---
title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Братья Карамазовы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 58 of 97
url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/58/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 58. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/58/"
---

# The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский

If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English.

> English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 58. Book IX · IV. The Second Ordeal · Мытарство второе

Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/58/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/58/#p-N

[¶0] “You don’t know how you encourage us, Dmitri Fyodorovitch, by your readiness to answer,” said Nikolay Parfenovitch, with an animated air, and obvious satisfaction beaming in his very prominent, short-sighted, light gray eyes, from which he had removed his spectacles a moment before. “And you have made a very just remark about the mutual confidence, without which it is sometimes positively impossible to get on in cases of such importance, if the suspected party really hopes and desires to defend himself and is in a position to do so. We, on our side, will do everything in our power, and you can see for yourself how we are conducting the case. You approve, Ippolit Kirillovitch?” He turned to the prosecutor.

> Russian: — Вы не поверите, как вы нас самих ободряете, Дмитрий Федорович, вашею этою готовностью... — заговорил Николай Парфенович с оживленным видом и с видимым удовольствием, засиявшим в больших светло-серых навыкате, очень близоруких впрочем, глазах его, с которых он за минуту пред тем снял очки. — И вы справедливо сейчас заметили насчет этой взаимной нашей доверенности, без которой иногда даже и невозможно в подобной важности делах, в том случае и смысле, если подозреваемое лицо действительно желает, надеется и может оправдать себя. С нашей стороны мы употребим всё, что от нас зависит, и вы сами могли видеть даже и теперь, как мы ведем это дело... Вы одобряете, Ипполит Кириллович? — обратился он вдруг к прокурору.

[¶1] “Oh, undoubtedly,” replied the prosecutor. His tone was somewhat cold, compared with Nikolay Parfenovitch’s impulsiveness.

> Russian: — О, без сомнения, — одобрил прокурор, хотя и несколько суховато сравнительно с порывом Николая Парфеновича.

[¶2] I will note once for all that Nikolay Parfenovitch, who had but lately arrived among us, had from the first felt marked respect for Ippolit Kirillovitch, our prosecutor, and had become almost his bosom friend. He was almost the only person who put implicit faith in Ippolit Kirillovitch’s extraordinary talents as a psychologist and orator and in the justice of his grievance. He had heard of him in Petersburg. On the other hand, young Nikolay Parfenovitch was the only person in the whole world whom our “unappreciated” prosecutor genuinely liked. On their way to Mokroe they had time to come to an understanding about the present case. And now as they sat at the table, the sharp-witted junior caught and interpreted every indication on his senior colleague’s face—half a word, a glance, or a wink.

> Russian: Замечу раз навсегда: новоприбывший к нам Николай Парфенович, с самого начала своего у нас поприща, почувствовал к нашему Ипполиту Кирилловичу, прокурору , необыкновенное уважение и почти сердцем сошелся с ним. Это был почти единственный человек, который безусловно поверил в необычайный психологический и ораторский талант нашего «обиженного по службе» Ипполита Кирилловича и вполне верил и в то, что тот обижен. О нем слышал он еще в Петербурге. Зато в свою очередь молоденький Николай Парфенович оказался единственным тоже человеком в целом мире, которого искренно полюбил наш «обиженный» прокурор. Дорогой сюда они успели кое в чем сговориться и условиться насчет предстоящего дела, и теперь, за столом, востренький ум Николая Парфеновича схватывал на лету и понимал всякое указание, всякое движение в лице своего старшего сотоварища, с полуслова, со взгляда, с подмига глазком.

[¶3] “Gentlemen, only let me tell my own story and don’t interrupt me with trivial questions and I’ll tell you everything in a moment,” said Mitya excitedly.

> Russian: — Господа, предоставьте мне только самому рассказать и не перебивайте пустяками, и я вам мигом всё изложу, — кипятился Митя.

[¶4] “Excellent! Thank you. But before we proceed to listen to your communication, will you allow me to inquire as to another little fact of great interest to us? I mean the ten roubles you borrowed yesterday at about five o’clock on the security of your pistols, from your friend, Pyotr Ilyitch Perhotin.”

> Russian: — Прекрасно-с. Благодарю вас. Но прежде чем перейдем к выслушанию вашего сообщения, вы бы позволили мне только констатировать еще один фактик, для нас очень любопытный, именно о тех десяти рублях, которые вы вчера, около пяти часов, взяли взаймы под заклад пистолетов ваших у приятеля вашего Петра Ильича Перхотина.

[¶5] “I pledged them, gentlemen. I pledged them for ten roubles. What more? That’s all about it. As soon as I got back to town I pledged them.”

> Russian: — Заложил, господа, заложил, за десять рублей, и что ж дальше? Вот и всё, как только воротился в город с дороги, так и заложил.

[¶6] “You got back to town? Then you had been out of town?”

> Russian: — А вы воротились с дороги? Вы ездили за город?

[¶7] “Yes, I went a journey of forty versts into the country. Didn’t you know?”

> Russian: — Ездил, господа, за сорок верст ездил, а вы и не знали?

[¶8] The prosecutor and Nikolay Parfenovitch exchanged glances.

> Russian: Прокурор и Николай Парфенович переглянулись.

[¶9] “Well, how would it be if you began your story with a systematic description of all you did yesterday, from the morning onwards? Allow us, for instance, to inquire why you were absent from the town, and just when you left and when you came back—all those facts.”

> Russian: — И вообще, если бы вы начали вашу повесть со систематического описания всего вашего вчерашнего дня с самого утра? Позвольте, например, узнать: зачем вы отлучались из города и когда именно поехали и приехали... и все эти факты...

[¶10] “You should have asked me like that from the beginning,” cried Mitya, laughing aloud, “and, if you like, we won’t begin from yesterday, but from the morning of the day before; then you’ll understand how, why, and where I went. I went the day before yesterday, gentlemen, to a merchant of the town, called Samsonov, to borrow three thousand roubles from him on safe security. It was a pressing matter, gentlemen, it was a sudden necessity.”

> Russian: — Так вы бы так и спросили с самого начала, — громко рассмеялся Митя, — и если хотите, то дело надо начать не со вчерашнего, а с третьеводнишнего дня, с самого утра, тогда и поймете, куда, как и почему я пошел и поехал. Пошел я, господа, третьего дня утром к здешнему купчине Самсонову занимать у него три тысячи денег под вернейшее обеспечение, — это вдруг приспичило, господа, вдруг приспичило...

[¶11] “Allow me to interrupt you,” the prosecutor put in politely. “Why were you in such pressing need for just that sum, three thousand?”

> Russian: — Позвольте прервать вас, — вежливо перебил прокурор, — почему вам так вдруг понадобилась, и именно такая сумма, то есть в три тысячи рублей?

[¶12] “Oh, gentlemen, you needn’t go into details, how, when and why, and why just so much money, and not so much, and all that rigmarole. Why, it’ll run to three volumes, and then you’ll want an epilogue!”

> Russian: — Э, господа, не надо бы мелочи: как, когда и почему, и почему именно денег столько, а не столько, и вся эта гамазня... ведь эдак в трех томах не упишешь, да еще эпилог потребуется!

[¶13] Mitya said all this with the good-natured but impatient familiarity of a man who is anxious to tell the whole truth and is full of the best intentions.

> Russian: Всё это проговорил Митя с добродушною, но нетерпеливою фамильярностью человека, желающего сказать всю истину и исполненного самыми добрыми намерениями.

[¶14] “Gentlemen!”—he corrected himself hurriedly—“don’t be vexed with me for my restiveness, I beg you again. Believe me once more, I feel the greatest respect for you and understand the true position of affairs. Don’t think I’m drunk. I’m quite sober now. And, besides, being drunk would be no hindrance. It’s with me, you know, like the saying: ‘When he is sober, he is a fool; when he is drunk, he is a wise man.’ Ha ha! But I see, gentlemen, it’s not the proper thing to make jokes to you, till we’ve had our explanation, I mean. And I’ve my own dignity to keep up, too. I quite understand the difference for the moment. I am, after all, in the position of a criminal, and so, far from being on equal terms with you. And it’s your business to watch me. I can’t expect you to pat me on the head for what I did to Grigory, for one can’t break old men’s heads with impunity. I suppose you’ll put me away for him for six months, or a year perhaps, in a house of correction. I don’t know what the punishment is—but it will be without loss of the rights of my rank, without loss of my rank, won’t it? So you see, gentlemen, I understand the distinction between us.... But you must see that you could puzzle God Himself with such questions. ‘How did you step? Where did you step? When did you step? And on what did you step?’ I shall get mixed up, if you go on like this, and you will put it all down against me. And what will that lead to? To nothing! And even if it’s nonsense I’m talking now, let me finish, and you, gentlemen, being men of honor and refinement, will forgive me! I’ll finish by asking you, gentlemen, to drop that conventional method of questioning. I mean, beginning from some miserable trifle, how I got up, what I had for breakfast, how I spat, and where I spat, and so distracting the attention of the criminal, suddenly stun him with an overwhelming question, ‘Whom did you murder? Whom did you rob?’ Ha ha! That’s your regulation method, that’s where all your cunning comes in. You can put peasants off their guard like that, but not me. I know the tricks. I’ve been in the service, too. Ha ha ha! You’re not angry, gentlemen? You forgive my impertinence?” he cried, looking at them with a good-nature that was almost surprising. “It’s only Mitya Karamazov, you know, so you can overlook it. It would be inexcusable in a sensible man; but you can forgive it in Mitya. Ha ha!”

> Russian: — Господа, — как бы спохватился он вдруг, — вы на меня не ропщите за мою брыкливость, опять прошу: поверьте еще раз, что я чувствую полную почтительность и понимаю настоящее положение дела. Не думайте, что и пьян. Я уж теперь отрезвился. Да и что пьян не мешало бы вовсе. У меня ведь как: Ха-ха! А впрочем, я вижу, господа, что мне пока еще неприлично острить пред вами, пока то есть не объяснимся. Позвольте наблюсти и собственное достоинство. Понимаю же я теперешнюю разницу: ведь я все-таки пред вами преступник сижу, вам, стало быть, в высшей степени неровня, а вам поручено меня наблюдать: не погладите же вы меня по головке за Григория, нельзя же в самом деле безнаказанно головы ломать старикам, ведь упрячете же вы меня за него по суду, ну на полгода, ну на год в смирительный, не знаю, как там у вас присудят, хотя и без лишения прав, ведь без лишения прав, прокурор? Ну так вот, господа, понимаю же я это различие... Но согласитесь и в том, что ведь вы можете самого бога сбить с толку такими вопросами: где ступил, как ступил, когда ступил и во что ступил? Ведь я собьюсь, если так, а вы сейчас лыко в строку и запишете, и что ж выйдет? Ничего не выйдет! Да наконец, если уж я начал теперь врать, то и докончу, а вы, господа, как высшего образования и благороднейшие люди, меня простите. Именно закончу просьбой: разучитесь вы, господа, этой казенщине допроса, то есть сперва-де, видите ли, начинай с чего-нибудь мизерного, с ничтожного: как, дескать, встал, что съел, как плюнул, и, «усыпив внимание преступника», вдруг накрывай его ошеломляющим вопросом: «Кого убил, кого обокрал?» Ха-ха! Ведь вот ваша казенщина, это ведь у вас правило, вот на чем вся ваша хитрость-то зиждется! Да ведь это вы мужиков усыпляйте подобными хитростями, а не меня. Я ведь понимаю дело, сам служил, ха-ха-ха! Не сердитесь, господа, прощаете дерзость? — крикнул он, смотря на них с удивительным почти добродушием. — Ведь Митька Карамазов сказал, стало быть, можно и извинить, потому умному человеку не извинительно, а Митьке извинительно! Ха-ха!

[¶15] Nikolay Parfenovitch listened, and laughed too. Though the prosecutor did not laugh, he kept his eyes fixed keenly on Mitya, as though anxious not to miss the least syllable, the slightest movement, the smallest twitch of any feature of his face.

> Russian: Николай Парфенович слушал и тоже смеялся. Прокурор хоть и не смеялся, но зорко, не спуская глаз, разглядывал Митю, как бы не желая упустить ни малейшего словечка, ни малейшего движения его, ни малейшего сотрясения малейшей черточки в лице его.

[¶16] “That’s how we have treated you from the beginning,” said Nikolay Parfenovitch, still laughing. “We haven’t tried to put you out by asking how you got up in the morning and what you had for breakfast. We began, indeed, with questions of the greatest importance.”

> Russian: — Мы, однако, так и начали с вами первоначально, — отозвался, всё продолжая смеяться, Николай Парфенович, — что не стали сбивать вас вопросами: как вы встали поутру и что скушали, а начали даже со слишком существенного.

[¶17] “I understand. I saw it and appreciated it, and I appreciate still more your present kindness to me, an unprecedented kindness, worthy of your noble hearts. We three here are gentlemen, and let everything be on the footing of mutual confidence between educated, well-bred people, who have the common bond of noble birth and honor. In any case, allow me to look upon you as my best friends at this moment of my life, at this moment when my honor is assailed. That’s no offense to you, gentlemen, is it?”

> Russian: — Понимаю, понял и оценил, и еще более ценю настоящую вашу доброту со мной, беспримерную, достойную благороднейших душ. Мы тут трое сошлись люди благородные, и пусть всё у нас так и будет на взаимном доверии образованных и светских людей, связанных дворянством и честью. Во всяком случае, позвольте мне считать вас за лучших друзей моих в эту минуту жизни моей, в эту минуту унижения чести моей! Ведь не обидно это вам, господа, не обидно?

[¶18] “On the contrary. You’ve expressed all that so well, Dmitri Fyodorovitch,” Nikolay Parfenovitch answered with dignified approbation.

> Russian: — Напротив, вы всё это так прекрасно выразили, Дмитрий Федорович, — важно и одобрительно согласился Николай Парфенович.

[¶19] “And enough of those trivial questions, gentlemen, all those tricky questions!” cried Mitya enthusiastically. “Or there’s simply no knowing where we shall get to! Is there?” “I will follow your sensible advice entirely,” the prosecutor interposed, addressing Mitya. “I don’t withdraw my question, however. It is now vitally important for us to know exactly why you needed that sum, I mean precisely three thousand.”

> Russian: — А мелочи, господа, все эти крючкотворные мелочи прочь, — восторженно воскликнул Митя, — а то это просто выйдет черт знает что, ведь не правда ли? — Вполне последую вашим благоразумным советам, — ввязался вдруг прокурор, обращаясь к Мите, — но от вопроса моего, однако, не откажусь. Нам слишком существенно необходимо узнать, для чего именно вам понадобилась такая сумма, то есть именно в три тысячи?

[¶20] “Why I needed it?... Oh, for one thing and another.... Well, it was to pay a debt.”

> Russian: — Для чего понадобилась? Ну, для того, для сего... ну, долг отдать.

[¶21] “A debt to whom?”

> Russian: — Кому именно?

[¶22] “That I absolutely refuse to answer, gentlemen. Not because I couldn’t, or because I shouldn’t dare, or because it would be damaging, for it’s all a paltry matter and absolutely trifling, but—I won’t, because it’s a matter of principle: that’s my private life, and I won’t allow any intrusion into my private life. That’s my principle. Your question has no bearing on the case, and whatever has nothing to do with the case is my private affair. I wanted to pay a debt. I wanted to pay a debt of honor but to whom I won’t say.”

> Russian: — Это положительно отказываюсь сказать, господа! Видите, не потому, чтоб не мог сказать, али не смел, али опасался, потому что всё это плевое дело и совершенные пустяки, а потому не скажу, что тут принцип: это моя частная жизнь, и я не позволю вторгаться в мою частную жизнь. Вот мой принцип. Ваш вопрос до дела не относится, а всё, что до дела не относится, есть моя частная жизнь! Долг хотел отдать, долг чести хотел отдать, а кому — не скажу.

[¶23] “Allow me to make a note of that,” said the prosecutor.

> Russian: — Позвольте нам записать это, — сказал прокурор.

[¶24] “By all means. Write down that I won’t say, that I won’t. Write that I should think it dishonorable to say. Ech! you can write it; you’ve nothing else to do with your time.”

> Russian: — Сделайте одолжение. Так и записывайте: что не скажу и не скажу. Пишите, господа, что считаю даже бесчестным это сказать. Эк у вас времени-то много записывать!

[¶25] “Allow me to caution you, sir, and to remind you once more, if you are unaware of it,” the prosecutor began, with a peculiar and stern impressiveness, “that you have a perfect right not to answer the questions put to you now, and we on our side have no right to extort an answer from you, if you decline to give it for one reason or another. That is entirely a matter for your personal decision. But it is our duty, on the other hand, in such cases as the present, to explain and set before you the degree of injury you will be doing yourself by refusing to give this or that piece of evidence. After which I will beg you to continue.”

> Russian: — Позвольте вас, милостивый государь, предупредить и еще раз вам напомнить, если вы только не знали того, — с особенным и весьма строгим внушением проговорил прокурор, — что вы имеете полное право не отвечать на предлагаемые вам теперь вопросы, а мы, обратно, никакого не имеем права вымогать у вас ответы, если вы сами уклоняетесь отвечать по той или другой причине. Это дело личного соображения вашего. Но наше дело состоит опять-таки в том, чтобы вам в подобном теперешнему случае представить на вид и разъяснить всю ту степень вреда, который вы сами же себе производите, отказываясь дать то или другое показание. Затем прошу продолжать.

[¶26] “Gentlemen, I’m not angry ... I ...” Mitya muttered in a rather disconcerted tone. “Well, gentlemen, you see, that Samsonov to whom I went then ...”

> Russian: — Господа, я ведь не сержусь... я... — забормотал было Митя, несколько сконфуженный внушением, — вот-с видите, господа, этот самый Самсонов, к которому я тогда пошел...

[¶27] We will, of course, not reproduce his account of what is known to the reader already. Mitya was impatiently anxious not to omit the slightest detail. At the same time he was in a hurry to get it over. But as he gave his evidence it was written down, and therefore they had continually to pull him up. Mitya disliked this, but submitted; got angry, though still good-humoredly. He did, it is true, exclaim, from time to time, “Gentlemen, that’s enough to make an angel out of patience!” Or, “Gentlemen, it’s no good your irritating me.” But even though he exclaimed he still preserved for a time his genially expansive mood. So he told them how Samsonov had made a fool of him two days before. (He had completely realized by now that he had been fooled.) The sale of his watch for six roubles to obtain money for the journey was something new to the lawyers. They were at once greatly interested, and even, to Mitya’s intense indignation, thought it necessary to write the fact down as a secondary confirmation of the circumstance that he had hardly a farthing in his pocket at the time. Little by little Mitya began to grow surly. Then, after describing his journey to see Lyagavy, the night spent in the stifling hut, and so on, he came to his return to the town. Here he began, without being particularly urged, to give a minute account of the agonies of jealousy he endured on Grushenka’s account.

> Russian: Мы, конечно, не станем приводить рассказ его в подробности о том, что уже известно читателю. Рассказчик нетерпеливо хотел рассказать всё до малейшей черточки и в то же время чтобы вышло поскорей. Но по мере показаний их записывали, а стало быть, необходимо его останавливали. Дмитрий Федорович осуждал это, но подчинялся, сердился, но пока еще добродушно. Правда, вскрикивал иногда: «Господа, это самого господа бога взбесит», или: «Господа, знаете ли вы, что вы только напрасно меня раздражаете?», но всё еще, восклицая это, своего дружески экспансивного настроения пока не изменял. Таким образом он рассказал, как «надул» его третьего дня Самсонов. (Он уже догадывался теперь вполне, что его тогда надули). Продажа часов за шесть рублей, чтобы добыть на дорогу денег, совсем еще не известная следователю и прокурору, возбудила тотчас же всё чрезвычайное их внимание, и уже к безмерному негодованию Мити: нашли нужным факт этот в подробности записать, ввиду вторичного подтверждения того обстоятельства, что у него и накануне не было уже ни гроша почти денег. Мало-помалу Митя начал становиться угрюмым. Затем, описав путешествие к Лягавому и проведенную в угарной избе ночь и проч., довел свой рассказ и до возвращения в город и тут начал сам, без особенной уже просьбы, подробно описывать ревнивые муки свои с Грушенькой.

[¶28] He was heard with silent attention. They inquired particularly into the circumstance of his having a place of ambush in Marya Kondratyevna’s house at the back of Fyodor Pavlovitch’s garden to keep watch on Grushenka, and of Smerdyakov’s bringing him information. They laid particular stress on this, and noted it down. Of his jealousy he spoke warmly and at length, and though inwardly ashamed at exposing his most intimate feelings to “public ignominy,” so to speak, he evidently overcame his shame in order to tell the truth. The frigid severity, with which the investigating lawyer, and still more the prosecutor, stared intently at him as he told his story, disconcerted him at last considerably. “That boy, Nikolay Parfenovitch, to whom I was talking nonsense about women only a few days ago, and that sickly prosecutor are not worth my telling this to,” he reflected mournfully. “It’s ignominious. ‘Be patient, humble, hold thy peace.’” He wound up his reflections with that line. But he pulled himself together to go on again. When he came to telling of his visit to Madame Hohlakov, he regained his spirits and even wished to tell a little anecdote of that lady which had nothing to do with the case. But the investigating lawyer stopped him, and civilly suggested that he should pass on to “more essential matters.” At last, when he described his despair and told them how, when he left Madame Hohlakov’s, he thought that he’d “get three thousand if he had to murder some one to do it,” they stopped him again and noted down that he had “meant to murder some one.” Mitya let them write it without protest. At last he reached the point in his story when he learned that Grushenka had deceived him and had returned from Samsonov’s as soon as he left her there, though she had said that she would stay there till midnight. “If I didn’t kill Fenya then, gentlemen, it was only because I hadn’t time,” broke from him suddenly at that point in his story. That, too, was carefully written down. Mitya waited gloomily, and was beginning to tell how he ran into his father’s garden when the investigating lawyer suddenly stopped him, and opening the big portfolio that lay on the sofa beside him he brought out the brass pestle.

> Russian: Его слушали молча и внимательно, особенно вникли в то обстоятельство, что у него давно уже завелся наблюдательный пункт за Грушенькой у Федора Павловича «на задах» в доме Марьи Кондратьевны, и о том, что ему сведения переносил Смердяков: это очень отметили и записали. О ревности своей говорил он горячо и обширно и хоть и внутренне стыдясь того, что выставляет свои интимнейшие чувства, так сказать, на «всеобщий позор», но видимо пересиливал стыд, чтобы быть правдивым. Безучастная строгость устремленных пристально на него, во время рассказа, взглядов следователя и особенно прокурора смутила его наконец довольно сильно: «Этот мальчик Николай Парфенович, с которым я еще всего только несколько дней тому говорил глупости про женщин, и этот больной прокурор не стоят того, чтоб я им это рассказывал, — грустно мелькнуло у него в уме, — позор! — „Терпи, смиряйся и молчи“ », — заключил он свою думу стихом, но опять-таки скрепился вновь, чтобы продолжать далее. Перейдя к рассказу о Хохлаковой, даже вновь развеселился и даже хотел было рассказать об этой барыньке особый недавний анекдотик, не подходящий к делу, но следователь остановил его и вежливо предложил перейти «к более существенному». Наконец, описав свое отчаяние и рассказав о той минуте, когда, выйдя от Хохлаковой, он даже подумал «скорей зарезать кого-нибудь, а достать три тысячи», его вновь остановили и о том, что «зарезать хотел», записали. Митя безмолвно дал записать. Наконец дело дошло до той точки в рассказе, когда он вдруг узнал, что Грушенька его обманула и ушла от Самсонова тотчас же, как он привел ее, тогда как сама сказала, что просидит у старика до полуночи: «Если я тогда не убил, господа, эту Феню, то потому только, что мне было некогда», — вырвалось вдруг у него в этом месте рассказа. И это тщательно записали. Митя мрачно подождал и стал было повествовать о том, как он побежал к отцу в сад, как вдруг его остановил следователь и, раскрыв свой большой портфель, лежавший подле него на диване, вынул из него медный пестик.

[¶29] “Do you recognize this object?” he asked, showing it to Mitya.

> Russian: — Знаком вам этот предмет? — показал он его Мите.

[¶30] “Oh, yes,” he laughed gloomily. “Of course I recognize it. Let me have a look at it.... Damn it, never mind!”

> Russian: — Ах да! — мрачно усмехнулся он, — как не знаком! Дайте-ка посмотреть... А черт, не надо!

[¶31] “You have forgotten to mention it,” observed the investigating lawyer.

> Russian: — Вы о нем упомянуть забыли, — заметил следователь.

[¶32] “Hang it all, I shouldn’t have concealed it from you. Do you suppose I could have managed without it? It simply escaped my memory.”

> Russian: — А черт! Не скрыл бы от вас, небось без него бы не обошлось, как вы думаете? Из памяти только вылетело.

[¶33] “Be so good as to tell us precisely how you came to arm yourself with it.”

> Russian: — Благоволите же рассказать обстоятельно, как вы им вооружились.

[¶34] “Certainly I will be so good, gentlemen.”

> Russian: — Извольте, благоволю, господа.

[¶35] And Mitya described how he took the pestle and ran.

> Russian: И Митя рассказал, как он взял пестик и побежал.

[¶36] “But what object had you in view in arming yourself with such a weapon?”

> Russian: — Но какую же цель имели вы в предмете, вооружаясь таким орудием?

[¶37] “What object? No object. I just picked it up and ran off.”

> Russian: — Какую цель? Никакой цели! Захватил и побежал.

[¶38] “What for, if you had no object?”

> Russian: — Зачем же, если без цели?

[¶39] Mitya’s wrath flared up. He looked intently at “the boy” and smiled gloomily and malignantly. He was feeling more and more ashamed at having told “such people” the story of his jealousy so sincerely and spontaneously.

> Russian: В Мите кипела досада. Он пристально посмотрел на «мальчика» и мрачно и злобно усмехнулся. Дело в том, что ему всё стыднее и стыднее становилось за то, что он сейчас так искренно и с такими излияниями рассказал «таким людям» историю своей ревности.

[¶40] “Bother the pestle!” broke from him suddenly.

> Russian: — Наплевать на пестик! — вырвалось вдруг у него.

[¶41] “But still—”

> Russian: — Однако же-с.

[¶42] “Oh, to keep off dogs.... Oh, because it was dark.... In case anything turned up.”

> Russian: — Ну, от собак схватил. Ну, темнота... Ну, на всякий случай.

[¶43] “But have you ever on previous occasions taken a weapon with you when you went out, since you’re afraid of the dark?”

> Russian: — А прежде вы тоже брали, выходя ночью со двора, какое-нибудь оружие, если боялись так темноты?

[¶44] “Ugh! damn it all, gentlemen! There’s positively no talking to you!” cried Mitya, exasperated beyond endurance, and turning to the secretary, crimson with anger, he said quickly, with a note of fury in his voice:

> Russian: — Э, черт, тьфу! Господа, с вами буквально нельзя говорить! — вскрикнул Митя в последней степени раздражения и, обернувшись к писарю, весь покраснев от злобы, с какою-то исступленною ноткой в голосе быстро проговорил ему:

[¶45] “Write down at once ... at once ... ‘that I snatched up the pestle to go and kill my father ... Fyodor Pavlovitch ... by hitting him on the head with it!’ Well, now are you satisfied, gentlemen? Are your minds relieved?” he said, glaring defiantly at the lawyers.

> Russian: — Запиши сейчас... сейчас... «что схватил с собой пестик, чтобы бежать убить отца моего... Федора Павловича... ударом по голове!» Ну, довольны ли вы теперь, господа? Отвели душу? — проговорил он, уставясь с вызовом на следователя и прокурора.

[¶46] “We quite understand that you made that statement just now through exasperation with us and the questions we put to you, which you consider trivial, though they are, in fact, essential,” the prosecutor remarked dryly in reply.

> Russian: — Мы слишком понимаем, что подобное показание выдали сейчас в раздражении на нас и в досаде на вопросы, которые мы вам представляем, которые вы считаете мелочными и которые, в сущности, весьма существенны, — сухо проговорил ему в ответ прокурор.

[¶47] “Well, upon my word, gentlemen! Yes, I took the pestle.... What does one pick things up for at such moments? I don’t know what for. I snatched it up and ran—that’s all. For to me, gentlemen, _passons_, or I declare I won’t tell you any more.”

> Russian: — Да помилуйте же, господа! Ну, взял пестик... Ну, для чего берут в таких случаях что-нибудь в руку? Я не знаю, для чего. Схватил и побежал. Вот и всё. Стыдно, господа, passons, 1 а то, клянусь, я перестану рассказывать!

[¶48] He sat with his elbows on the table and his head in his hand. He sat sideways to them and gazed at the wall, struggling against a feeling of nausea. He had, in fact, an awful inclination to get up and declare that he wouldn’t say another word, “not if you hang me for it.”

> Russian: Он облокотился на стол и подпер рукой голову. Он сидел к ним боком и смотрел в стену, пересиливая в себе дурное чувство. В самом деле ему ужасно как хотелось встать и объявить, что более не скажет ни слова, «хоть ведите на смертную казнь».

[¶49] “You see, gentlemen,” he said at last, with difficulty controlling himself, “you see. I listen to you and am haunted by a dream.... It’s a dream I have sometimes, you know.... I often dream it—it’s always the same ... that some one is hunting me, some one I’m awfully afraid of ... that he’s hunting me in the dark, in the night ... tracking me, and I hide somewhere from him, behind a door or cupboard, hide in a degrading way, and the worst of it is, he always knows where I am, but he pretends not to know where I am on purpose, to prolong my agony, to enjoy my terror.... That’s just what you’re doing now. It’s just like that!”

> Russian: — Видите, господа, — проговорил он вдруг, с трудом пересиливая себя, — видите. Слушаю я вас, и мне мерещится... я, видите, вижу иногда во сне один сон... один такой сон, и он мне часто снится, повторяется, что кто-то за мной гонится, кто-то такой, которого я ужасно боюсь, гонится в темноте, ночью, ищет меня, а я прячусь куда-нибудь от него за дверь или за шкап, прячусь унизительно, а главное, что ему отлично известно, куда я от него спрятался, но что он будто бы нарочно притворяется, что не знает, где я сижу, чтобы дольше промучить меня, чтобы страхом моим насладиться... Вот это и вы теперь делаете! На то похоже!

[¶50] “Is that the sort of thing you dream about?” inquired the prosecutor.

> Russian: — Это вы такие видите сны? — осведомился прокурор.

[¶51] “Yes, it is. Don’t you want to write it down?” said Mitya, with a distorted smile.

> Russian: — Да, такие вижу сны... А вы уж не хотите ли записать? — криво усмехнулся Митя.

[¶52] “No; no need to write it down. But still you do have curious dreams.”

> Russian: — Нет-с, не записать, но всё же любопытные у вас сны.

[¶53] “It’s not a question of dreams now, gentlemen—this is realism, this is real life! I’m a wolf and you’re the hunters. Well, hunt him down!” “You are wrong to make such comparisons ...” began Nikolay Parfenovitch, with extraordinary softness.

> Russian: — Теперь уж не сон! Реализм, господа, реализм действительной жизни! Я волк, а вы охотники, ну и травите волка. — Вы напрасно взяли такое сравнение... — начал было чрезвычайно мягко Николай Парфенович.

[¶54] “No, I’m not wrong, not at all!” Mitya flared up again, though his outburst of wrath had obviously relieved his heart. He grew more good-humored at every word. “You may not trust a criminal or a man on trial tortured by your questions, but an honorable man, the honorable impulses of the heart (I say that boldly!)—no! That you must believe you have no right indeed ... but— Be silent, heart, Be patient, humble, hold thy peace.

> Russian: — Не напрасно, господа, не напрасно! — вскипел опять Митя, хотя и, видимо облегчив душу выходкой внезапного гнева, начал уже опять добреть с каждым словом.— Вы можете не верить преступнику или подсудимому, истязуемому вашими вопросами, но благороднейшему человеку, господа, благороднейшим порывам души (смело это кричу!) — нет! этому вам нельзя не верить... права даже не имеете... но —

[¶55] Well, shall I go on?” he broke off gloomily.

> Russian: Ну, что же, продолжать? — мрачно оборвал он.

[¶56] “If you’ll be so kind,” answered Nikolay Parfenovitch.

> Russian: — Как же, сделайте одолжение, — ответил Николай Парфенович.