---
title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Братья Карамазовы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 56 of 97
url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/56/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 56. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/56/"
---

# The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский

If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English.

> English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 56. Book IX · II. The Alarm · Тревога

Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/56/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/56/#p-N

[¶0] Our police captain, Mihail Makarovitch Makarov, a retired lieutenant-colonel, was a widower and an excellent man. He had only come to us three years previously, but had won general esteem, chiefly because he “knew how to keep society together.” He was never without visitors, and could not have got on without them. Some one or other was always dining with him; he never sat down to table without guests. He gave regular dinners, too, on all sorts of occasions, sometimes most surprising ones. Though the fare was not _recherché_, it was abundant. The fish-pies were excellent, and the wine made up in quantity for what it lacked in quality.

> Russian: Исправник наш Михаил Макарович Макаров, отставной подполковник, переименованный в надворные советники , был человек вдовый и хороший. Пожаловал же к нам всего назад три года, но уже заслужил общее сочувствие тем, главное, что «умел соединить общество». Гости у него не переводились, и, казалось, без них он бы и сам прожить не мог. Непременно кто-нибудь ежедневно у него обедал, хоть два, хоть один только гость, но без гостей и за стол не садились. Бывали и званые обеды, под всякими, иногда даже неожиданными предлогами. Кушанье подавалось хоть и не изысканное, но обильное, кулебяки готовились превосходные, а вина хоть и не блистали качеством, зато брали количеством.

[¶1] The first room his guests entered was a well-fitted billiard-room, with pictures of English race-horses, in black frames on the walls, an essential decoration, as we all know, for a bachelor’s billiard-room. There was card-playing every evening at his house, if only at one table. But at frequent intervals, all the society of our town, with the mammas and young ladies, assembled at his house to dance. Though Mihail Makarovitch was a widower, he did not live alone. His widowed daughter lived with him, with her two unmarried daughters, grown-up girls, who had finished their education. They were of agreeable appearance and lively character, and though every one knew they would have no dowry, they attracted all the young men of fashion to their grandfather’s house.

> Russian: Во входной комнате стоял биллиард с весьма приличною обстановкой, то есть даже с изображениями скаковых английских лошадей в черных рамках по стенам, что, как известно, составляет необходимое украшение всякой биллиардной у холостого человека. Каждый вечер играли в карты, хотя бы на одном только столике. Но весьма часто собиралось и всё лучшее общество нашего города, с маменьками и девицами, потанцевать. Михаил Макарович хотя и вдовствовал, но жил семейно, имея при себе свою давно уже овдовевшую дочь, в свою очередь мать двух девиц, внучек Михаилу Макаровичу. Девицы были уже взрослые и окончившие свое воспитание, наружности не неприятной, веселого нрава и, хотя все знали, что за ними ничего не дадут, все-таки привлекавшие в дом дедушки нашу светскую молодежь.

[¶2] Mihail Makarovitch was by no means very efficient in his work, though he performed his duties no worse than many others. To speak plainly, he was a man of rather narrow education. His understanding of the limits of his administrative power could not always be relied upon. It was not so much that he failed to grasp certain reforms enacted during the present reign, as that he made conspicuous blunders in his interpretation of them. This was not from any special lack of intelligence, but from carelessness, for he was always in too great a hurry to go into the subject.

> Russian: В делах Михаил Макарович был не совсем далек, но должность свою исполнял не хуже многих других. Если прямо сказать, то был он человек довольно-таки необразованный и даже беспечный в ясном понимании пределов своей административной власти. Иных реформ современного царствования он не то что не мог вполне осмыслить, но понимал их с некоторыми, иногда весьма заметными, ошибками и вовсе не по особенной какой-нибудь своей неспособности, а просто по беспечности своего характера, потому что всё некогда было вникнуть.

[¶3] “I have the heart of a soldier rather than of a civilian,” he used to say of himself. He had not even formed a definite idea of the fundamental principles of the reforms connected with the emancipation of the serfs, and only picked it up, so to speak, from year to year, involuntarily increasing his knowledge by practice. And yet he was himself a landowner. Pyotr Ilyitch knew for certain that he would meet some of Mihail Makarovitch’s visitors there that evening, but he didn’t know which. As it happened, at that moment the prosecutor, and Varvinsky, our district doctor, a young man, who had only just come to us from Petersburg after taking a brilliant degree at the Academy of Medicine, were playing whist at the police captain’s. Ippolit Kirillovitch, the prosecutor (he was really the deputy prosecutor, but we always called him the prosecutor), was rather a peculiar man, of about five and thirty, inclined to be consumptive, and married to a fat and childless woman. He was vain and irritable, though he had a good intellect, and even a kind heart. It seemed that all that was wrong with him was that he had a better opinion of himself than his ability warranted. And that made him seem constantly uneasy. He had, moreover, certain higher, even artistic, leanings, towards psychology, for instance, a special study of the human heart, a special knowledge of the criminal and his crime. He cherished a grievance on this ground, considering that he had been passed over in the service, and being firmly persuaded that in higher spheres he had not been properly appreciated, and had enemies. In gloomy moments he even threatened to give up his post, and practice as a barrister in criminal cases. The unexpected Karamazov case agitated him profoundly: “It was a case that might well be talked about all over Russia.” But I am anticipating.

> Russian: «Души я, господа, более военной, чем гражданской», — выражался он сам о себе. Даже о точных основаниях крестьянской реформы он всё еще как бы не приобрел окончательного и твердого понятия и узнавал о них, так сказать, из года в год, приумножая свои знания практически и невольно, а между тем сам был помещиком. Петр Ильич с точностию знал, что в этот вечер он непременно у Михаила Макаровича встретит кого-нибудь из гостей, но лишь не знал, кого именно. А между тем как раз у него сидели в эту минуту за ералашем прокурор и наш земский врач Варвинский, молодой человек, только что к нам прибывший из Петербурга, один из блистательно окончивших курс в Петербургской медицинской академии. Прокурор же, то есть товарищ прокурора, но которого у нас все звали прокурором, Ипполит Кириллович, был у нас человек особенный, нестарый, всего лишь лет тридцати пяти, но сильно наклонный к чахотке, присем женатый на весьма толстой и бездетной даме, самолюбивый и раздражительный, при весьма солидном, однако, уме и даже доброй душе. Кажется, вся беда его характера заключалась в том, что думал он о себе несколько выше, чем позволяли его истинные достоинства. И вот почему он постоянно казался беспокойным. Были в нем к тому же некоторые высшие и художественные даже поползновения, например на психологичность, на особенное знание души человеческой, на особенный дар познавания преступника и его преступления. В этом смысле он считал себя несколько обиженным и обойденным по службе и всегда уверен был, что там, в высших сферах, его не сумели оценить и что у него есть враги. В мрачные минуты грозился даже перебежать в адвокаты по делам уголовным. Неожиданное дело Карамазовых об отцеубийстве как бы встряхнуло его всего: «Дело такое, что всей России могло стать известно». Но это уж я говорю, забегая вперед.

[¶4] Nikolay Parfenovitch Nelyudov, the young investigating lawyer, who had only come from Petersburg two months before, was sitting in the next room with the young ladies. People talked about it afterwards and wondered that all the gentlemen should, as though intentionally, on the evening of “the crime” have been gathered together at the house of the executive authority. Yet it was perfectly simple and happened quite naturally. Ippolit Kirillovitch’s wife had had toothache for the last two days, and he was obliged to go out to escape from her groans. The doctor, from the very nature of his being, could not spend an evening except at cards. Nikolay Parfenovitch Nelyudov had been intending for three days past to drop in that evening at Mihail Makarovitch’s, so to speak casually, so as slyly to startle the eldest granddaughter, Olga Mihailovna, by showing that he knew her secret, that he knew it was her birthday, and that she was trying to conceal it on purpose, so as not to be obliged to give a dance. He anticipated a great deal of merriment, many playful jests about her age, and her being afraid to reveal it, about his knowing her secret and telling everybody, and so on. The charming young man was a great adept at such teasing; the ladies had christened him “the naughty man,” and he seemed to be delighted at the name. He was extremely well-bred, however, of good family, education and feelings, and, though leading a life of pleasure, his sallies were always innocent and in good taste. He was short, and delicate-looking. On his white, slender, little fingers he always wore a number of big, glittering rings. When he was engaged in his official duties, he always became extraordinarily grave, as though realizing his position and the sanctity of the obligations laid upon him. He had a special gift for mystifying murderers and other criminals of the peasant class during interrogation, and if he did not win their respect, he certainly succeeded in arousing their wonder.

> Russian: В соседней комнате, с барышнями, сидел и наш молодой судебный следователь Николай Парфенович Нелюдов, всего два месяца тому прибывший к нам из Петербурга. Потом у нас говорили и даже дивились тому, что все эти лица как будто нарочно соединились в вечер «преступления» вместе в доме исполнительной власти. А между тем дело было гораздо проще и произошло крайне естественно: у супруги Ипполита Кирилловича другой день как болели зубы, и ему надо же было куда-нибудь убежать от ее стонов; врач же уже по существу своему не мог быть вечером нигде иначе как за картами. Николай же Парфенович Нелюдов даже еще за три дня рассчитывал прибыть в этот вечер к Михаилу Макаровичу, так сказать, нечаянно, чтобы вдруг и коварно поразить его старшую девицу Ольгу Михайловну тем, что ему известен ее секрет, что он знает, что сегодня день ее рождения и что она нарочно пожелала скрыть его от нашего общества, с тем чтобы не созывать город на танцы. Предстояло много смеху и намеков на ее лета, что она будто бы боится их обнаружить, что теперь так как он владетель ее секрета, то завтра же всем расскажет, и проч., и проч. Милый молоденький человечек был на этот счет большой шалун, его так и прозвали у нас дамы шалуном, и ему, кажется, это очень нравилось. Впрочем, он был весьма хорошего общества, хорошей фамилии, хорошего воспитания и хороших чувств и хотя жуир , но весьма невинный и всегда приличный. С виду он был маленького роста, слабого и нежного сложения. На тоненьких и бледненьких пальчиках его всегда сверкали несколько чрезвычайно крупных перстней. Когда же исполнял свою должность, то становился необыкновенно важен, как бы до святыни понимая свое значение и свои обязанности. Особенно умел он озадачивать при допросах убийц и прочих злодеев из простонародья и действительно возбуждал в них если не уважение к себе, то всё же некоторое удивление.

[¶5] Pyotr Ilyitch was simply dumbfounded when he went into the police captain’s. He saw instantly that every one knew. They had positively thrown down their cards, all were standing up and talking. Even Nikolay Parfenovitch had left the young ladies and run in, looking strenuous and ready for action. Pyotr Ilyitch was met with the astounding news that old Fyodor Pavlovitch really had been murdered that evening in his own house, murdered and robbed. The news had only just reached them in the following manner.

> Russian: Петр Ильич, войдя к исправнику, был просто ошеломлен: он вдруг увидал, что там всё уже знают. Действительно, карты бросили, все стояли и рассуждали, и даже Николай Парфенович прибежал от барышень и имел самый боевой и стремительный вид. Петра Ильича встретило ошеломляющее известие, что старик Федор Павлович действительно и в самом деле убит в этот вечер в своем доме, убит и ограблен.

[¶6] Marfa Ignatyevna, the wife of old Grigory, who had been knocked senseless near the fence, was sleeping soundly in her bed and might well have slept till morning after the draught she had taken. But, all of a sudden she waked up, no doubt roused by a fearful epileptic scream from Smerdyakov, who was lying in the next room unconscious. That scream always preceded his fits, and always terrified and upset Marfa Ignatyevna. She could never get accustomed to it. She jumped up and ran half-awake to Smerdyakov’s room. But it was dark there, and she could only hear the invalid beginning to gasp and struggle. Then Marfa Ignatyevna herself screamed out and was going to call her husband, but suddenly realized that when she had got up, he was not beside her in bed. She ran back to the bedstead and began groping with her hands, but the bed was really empty. Then he must have gone out—where? She ran to the steps and timidly called him. She got no answer, of course, but she caught the sound of groans far away in the garden in the darkness. She listened. The groans were repeated, and it was evident they came from the garden.

> Russian: Узналось же это только сейчас пред тем следующим образом. Марфа Игнатьевна, супруга поверженного у забора Григория, хотя и спала крепким сном на своей постеле и могла бы так проспать еще до утра, вдруг, однако же, пробудилась. Способствовал тому страшный эпилептический вопль Смердякова, лежавшего в соседней комнатке без сознания, — тот вопль, которым всегда начинались его припадки падучей и которые всегда, во всю жизнь, страшно пугали Марфу Игнатьевну и действовали на нее болезненно. Не могла она к ним никогда привыкнуть. Спросонья она вскочила и почти без памяти бросилась в каморку к Смердякову. Но там было темно, слышно было только, что больной начал страшно храпеть и биться. Тут Марфа Игнатьевна закричала сама и начала было звать мужа, но вдруг сообразила, что ведь Григория-то на кровати, когда она вставала, как бы и не было. Она подбежала к кровати и ощупала ее вновь, но кровать была в самом деле пуста. Стало быть, он ушел, куда же? Она выбежала на крылечко и робко позвала его с крыльца. Ответа, конечно, не получила, но зато услышала среди ночной тишины откуда-то как бы далеко из сада какие-то стоны. Она прислушалась; стоны повторились опять, и ясно стало, что они в самом деле из саду.

[¶7] “Good Lord! Just as it was with Lizaveta Smerdyastchaya!” she thought distractedly. She went timidly down the steps and saw that the gate into the garden was open.

> Russian: «Господи, словно как тогда Лизавета Смердящая!» — пронеслось в ее расстроенной голове. Робко сошла она со ступенек и разглядела, что калитка в сад отворена.

[¶8] “He must be out there, poor dear,” she thought. She went up to the gate and all at once she distinctly heard Grigory calling her by name, “Marfa! Marfa!” in a weak, moaning, dreadful voice.

> Russian: «Верно, он, сердечный, там», — подумала она, подошла к калитке и вдруг явственно услышала, что ее зовет Григорий, кличет: «Марфа, Марфа!» — слабым, стенящим, страшным голосом.

[¶9] “Lord, preserve us from harm!” Marfa Ignatyevna murmured, and ran towards the voice, and that was how she found Grigory. But she found him not by the fence where he had been knocked down, but about twenty paces off. It appeared later, that he had crawled away on coming to himself, and probably had been a long time getting so far, losing consciousness several times. She noticed at once that he was covered with blood, and screamed at the top of her voice. Grigory was muttering incoherently: “He has murdered ... his father murdered.... Why scream, silly ... run ... fetch some one....”

> Russian: «Господи, сохрани нас от беды», — прошептала Марфа Игнатьевна и бросилась на зов и вот таким-то образом и нашла Григория. Но нашла не у забора, не на том месте, где он был повержен, а шагов уже за двадцать от забора. Потом оказалось, что, очнувшись, он пополз и, вероятно, полз долго, теряя по нескольку раз сознание и вновь впадая в беспамятство. Она тотчас заметила, что он весь в крови и тут уж закричала благим матом. Григорий же лепетал тихо и бессвязно: «Убил... отца убил... чего кричишь, дура... беги, зови...»

[¶10] But Marfa continued screaming, and seeing that her master’s window was open and that there was a candle alight in the window, she ran there and began calling Fyodor Pavlovitch. But peeping in at the window, she saw a fearful sight. Her master was lying on his back, motionless, on the floor. His light-colored dressing-gown and white shirt were soaked with blood. The candle on the table brightly lighted up the blood and the motionless dead face of Fyodor Pavlovitch. Terror-stricken, Marfa rushed away from the window, ran out of the garden, drew the bolt of the big gate and ran headlong by the back way to the neighbor, Marya Kondratyevna. Both mother and daughter were asleep, but they waked up at Marfa’s desperate and persistent screaming and knocking at the shutter. Marfa, shrieking and screaming incoherently, managed to tell them the main fact, and to beg for assistance. It happened that Foma had come back from his wanderings and was staying the night with them. They got him up immediately and all three ran to the scene of the crime. On the way, Marya Kondratyevna remembered that at about eight o’clock she heard a dreadful scream from their garden, and this was no doubt Grigory’s scream, “Parricide!” uttered when he caught hold of Mitya’s leg.

> Russian: Но Марфа Игнатьевна не унималась и всё кричала и вдруг, завидев, что у барина отворено окно и в окне свет, побежала к нему и начала звать Федора Павловича. Но, взглянув в окно, увидала страшное зрелище: барин лежал навзничь на полу, без движения. Светлый халат и белая рубашка на груди были залиты кровью. Свечка на столе ярко освещала кровь и неподвижное мертвое лицо Федора Павловича. Тут уж в последней степени ужаса Марфа Игнатьевна бросилась от окна, выбежала из сада, отворила воротный запор и побежала сломя голову на зады к соседке Марье Кондратьевне. Обе соседки, мать и дочь, тогда уже започивали, но на усиленный и неистовый стук в ставни и крики Марфы Игнатьевны проснулись и подскочили к окну. Марфа Игнатьевна бессвязно, визжа и крича, передала, однако, главное и звала на помощь. Как раз в эту ночь заночевал у них скитающийся Фома. Мигом подняли его, и все трое побежали на место преступления. Дорогою Марья Кондратьевна успела припомнить, что давеча, в девятом часу, слышала страшный и пронзительный вопль на всю окрестность из их сада — и это именно был, конечно, тот самый крик Григория, когда он, вцепившись руками в ногу сидевшего уже на заборе Дмитрия Федоровича, прокричал: «Отцеубивец!»

[¶11] “Some one person screamed out and then was silent,” Marya Kondratyevna explained as she ran. Running to the place where Grigory lay, the two women with the help of Foma carried him to the lodge. They lighted a candle and saw that Smerdyakov was no better, that he was writhing in convulsions, his eyes fixed in a squint, and that foam was flowing from his lips. They moistened Grigory’s forehead with water mixed with vinegar, and the water revived him at once. He asked immediately: “Is the master murdered?”

> Russian: «Завопил кто-то один и вдруг перестал», — показывала, бежа, Марья Кондратьевна. Прибежав на место, где лежал Григорий, обе женщины с помощью Фомы перенесли его во флигель. Зажгли огонь и увидали, что Смердяков всё еще не унимается и бьется в своей каморке, скосил глаза, а с губ его текла пена. Голову Григория обмыли водой с уксусом, и от воды он совсем уже опамятовался и тотчас спросил: «Убит аль нет барин?»

[¶12] Then Foma and both the women ran to the house and saw this time that not only the window, but also the door into the garden was wide open, though Fyodor Pavlovitch had for the last week locked himself in every night and did not allow even Grigory to come in on any pretext. Seeing that door open, they were afraid to go in to Fyodor Pavlovitch “for fear anything should happen afterwards.” And when they returned to Grigory, the old man told them to go straight to the police captain. Marya Kondratyevna ran there and gave the alarm to the whole party at the police captain’s. She arrived only five minutes before Pyotr Ilyitch, so that his story came, not as his own surmise and theory, but as the direct confirmation, by a witness, of the theory held by all, as to the identity of the criminal (a theory he had in the bottom of his heart refused to believe till that moment).

> Russian: Обе женщины и Фома пошли тогда к барину и, войдя в сад, увидали на этот раз, что не только окно, но и дверь из дома в сад стояла настежь отпертою, тогда как барин накрепко запирался сам с вечера каждую ночь вот уже всю неделю и даже Григорию ни под каким видом не позволял стучать к себе. Увидав отворенною эту дверь, все они тотчас же, обе женщины и Фома, забоялись идти к барину, «чтобы не вышло чего потом». А Григорий, когда воротились они, велел тотчас же бежать к самому исправнику. Тут-то вот Марья Кондратьевна и побежала и всполошила всех у исправника. Прибытие же Петра Ильича упредила всего только пятью минутами, так что тот явился уже не с одними своими догадками и заключениями, а как очевидный свидетель, еще более рассказом своим подтвердивший общую догадку о том, кто преступник (чему, впрочем, он, в глубине души, до самой этой последней минуты, всё еще отказывался верить).

[¶13] It was resolved to act with energy. The deputy police inspector of the town was commissioned to take four witnesses, to enter Fyodor Pavlovitch’s house and there to open an inquiry on the spot, according to the regular forms, which I will not go into here. The district doctor, a zealous man, new to his work, almost insisted on accompanying the police captain, the prosecutor, and the investigating lawyer.

> Russian: Решили действовать энергически. Помощнику городового пристава тотчас же поручили набрать штук до четырех понятых и по всем правилам, которых уже я здесь не описываю, проникли в дом Федора Павловича и следствие произвели на месте. Земский врач, человек горячий и новый, сам почти напросился сопровождать исправника, прокурора и следователя.

[¶14] I will note briefly that Fyodor Pavlovitch was found to be quite dead, with his skull battered in. But with what? Most likely with the same weapon with which Grigory had been attacked. And immediately that weapon was found, Grigory, to whom all possible medical assistance was at once given, described in a weak and breaking voice how he had been knocked down. They began looking with a lantern by the fence and found the brass pestle dropped in a most conspicuous place on the garden path. There were no signs of disturbance in the room where Fyodor Pavlovitch was lying. But by the bed, behind the screen, they picked up from the floor a big and thick envelope with the inscription: “A present of three thousand roubles for my angel Grushenka, if she is willing to come.” And below had been added by Fyodor Pavlovitch, “For my little chicken.” There were three seals of red sealing-wax on the envelope, but it had been torn open and was empty: the money had been removed. They found also on the floor a piece of narrow pink ribbon, with which the envelope had been tied up.

> Russian: Намечу лишь вкратце: Федор Павлович оказался убитым вполне, с проломленною головой, но чем? — вероятнее всего тем же самым оружием, которым поражен был потом и Григорий. И вот как раз отыскали и оружие, выслушав от Григория, которому подана была возможная медицинская помощь, довольно связный, хотя слабым и прерывающимся голосом переданный рассказ о том, как он был повержен. Стали искать с фонарем у забора и нашли брошенный прямо на садовую дорожку, на самом виду, медный пестик. В комнате, в которой лежал Федор Павлович, никакого особенного беспорядка не заметили, но за ширмами, у кровати его, подняли на полу большой, из толстой бумаги, канцелярских размеров конверт с надписью: «Гостинчик в три тысячи рублей ангелу моему Грушеньке, если захочет прийти», а внизу было приписано, вероятно уже потом, самим Федором Павловичем: «и цыпленочку». На конверте были три большие печати красного сургуча, но конверт был уже разорван и пуст: деньги были унесены. Нашли на полу и тоненькую розовую ленточку, которою был обвязан конверт.

[¶15] One piece of Pyotr Ilyitch’s evidence made a great impression on the prosecutor and the investigating magistrate, namely, his idea that Dmitri Fyodorovitch would shoot himself before daybreak, that he had resolved to do so, had spoken of it to Ilyitch, had taken the pistols, loaded them before him, written a letter, put it in his pocket, etc. When Pyotr Ilyitch, though still unwilling to believe in it, threatened to tell some one so as to prevent the suicide, Mitya had answered grinning: “You’ll be too late.” So they must make haste to Mokroe to find the criminal, before he really did shoot himself.

> Russian: В показаниях Петра Ильича одно обстоятельство между прочими произвело чрезвычайное впечатление на прокурора и следователя, а именно: догадка о том, что Дмитрий Федорович непременно к рассвету застрелится, что он сам порешил это, сам говорил об этом Петру Ильичу, пистолет зарядил при нем, записочку написал, в карман положил и проч., и проч. Когда же де Петр Ильич, всё еще не хотевший верить ему, пригрозил, что он пойдет и кому-нибудь расскажет, чтобы пресечь самоубийство, то сам-де Митя, осклабляясь, ответил ему: «Не успеешь». Стало быть, надо было спешить на место, в Мокрое, чтобы накрыть преступника прежде, чем он, пожалуй, и в самом деле вздумал бы застрелиться.

[¶16] “That’s clear, that’s clear!” repeated the prosecutor in great excitement. “That’s just the way with mad fellows like that: ‘I shall kill myself to-morrow, so I’ll make merry till I die!’”

> Russian: «Это ясно, это ясно! — повторял прокурор в чрезвычайном возбуждении, — это точь-в-точь у подобных сорванцов так и делается: завтра убью себя, а пред смертью кутеж».

[¶17] The story of how he had bought the wine and provisions excited the prosecutor more than ever.

> Russian: История, как он забрал в лавке вина и товару, только разгорячила еще больше прокурора.

[¶18] “Do you remember the fellow that murdered a merchant called Olsufyev, gentlemen? He stole fifteen hundred, went at once to have his hair curled, and then, without even hiding the money, carrying it almost in his hand in the same way, he went off to the girls.”

> Russian: « Помните того парня, господа, что убил купца Олсуфьева , ограбил на полторы тысячи и тотчас же пошел, завился, а потом, не припрятав даже хорошенько денег, тоже почти в руках неся, отправился к девицам».

[¶19] All were delayed, however, by the inquiry, the search, and the formalities, etc., in the house of Fyodor Pavlovitch. It all took time and so, two hours before starting, they sent on ahead to Mokroe the officer of the rural police, Mavriky Mavrikyevitch Schmertsov, who had arrived in the town the morning before to get his pay. He was instructed to avoid raising the alarm when he reached Mokroe, but to keep constant watch over the “criminal” till the arrival of the proper authorities, to procure also witnesses for the arrest, police constables, and so on. Mavriky Mavrikyevitch did as he was told, preserving his incognito, and giving no one but his old acquaintance, Trifon Borissovitch, the slightest hint of his secret business. He had spoken to him just before Mitya met the landlord in the balcony, looking for him in the dark, and noticed at once a change in Trifon Borissovitch’s face and voice. So neither Mitya nor any one else knew that he was being watched. The box with the pistols had been carried off by Trifon Borissovitch and put in a suitable place. Only after four o’clock, almost at sunrise, all the officials, the police captain, the prosecutor, the investigating lawyer, drove up in two carriages, each drawn by three horses. The doctor remained at Fyodor Pavlovitch’s to make a post-mortem next day on the body. But he was particularly interested in the condition of the servant, Smerdyakov. “Such violent and protracted epileptic fits, recurring continually for twenty-four hours, are rarely to be met with, and are of interest to science,” he declared enthusiastically to his companions, and as they left they laughingly congratulated him on his find. The prosecutor and the investigating lawyer distinctly remembered the doctor’s saying that Smerdyakov could not outlive the night.

> Russian: Задерживало, однако, всех следствие, обыск в доме Федора Павловича, формы и проч. Всё это требовало времени, а потому и отправили часа за два прежде себя в Мокрое станового Маврикия Маврикиевича Шмерцова, как раз накануне поутру прибывшего в город за жалованьем. Маврикию Маврикиевичу дали инструкцию: прибыв в Мокрое и, не поднимая никакой тревоги, следить за «преступником» неустанно до прибытия надлежащих властей, равно как изготовить понятых, сотских и проч., и проч. Так Маврикий Маврикиевич и поступил, сохранил incognito и лишь одного только Трифона Борисовича, старого своего знакомого, отчасти лишь посвятил в тайну дела. Время это именно совпадало с тем, когда Митя встретил в темноте на галерейке разыскивавшего его хозяина, причем тут же заметил, что у Трифона Борисовича какая-то в лице и в речах вдруг перемена. Таким образом, ни Митя и никто не знали, что за ними наблюдают; ящик же его с пистолетами был давно уже похищен Трифоном Борисовичем и припрятан в укромное место. И только уже в пятом часу утра, почти на рассвете, прибыло всё начальство, исправник, прокурор и следователь, в двух экипажах и на двух тройках. Доктор же остался в доме Федора Павловича, имея в предмете сделать наутро вскрытие трупа убитого, но, главное, заинтересовался именно состоянием больного слуги Смердякова: «Такие ожесточенные и такие длинные припадки падучей, повторяющиеся беспрерывно в течение двух суток, редко встретишь, и это принадлежит науке», — проговорил он в возбуждении отъезжавшим своим партнерам, и те его поздравили, смеясь, с находкой. При сем прокурор и следователь очень хорошо запомнили, что доктор прибавил самым решительным тоном, что Смердяков до утра не доживет.

[¶20] After these long, but I think necessary explanations, we will return to that moment of our tale at which we broke off.

> Russian: Теперь, после долгого, но, кажется, необходимого объяснения мы возвратились именно к тому моменту нашего рассказа, на котором остановили его в предыдущей книге.