь, последовал и Врублевский, а за ними уж и Митя, сконфуженный и опешенный. Он боялся Грушеньки, он предчувствовал, что пан сейчас раскричится. Так и случилось. Пан вошел в залу и театрально встал пред Грушенькой.

[¶173] “_Pani_ Agrippina, I have received a mortal insult!” he exclaimed. But Grushenka suddenly lost all patience, as though they had wounded her in the tenderest spot.

> Russian: — Пани Агриппина, естем до живего доткнентным! — воскликнул было он, но Грушенька как бы вдруг потеряла всякое терпение, точно тронули ее по самому больному месту.

[¶174] “Speak Russian! Speak Russian!” she cried, “not another word of Polish! You used to talk Russian. You can’t have forgotten it in five years.”

> Russian: — По-русски, говори по-русски, чтобы ни одного слова польского не было! — закричала она на него. — Говорил же прежде по-русски, неужели забыл в пять лет!

[¶175] She was red with passion.

> Russian: — Она вся покраснела от гнева.

[¶176] “_Pani_ Agrippina—”

> Russian: — Пани Агриппина...

[¶177] “My name’s Agrafena, Grushenka, speak Russian or I won’t listen!”

> Russian: — Я Аграфена, я Грушенька, говори по-русски, или слушать не хочу!

[¶178] The Pole gasped with offended dignity, and quickly and pompously delivered himself in broken Russian:

> Russian: — Пан запыхтел от гонора и, ломая русскую речь, быстро и напыщенно произнес:

[¶179] “_Pani_ Agrafena, I came here to forget the past and forgive it, to forget all that has happened till to-day—”

> Russian: — Пани Аграфена, я пшиехал забыть старое и простить его, забыть, что было допрежь сегодня...

[¶180] “Forgive? Came here to forgive me?” Grushenka cut him short, jumping up from her seat.

> Russian: — Как простить? Это меня-то ты приехал простить? — перебила Грушенька и вскочила с места.

[¶181] “Just so, _pani_, I’m not pusillanimous, I’m magnanimous. But I was astounded when I saw your lovers. Pan Mitya offered me three thousand, in the other room to depart. I spat in the _pan’s_ face.”

> Russian: — Так есть, пани (точно так, пани), я не малодушны, я великодушны. Но я былем здзивёны (был удивлен), когда видел твоих любовников. Пан Митя в том покое давал мне тржи тысёнцы, чтоб я отбыл. Я плюнул пану в физию.

[¶182] “What? He offered you money for me?” cried Grushenka, hysterically. “Is it true, Mitya? How dare you? Am I for sale?”

> Russian: — Как? Он тебе деньги за меня давал? — истерически вскричала Грушенька. — Правда, Митя? Да как ты смел! Разве я продажная?

[¶183] “_Panie, panie!_” yelled Mitya, “she’s pure and shining, and I have never been her lover! That’s a lie....”

> Russian: — Пане, пане, — возопил Митя, — она чиста и сияет, и никогда я не был ее любовником! Это ты соврал...

[¶184] “How dare you defend me to him?” shrieked Grushenka. “It wasn’t virtue kept me pure, and it wasn’t that I was afraid of Kuzma, but that I might hold up my head when I met him, and tell him he’s a scoundrel. And he did actually refuse the money?” “He took it! He took it!” cried Mitya; “only he wanted to get the whole three thousand at once, and I could only give him seven hundred straight off.”

> Russian: — Как смеешь ты меня пред ним защищать, — вопила Грушенька, — не из добродетели я чиста была и не потому, что Кузьмы боялась, а чтобы пред ним гордой быть и чтобы право иметь ему подлеца сказать, когда встречу. Да неужто ж он с тебя денег не взял? — Да брал же, брал! — воскликнул Митя, — да только все три тысячи разом захотел, а я всего семьсот задатку давал.

[¶185] “I see: he heard I had money, and came here to marry me!”

> Russian: — Ну и понятно: прослышал, что у меня деньги есть, а потому и приехал венчаться!

[¶186] “_Pani_ Agrippina!” cried the little Pole. “I’m—a knight, I’m—a nobleman, and not a _lajdak_. I came here to make you my wife and I find you a different woman, perverse and shameless.”

> Russian: — Пани Агриппина, — закричал пан, — я рыцарь, я шляхтич, а не лайдак! Я пшибыл взять тебя в супругу, а вижу нову пани, не ту, что прежде, а упарту и без встыду (своенравную и бесстыдную).

[¶187] “Oh, go back where you came from! I’ll tell them to turn you out and you’ll be turned out,” cried Grushenka, furious. “I’ve been a fool, a fool, to have been miserable these five years! And it wasn’t for his sake, it was my anger made me miserable. And this isn’t he at all! Was he like this? It might be his father! Where did you get your wig from? He was a falcon, but this is a gander. He used to laugh and sing to me.... And I’ve been crying for five years, damned fool, abject, shameless I was!”

> Russian: — А и убирайся откуда приехал! Велю тебя сейчас прогнать, и прогонят! — крикнула в исступлении Грушенька. — Дура, дура была я, что пять лет себя мучила! Да и не за него себя мучила вовсе, я со злобы себя мучила! Да и не он это вовсе! Разве он был такой? Это отец его какой-то! Это где ты парик-то себе заказал? Тот был сокол, а это селезень . Тот смеялся и мне песни пел... А я-то, я-то пять лет слезами заливалась, проклятая я дура, низкая я, бесстыжая!

[¶188] She sank back in her low chair and hid her face in her hands. At that instant the chorus of Mokroe began singing in the room on the left—a rollicking dance song.

> Russian: Она упала на свое кресло и закрыла лицо ладонями. В эту минуту вдруг раздался в соседней комнате слева хор собравшихся наконец мокринских девок — залихватская плясовая песня.

[¶189] “A regular Sodom!” Vrublevsky roared suddenly. “Landlord, send the shameless hussies away!”

> Russian: — То есть содом! — взревел вдруг пан Врублевский. — Хозяин, прогони бесстыжих!

[¶190] The landlord, who had been for some time past inquisitively peeping in at the door, hearing shouts and guessing that his guests were quarreling, at once entered the room.

> Russian: Хозяин, который давно уже с любопытством заглядывал в дверь, слыша крик и чуя, что гости перессорились, тотчас явился в комнату.

[¶191] “What are you shouting for? D’you want to split your throat?” he said, addressing Vrublevsky, with surprising rudeness.

> Russian: — Ты чего кричишь, глотку рвешь? — обратился он к Врублевскому с какою-то непонятною даже невежливостью.

[¶192] “Animal!” bellowed Pan Vrublevsky.

> Russian: — Скотина! — заорал было пан Врублевский.

[¶193] “Animal? And what sort of cards were you playing with just now? I gave you a pack and you hid it. You played with marked cards! I could send you to Siberia for playing with false cards, d’you know that, for it’s just the same as false banknotes....”

> Russian: — Скотина? А ты в какие карты сейчас играл? Я подал тебе колоду, а ты мои спрятал! Ты в поддельные карты играл! Я тебя за поддельные карты в Сибирь могу упрятать, знаешь ты это, потому оно всё одно что бумажки поддельные...

[¶194] And going up to the sofa he thrust his fingers between the sofa back and the cushion, and pulled out an unopened pack of cards.

> Russian: — И, подойдя к дивану, он засунул пальцы между спинкой и подушкой дивана и вытащил оттуда нераспечатанную колоду карт.

[¶195] “Here’s my pack unopened!”

> Russian: — Вот она моя колода, не распечатана!

[¶196] He held it up and showed it to all in the room. “From where I stood I saw him slip my pack away, and put his in place of it—you’re a cheat and not a gentleman!”

> Russian: — Он поднял ее и показал всем кругом. — Я ведь видел оттелева, как он мою колоду сунул в щель, а своей подменил — шильник ты этакой, а не пан!

[¶197] “And I twice saw the _pan_ change a card!” cried Kalganov. “How shameful! How shameful!” exclaimed Grushenka, clasping her hands, and blushing for genuine shame. “Good Lord, he’s come to that!”

> Russian: — А я видел, как тот пан два раза передернул, — крикнул Калганов. — Ах как стыдно, ах как стыдно! — воскликнула Грушенька, всплеснув руками, и воистину покраснела от стыда. — Господи, экой, экой стал человек!

[¶198] “I thought so, too!” said Mitya. But before he had uttered the words, Vrublevsky, with a confused and infuriated face, shook his fist at Grushenka, shouting:

> Russian: — И я это думал, — крикнул Митя. Но не успел он это выговорить, как пан Врублевский, сконфуженный и взбешенный, обратясь ко Грушеньке и грозя ей кулаком, закричал:

[¶199] “You low harlot!”

> Russian: — Публична шельма!

[¶200] Mitya flew at him at once, clutched him in both hands, lifted him in the air, and in one instant had carried him into the room on the right, from which they had just come.

> Russian: — Но не успел он и воскликнуть, как Митя бросился на него, обхватил его обеими руками, поднял на воздух и в один миг вынес его из залы в комнату направо, в которую сейчас только водил их обоих.

[¶201] “I’ve laid him on the floor, there,” he announced, returning at once, gasping with excitement. “He’s struggling, the scoundrel! But he won’t come back, no fear of that!...”

> Russian: — Я его там на пол положил! — возвестил он, тотчас же возвратившись и задыхаясь от волнения, — дерется, каналья, небось не придет оттуда!..

[¶202] He closed one half of the folding doors, and holding the other ajar called out to the little Pole:

> Russian: — Он запер одну половинку двери и, держа настежь другую, воскликнул к маленькому пану:

[¶203] “Most illustrious, will you be pleased to retire as well?”

> Russian: — Ясневельможный, не угодно ли туда же? Пшепрашам!

[¶204] “My dear Dmitri Fyodorovitch,” said Trifon Borissovitch, “make them give you back the money you lost. It’s as good as stolen from you.”

> Russian: — Батюшка, Митрий Федорович, — возгласил Трифон Борисыч, — да отбери ты у них деньги-то, то, что им проиграл! Ведь всё равно что воровством с тебя взяли.

[¶205] “I don’t want my fifty roubles back,” Kalganov declared suddenly.

> Russian: — Я свои пятьдесят рублей не хочу отбирать, — отозвался вдруг Калганов.

[¶206] “I don’t want my two hundred, either,” cried Mitya, “I wouldn’t take it for anything! Let him keep it as a consolation.”

> Russian: — И я свои двести, и я не хочу! — воскликнул Митя, — ни за что не отберу, пусть ему в утешенье останутся.

[¶207] “Bravo, Mitya! You’re a trump, Mitya!” cried Grushenka, and there was a note of fierce anger in the exclamation.

> Russian: — Славно, Митя! Молодец, Митя! — крикнула Грушенька, и страшно злобная нотка прозвенела в ее восклицании.

[¶208] The little _pan_, crimson with fury but still mindful of his dignity, was making for the door, but he stopped short and said suddenly, addressing Grushenka:

> Russian: Маленький пан, багровый от ярости, но нисколько не потерявший своей сановитости, направился было к двери, но остановился и вдруг проговорил, обращаясь ко Грушеньке:

[¶209] “_Pani_, if you want to come with me, come. If not, good-by.”

> Russian: — Пани, ежели хцешь исьць за мною, идзьмы, если не — бывай здрова! (Пани, если хочешь идти за мной — пойдем, а если нет — то прощай!)

[¶210] And swelling with indignation and importance he went to the door. This was a man of character: he had so good an opinion of himself that after all that had passed, he still expected that she would marry him. Mitya slammed the door after him.

> Russian: И важно, пыхтя от негодования и амбиции, прошел в дверь. Человек был с характером: он еще после всего происшедшего не терял надежды, что пани пойдет за ним, — до того ценил себя. Митя прихлопнул за ним дверь.

[¶211] “Lock it,” said Kalganov. But the key clicked on the other side, they had locked it from within.

> Russian: — Заприте их на ключ, — сказал Калганов. Но замок щелкнул с их стороны, они заперлись сами.

[¶212] “That’s capital!” exclaimed Grushenka relentlessly. “Serve them right!”

> Russian: — Славно! — злобно и беспощадно крикнула опять Грушенька. — Славно! Туда и дорога!