---
title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Братья Карамазовы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 61 of 97
url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/61/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 61. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/61/"
---

# The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский

If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English.

> English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 61. Book IX · VII. Mitya’s Great Secret. Received With Hisses · Великая тайна Мити. Освистали

Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/61/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/61/#p-N

[¶0] “Gentlemen,” he began, still in the same agitation, “I want to make a full confession: that money was _my own_.” The lawyers’ faces lengthened. That was not at all what they expected.

> Russian: — Господа,— начал он всё в том же волнении, — эти деньги... я хочу признаться вполне... эти деньги были мои. У прокурора и следователя даже лица вытянулись, не того совсем они ожидали.

[¶1] “How do you mean?” faltered Nikolay Parfenovitch, “when at five o’clock on the same day, from your own confession—”

> Russian: — Как же ваши, — пролепетал Николай Парфенович, — тогда как еще в пять часов дня, по собственному признанию вашему...

[¶2] “Damn five o’clock on the same day and my own confession! That’s nothing to do with it now! That money was my own, my own, that is, stolen by me ... not mine, I mean, but stolen by me, and it was fifteen hundred roubles, and I had it on me all the time, all the time ...”

> Russian: — Э, к черту пять часов того дня и собственное признание мое, не в том теперь дело! Эти деньги были мои, мои, то есть краденые мои... не мои то есть, а краденые, мною украденные, и их было полторы тысячи, и они были со мной, всё время со мной...

[¶3] “But where did you get it?”

> Russian: — Да откуда же вы их взяли?

[¶4] “I took it off my neck, gentlemen, off this very neck ... it was here, round my neck, sewn up in a rag, and I’d had it round my neck a long time, it’s a month since I put it round my neck ... to my shame and disgrace!”

> Russian: — С шеи, господа, взял, с шеи, вот с этой самой моей шеи... Здесь они были у меня на шее, зашиты в тряпку и висели на шее, уже давно, уже месяц, как я их на шее со стыдом и с позором носил!

[¶5] “And from whom did you ... appropriate it?”

> Russian: — Но у кого же вы их... присвоили?

[¶6] “You mean, ‘steal it’? Speak out plainly now. Yes, I consider that I practically stole it, but, if you prefer, I ‘appropriated it.’ I consider I stole it. And last night I stole it finally.”

> Russian: — Вы хотели сказать: «украли»? Говорите теперь слова прямо. Да, я считаю, что я их всё равно что украл, а если хотите, действительно «присвоил». Но по-моему, украл. А вчера вечером так уж совсем украл.

[¶7] “Last night? But you said that it’s a month since you ... obtained it?...”

> Russian: — Вчера вечером? Но вы сейчас сказали, что уж месяц, как их... достали!

[¶8] “Yes. But not from my father. Not from my father, don’t be uneasy. I didn’t steal it from my father, but from her. Let me tell you without interrupting. It’s hard to do, you know. You see, a month ago, I was sent for by Katerina Ivanovna, formerly my betrothed. Do you know her?”

> Russian: — Да, но не у отца, не у отца, не беспокойтесь, не у отца украл, а у ней. Дайте рассказать и не перебивайте. Это ведь тяжело. Видите: месяц назад призывает меня Катерина Ивановна Верховцева, бывшая невеста моя... Знаете вы ее?

[¶9] “Yes, of course.”

> Russian: — Как же-с, помилуйте.

[¶10] “I know you know her. She’s a noble creature, noblest of the noble. But she has hated me ever so long, oh, ever so long ... and hated me with good reason, good reason!”

> Russian: — Знаю, что знаете. Благороднейшая душа, благороднейшая из благородных, но меня ненавидевшая давно уже, о, давно, давно... и заслуженно, заслуженно ненавидевшая!

[¶11] “Katerina Ivanovna!” Nikolay Parfenovitch exclaimed with wonder. The prosecutor, too, stared.

> Russian: -• Катерина Ивановна? — с удивлением переспросил следователь. Прокурор тоже ужасно уставился.

[¶12] “Oh, don’t take her name in vain! I’m a scoundrel to bring her into it. Yes, I’ve seen that she hated me ... a long while.... From the very first, even that evening at my lodging ... but enough, enough. You’re unworthy even to know of that. No need of that at all.... I need only tell you that she sent for me a month ago, gave me three thousand roubles to send off to her sister and another relation in Moscow (as though she couldn’t have sent it off herself!) and I ... it was just at that fatal moment in my life when I ... well, in fact, when I’d just come to love another, her, she’s sitting down below now, Grushenka. I carried her off here to Mokroe then, and wasted here in two days half that damned three thousand, but the other half I kept on me. Well, I’ve kept that other half, that fifteen hundred, like a locket round my neck, but yesterday I undid it, and spent it. What’s left of it, eight hundred roubles, is in your hands now, Nikolay Parfenovitch. That’s the change out of the fifteen hundred I had yesterday.”

> Russian: — О, не произносите имени ее всуе! Я подлец, что ее вывожу. Да, я видел, что она меня ненавидела... давно... с самого первого раза, с самого того у меня на квартире еще там... Но довольно, довольно, это вы даже и знать недостойны, это не надо вовсе... А надо лишь то, что она призвала меня месяц назад, выдала мне три тысячи, чтоб отослать своей сестре и еще одной родственнице в Москву (и как будто сама не могла послать!), а я... это было именно в тот роковой час моей жизни, когда я... ну, одним словом, когда я только что полюбил, другую, ее, теперешнюю, вон она у вас теперь там внизу сидит, Грушеньку... я схватил ее тогда сюда в Мокрое и прокутил здесь в два дня половину этих проклятых трех тысяч, то есть полторы тысячи, а другую половину удержал на себе. Ну вот эти полторы тысячи, которые я удержал, я и носил с собой на шее, вместо ладонки, а вчера распечатал и прокутил. Сдача в восемьсот рублей у вас теперь в руках, Николай Парфенович, это сдача со вчерашних полутора тысяч.

[¶13] “Excuse me. How’s that? Why, when you were here a month ago you spent three thousand, not fifteen hundred, everybody knows that.”

> Russian: — Позвольте, как же это, ведь вы прокутили тогда здесь месяц назад три тысячи, а не полторы, все это знают?

[¶14] “Who knows it? Who counted the money? Did I let any one count it?”

> Russian: — Кто ж это знает? Кто считал? Кому я давал считать?

[¶15] “Why, you told every one yourself that you’d spent exactly three thousand.” “It’s true, I did. I told the whole town so, and the whole town said so. And here, at Mokroe, too, every one reckoned it was three thousand. Yet I didn’t spend three thousand, but fifteen hundred. And the other fifteen hundred I sewed into a little bag. That’s how it was, gentlemen. That’s where I got that money yesterday....”

> Russian: — Помилуйте, да вы сами говорили всем, что прокутили тогда ровно три тысячи. — Правда, говорил, всему городу говорил, и весь город говорил, и все так считали, и здесь, в Мокром, так же все считали, что три тысячи. Только все-таки я прокутил не три, а полторы тысячи, а другие полторы зашил в ладонку; вот как дело было, господа, вот откуда эти вчерашние деньги...

[¶16] “This is almost miraculous,” murmured Nikolay Parfenovitch.

> Russian: — Это почти чудесно... — пролепетал Николай Парфенович.

[¶17] “Allow me to inquire,” observed the prosecutor at last, “have you informed any one whatever of this circumstance before, I mean that you had fifteen hundred left about you a month ago?”

> Russian: — Позвольте спросить, — проговорил наконец прокурор, — не объявляли ли вы хоть кому-нибудь об этом обстоятельстве прежде... то есть что полторы эти тысячи оставили тогда же, месяц назад, при себе?

[¶18] “I told no one.”

> Russian: — Никому не говорил.

[¶19] “That’s strange. Do you mean absolutely no one?”

> Russian: — Это странно. Неужели так-таки совсем никому?

[¶20] “Absolutely no one. No one and nobody.”

> Russian: — Совсем никому. Никому и никому.

[¶21] “What was your reason for this reticence? What was your motive for making such a secret of it? To be more precise: You have told us at last your secret, in your words, so ‘disgraceful,’ though in reality—that is, of course, comparatively speaking—this action, that is, the appropriation of three thousand roubles belonging to some one else, and, of course, only for a time is, in my view at least, only an act of the greatest recklessness and not so disgraceful, when one takes into consideration your character.... Even admitting that it was an action in the highest degree discreditable, still, discreditable is not ‘disgraceful.’... Many people have already guessed, during this last month, about the three thousand of Katerina Ivanovna’s, that you have spent, and I heard the legend myself, apart from your confession.... Mihail Makarovitch, for instance, had heard it, too, so that indeed, it was scarcely a legend, but the gossip of the whole town. There are indications, too, if I am not mistaken, that you confessed this yourself to some one, I mean that the money was Katerina Ivanovna’s, and so, it’s extremely surprising to me that hitherto, that is, up to the present moment, you have made such an extraordinary secret of the fifteen hundred you say you put by, apparently connecting a feeling of positive horror with that secret.... It’s not easy to believe that it could cost you such distress to confess such a secret.... You cried out, just now, that Siberia would be better than confessing it ...”

> Russian: — Но почему же такое умолчание? Что побудило вас сделать из этого такой секрет? Я объяснюсь точнее: вы объявили нам наконец вашу тайну, по словам вашим столь «позорную», хотя в сущности — то есть, конечно, лишь относительно говоря — этот поступок, то есть именно присвоение чужих трех тысяч рублей, и, без сомнения, лишь временное, — поступок этот, на мой взгляд по крайней мере, есть лишь в высшей степени поступок легкомысленный, но не столь позорный, принимая, кроме того, во внимание и ваш характер... Ну, положим, даже и зазорный в высшей степени поступок, я согласен, но зазорный, всё же не позорный... То есть я веду, собственно, к тому, что про растраченные вами эти три тысячи от госпожи Верховцевой уже многие догадывались в этот месяц и без вашего признания, я слышал эту легенду сам... Михаил Макарович, например, тоже слышал. Так что, наконец, это почти уже не легенда, а сплетня всего города. К тому же есть следы, что и вы сами, если не ошибаюсь, кому-то признавались в этом, то есть именно что деньги эти от госпожи Верховцевой... А потому и удивляет меня слишком, что вы придавали до сих пор, то есть до самой настоящей минуты, такую необычайную тайну этим отложенным, по вашим словам, полутора тысячам, сопрягая с вашею тайной этою какой-то даже ужас... Невероятно, чтобы подобная тайна могла стоить вам стольких мучений к признанию... потому что вы кричали сейчас даже, что лучше на каторгу, чем признаться...

[¶22] The prosecutor ceased speaking. He was provoked. He did not conceal his vexation, which was almost anger, and gave vent to all his accumulated spleen, disconnectedly and incoherently, without choosing words.

> Russian: Прокурор замолк. Он разгорячился. Он не скрывал своей досады, почти злобы, и выложил всё накопившееся, даже не заботясь о красоте слога, то есть бессвязно и почти сбивчиво.

[¶23] “It’s not the fifteen hundred that’s the disgrace, but that I put it apart from the rest of the three thousand,” said Mitya firmly.

> Russian: — Не в полутора тысячах заключался позор, а в том, что эти полторы тысячи я отделил от тех трех тысяч, — твердо произнес Митя.

[¶24] “Why?” smiled the prosecutor irritably. “What is there disgraceful, to your thinking, in your having set aside half of the three thousand you had discreditably, if you prefer, ‘disgracefully,’ appropriated? Your taking the three thousand is more important than what you did with it. And by the way, why did you do that—why did you set apart that half, for what purpose, for what object did you do it? Can you explain that to us?”

> Russian: — Но что же, — раздражительно усмехнулся прокурор, — что именно в том позорного, что уже от взятых зазорно, или, если сами желаете, то и позорно, трех тысяч вы отделили половину по своему усмотрению? Важнее то, что вы три тысячи присвоили, а не то, как с ними распорядились. Кстати, почему вы именно так распорядились, то есть отделили эту половину? Для чего, для какой цели так сделали, можете это нам объяснить?

[¶25] “Oh, gentlemen, the purpose is the whole point!” cried Mitya. “I put it aside because I was vile, that is, because I was calculating, and to be calculating in such a case is vile ... and that vileness has been going on a whole month.”

> Russian: — О господа, да в цели-то и вся сила! — воскликнул Митя. — Отделил по подлости, то есть по расчету, ибо расчет в этом случае и есть подлость... И целый месяц продолжалась эта подлость!

[¶26] “It’s incomprehensible.”

> Russian: — Непонятно.

[¶27] “I wonder at you. But I’ll make it clearer. Perhaps it really is incomprehensible. You see, attend to what I say. I appropriate three thousand entrusted to my honor, I spend it on a spree, say I spend it all, and next morning I go to her and say, ‘Katya, I’ve done wrong, I’ve squandered your three thousand,’ well, is that right? No, it’s not right—it’s dishonest and cowardly, I’m a beast, with no more self-control than a beast, that’s so, isn’t it? But still I’m not a thief? Not a downright thief, you’ll admit! I squandered it, but I didn’t steal it. Now a second, rather more favorable alternative: follow me carefully, or I may get confused again—my head’s going round—and so, for the second alternative: I spend here only fifteen hundred out of the three thousand, that is, only half. Next day I go and take that half to her: ‘Katya, take this fifteen hundred from me, I’m a low beast, and an untrustworthy scoundrel, for I’ve wasted half the money, and I shall waste this, too, so keep me from temptation!’ Well, what of that alternative? I should be a beast and a scoundrel, and whatever you like; but not a thief, not altogether a thief, or I should not have brought back what was left, but have kept that, too. She would see at once that since I brought back half, I should pay back what I’d spent, that I should never give up trying to, that I should work to get it and pay it back. So in that case I should be a scoundrel, but not a thief, you may say what you like, not a thief!”

> Russian: — Удивляюсь вам. А впрочем, объяснюсь еще, действительно, может быть, непонятно. Видите, следите за мной: я присвояю три тысячи, вверенные моей чести, кучу на них, прокутил все, наутро являюсь к ней и говорю: «Катя, виноват, я прокутил твои три тысячи», — ну что, хорошо? Нет, нехорошо — бесчестно и малодушно, зверь и до зверства не умеющий сдержать себя человек, так ли, так ли? Но всё же не вор? Не прямой же ведь вор, не прямой, согласитесь! Прокутил, но не украл! Теперь второй, еще выгоднейший случай, следите за мной, а то я, пожалуй, опять собьюсь — как-то голова кружится — итак, второй случай: прокучиваю я здесь только полторы тысячи из трех, то есть половину. На другой день прихожу к ней и приношу эту половину: «Катя, возьми от меня, мерзавца и легкомысленного подлеца, эту половину, потому что половину я прокутил, прокучу, стало быть, и эту, так чтобы от греха долой!» Ну как в таком случае? Всё что угодно, и зверь и подлец, но уже не вор, не вор окончательно, ибо, если б вор, то наверно бы не принес назад половину сдачи, а присвоил бы и ее. Тут же она видит, что коль скоро принес половину, то донесет и остальные, то есть прокученные, всю жизнь искать будет, работать будет, но найдет и отдаст. Таким образом, подлец, но не вор, не вор, как хотите, не вор!

[¶28] “I admit that there is a certain distinction,” said the prosecutor, with a cold smile. “But it’s strange that you see such a vital difference.”

> Russian: — Положим, что есть некоторая разница, — холодно усмехнулся прокурор. — Но странно все-таки, что вы видите в этом такую роковую уже разницу.

[¶29] “Yes, I see a vital difference! Every man may be a scoundrel, and perhaps every man is a scoundrel, but not every one can be a thief, it takes an arch-scoundrel to be that. Oh, of course, I don’t know how to make these fine distinctions ... but a thief is lower than a scoundrel, that’s my conviction. Listen, I carry the money about me a whole month, I may make up my mind to give it back to-morrow, and I’m a scoundrel no longer, but I cannot make up my mind, you see, though I’m making up my mind every day, and every day spurring myself on to do it, and yet for a whole month I can’t bring myself to it, you see. Is that right to your thinking, is that right?”

> Russian: — Да, вижу такую роковую разницу! Подлецом может быть всякий, да и есть, пожалуй, всякий, но вором может быть не всякий, а только архиподлец. Ну да я там этим тонкостям не умею... А только вор подлее подлеца, вот мое убеждение. Слушайте: я ношу деньги целый месяц на себе, завтра же я могу решиться их отдать, и я уже не подлец, но решиться-то я не могу, вот что, хотя и каждый день решаюсь, хотя и каждый день толкаю себя: «Решись, решись, подлец», и вот весь месяц не могу решиться, вот что! Что, хорошо, по-вашему, хорошо?

[¶30] “Certainly, that’s not right, that I can quite understand, and that I don’t dispute,” answered the prosecutor with reserve. “And let us give up all discussion of these subtleties and distinctions, and, if you will be so kind, get back to the point. And the point is, that you have still not told us, altogether we’ve asked you, why, in the first place, you halved the money, squandering one half and hiding the other? For what purpose exactly did you hide it, what did you mean to do with that fifteen hundred? I insist upon that question, Dmitri Fyodorovitch.”

> Russian: — Положим, не так хорошо, это я отлично могу понять и в этом я не спорю, — сдержанно ответил прокурор. — Да и вообще отложим всякое препирание об этих тонкостях и различиях, а вот опять-таки если бы вам угодно было перейти к делу. А дело именно в том, что вы еще не изволили нам объяснить, хотя мы и спрашивали: для чего первоначально сделали такое разделение в этих трех тысячах, то есть одну половину прокутили, а другую припрятали? Именно для чего, собственно, припрятали, на что хотели, собственно, эти отделенные полторы тысячи употребить? Я на этом вопросе настаиваю, Дмитрий Федорович.

[¶31] “Yes, of course!” cried Mitya, striking himself on the forehead; “forgive me, I’m worrying you, and am not explaining the chief point, or you’d understand in a minute, for it’s just the motive of it that’s the disgrace! You see, it was all to do with the old man, my dead father. He was always pestering Agrafena Alexandrovna, and I was jealous; I thought then that she was hesitating between me and him. So I kept thinking every day, suppose she were to make up her mind all of a sudden, suppose she were to leave off tormenting me, and were suddenly to say to me, ‘I love you, not him; take me to the other end of the world.’ And I’d only forty copecks; how could I take her away, what could I do? Why, I’d be lost. You see, I didn’t know her then, I didn’t understand her, I thought she wanted money, and that she wouldn’t forgive my poverty. And so I fiendishly counted out the half of that three thousand, sewed it up, calculating on it, sewed it up before I was drunk, and after I had sewn it up, I went off to get drunk on the rest. Yes, that was base. Do you understand now?”

> Russian: — Ах да, и в самом деле! — вскричал Митя, ударив себя по лбу, — простите, я вас мучаю, а главного и не объясняю, а то бы вы вмиг поняли, ибо в цели-то, в цели-то этой и позор! Видите, тут всё этот старик, покойник, он всё Аграфену Александровну смущал, а я ревновал, думал тогда, что она колеблется между мною и им; вот и думаю каждый день: что, если вдруг с ее стороны решение, что, если она устанет меня мучить и вдруг скажет мне: «Тебя люблю, а не его, увози меня на край света». А у меня всего два двугривенных; с чем увезешь, что тогда делать, — вот и пропал. Я ведь ее тогда не знал и не понимал, я думал, что ей денег надо и что нищеты моей она мне не простит. И вот я ехидно отсчитываю половину от трех тысяч и зашиваю иглой хладнокровно, зашиваю с расчетом, еще до пьянства зашиваю, а потом, как уж зашил, на остальную половину еду пьянствовать! Нет-с, это подлость! Поняли теперь?

[¶32] Both the lawyers laughed aloud.

> Russian: Прокурор громко рассмеялся, следователь тоже.

[¶33] “I should have called it sensible and moral on your part not to have squandered it all,” chuckled Nikolay Parfenovitch, “for after all what does it amount to?”

> Russian: — По-моему, даже благоразумно и нравственно, что удержались и не все прокутили, — прохихикал Николай Парфенович, — потому что что же тут такого-с?

[¶34] “Why, that I stole it, that’s what it amounts to! Oh, God, you horrify me by not understanding! Every day that I had that fifteen hundred sewn up round my neck, every day and every hour I said to myself, ‘You’re a thief! you’re a thief!’ Yes, that’s why I’ve been so savage all this month, that’s why I fought in the tavern, that’s why I attacked my father, it was because I felt I was a thief. I couldn’t make up my mind, I didn’t dare even to tell Alyosha, my brother, about that fifteen hundred: I felt I was such a scoundrel and such a pickpocket. But, do you know, while I carried it I said to myself at the same time every hour: ‘No, Dmitri Fyodorovitch, you may yet not be a thief.’ Why? Because I might go next day and pay back that fifteen hundred to Katya. And only yesterday I made up my mind to tear my amulet off my neck, on my way from Fenya’s to Perhotin. I hadn’t been able till that moment to bring myself to it. And it was only when I tore it off that I became a downright thief, a thief and a dishonest man for the rest of my life. Why? Because, with that I destroyed, too, my dream of going to Katya and saying, ‘I’m a scoundrel, but not a thief!’ Do you understand now? Do you understand?”

> Russian: — Да то, что украл, вот что! О боже, вы меня ужасаете непониманием! Всё время, пока я носил эти полторы тысячи, зашитые на груди, я каждый день и каждый час говорил себе: «Ты вор, ты вор!» Да я оттого и свирепствовал в этот месяц, оттого и дрался в трактире, оттого и отца избил, что чувствовал себя вором! Я даже Алеше, брату моему, не решился и не посмел открыть про эти полторы тысячи: до того чувствовал, что подлец и мазурик! Но знайте, что пока я носил, я в то же время каждый день и каждый час мой говорил себе: «Нет, Дмитрий Федорович, ты, может быть, еще и не вор». Почему? А именно потому, что ты можешь завтра пойти и отдать эти полторы тысячи Кате. И вот вчера только я решился сорвать мою ладонку с шеи, идя от Фени к Перхотину, а до той минуты не решался, и только что сорвал, в ту же минуту стал уже окончательный и бесспорный вор, вор и бесчестный человек на всю жизнь. Почему? Потому что вместе с ладонкой и мечту мою пойти к Кате и сказать: «Я подлец, а не вор» — разорвал! Понимаете теперь, понимаете!

[¶35] “What was it made you decide to do it yesterday?” Nikolay Parfenovitch interrupted.

> Russian: — Почему же вы именно вчера вечером на это решились? — прервал было Николай Парфенович.

[¶36] “Why? It’s absurd to ask. Because I had condemned myself to die at five o’clock this morning, here, at dawn. I thought it made no difference whether I died a thief or a man of honor. But I see it’s not so, it turns out that it does make a difference. Believe me, gentlemen, what has tortured me most during this night has not been the thought that I’d killed the old servant, and that I was in danger of Siberia just when my love was being rewarded, and Heaven was open to me again. Oh, that did torture me, but not in the same way: not so much as the damned consciousness that I had torn that damned money off my breast at last and spent it, and had become a downright thief! Oh, gentlemen, I tell you again, with a bleeding heart, I have learnt a great deal this night. I have learnt that it’s not only impossible to live a scoundrel, but impossible to die a scoundrel.... No, gentlemen, one must die honest....”

> Russian: — Почему? Смешно спрашивать: потому что осудил себя на смерть, в пять часов утра, здесь на рассвете: «Ведь всё равно, подумал, умирать, подлецом или благородным!» Так вот нет же, не всё равно оказалось! Верите ли, господа, не то, не то меня мучило больше всего в эту ночь, что я старика слугу убил и что грозила Сибирь, и еще когда? — когда увенчалась любовь моя и небо открылось мне снова! О, это мучило, но не так: всё же не так, как это проклятое сознание, что я сорвал наконец с груди эти проклятые деньги и их растратил, а стало быть, теперь уже вор окончательный! О господа, повторяю вам с кровью сердца: много я узнал в эту ночь! Узнал я, что не только жить подлецом невозможно, но и умирать подлецом невозможно... Нет, господа, умирать надо честно!..

[¶37] Mitya was pale. His face had a haggard and exhausted look, in spite of his being intensely excited.

> Russian: Митя был бледен. Лицо его имело изможденный и измученный вид, несмотря на то, что он был до крайности разгорячен.

[¶38] “I am beginning to understand you, Dmitri Fyodorovitch,” the prosecutor said slowly, in a soft and almost compassionate tone. “But all this, if you’ll excuse my saying so, is a matter of nerves, in my opinion ... your overwrought nerves, that’s what it is. And why, for instance, should you not have saved yourself such misery for almost a month, by going and returning that fifteen hundred to the lady who had entrusted it to you? And why could you not have explained things to her, and in view of your position, which you describe as being so awful, why could you not have had recourse to the plan which would so naturally have occurred to one’s mind, that is, after honorably confessing your errors to her, why could you not have asked her to lend you the sum needed for your expenses, which, with her generous heart, she would certainly not have refused you in your distress, especially if it had been with some guarantee, or even on the security you offered to the merchant Samsonov, and to Madame Hohlakov? I suppose you still regard that security as of value?”

> Russian: — Я начинаю вас понимать, Дмитрий Федорович, — мягко и даже как бы сострадательно протянул прокурор, — но всё это, воля ваша, по-моему, лишь нервы... болезненные нервы ваши, вот что-с. И почему бы, например, вам, чтоб избавить себя от стольких мук, почти целого месяца, не пойти и не отдать эти полторы тысячи той особе, которая вам их доверила, и, уже объяснившись с нею, почему бы вам, ввиду вашего тогдашнего положения, столь ужасного, как вы его рисуете, не испробовать комбинацию, столь естественно представляющуюся уму, то есть после благородного признания ей в ваших ошибках, почему бы вам у ней же и не попросить потребную на ваши расходы сумму, в которой она, при великодушном сердце своем и видя ваше расстройство, уж конечно бы вам не отказала, особенно если бы под документ, или, наконец, хотя бы под такое же обеспечение, которое вы предлагали купцу Самсонову и госпоже Хохлаковой? Ведь считаете же вы даже до сих пор это обеспечение ценным?

[¶39] Mitya suddenly crimsoned.

> Russian: Митя вдруг покраснел:

[¶40] “Surely you don’t think me such an out and out scoundrel as that? You can’t be speaking in earnest?” he said, with indignation, looking the prosecutor straight in the face, and seeming unable to believe his ears.

> Russian: — Неужто же вы меня считаете даже до такой уж степени подлецом? Не может быть, чтобы вы это серьезно!.. — проговорил он с негодованием, смотря в глаза прокурору и как бы не веря, что от него слышал.

[¶41] “I assure you I’m in earnest.... Why do you imagine I’m not serious?” It was the prosecutor’s turn to be surprised.

> Russian: — Уверяю вас, что серьезно... Почему вы думаете, что несерьезно? — удивился в свою очередь и прокурор.

[¶42] “Oh, how base that would have been! Gentlemen, do you know, you are torturing me! Let me tell you everything, so be it. I’ll confess all my infernal wickedness, but to put you to shame, and you’ll be surprised yourselves at the depth of ignominy to which a medley of human passions can sink. You must know that I already had that plan myself, that plan you spoke of, just now, prosecutor! Yes, gentlemen, I, too, have had that thought in my mind all this current month, so that I was on the point of deciding to go to Katya—I was mean enough for that. But to go to her, to tell her of my treachery, and for that very treachery, to carry it out, for the expenses of that treachery, to beg for money from her, Katya (to beg, do you hear, to beg), and go straight from her to run away with the other, the rival, who hated and insulted her—to think of it! You must be mad, prosecutor!”

> Russian: — О, как это было бы подло! Господа, знаете ли вы, что вы меня мучаете! Извольте, я вам всё скажу, так и быть, я вам теперь уже во всей моей инфернальности признаюсь, но чтобы вас же устыдить, и вы сами удивитесь, до какой подлости может дойти комбинация чувств человеческих. Знайте же, что я уже имел эту комбинацию сам, вот эту самую, про которую вы сейчас говорили, прокурор! Да, господа, и у меня была эта мысль в этот проклятый месяц, так что почти уже решался идти к Кате, до того был подл! Но идти к ней, объявить ей мою измену и на эту же измену, для исполнения же этой измены, для предстоящих расходов на эту измену, у ней же, у Кати же, просить денег (просить, слышите, просить!) и тотчас от нее же убежать с другою, с ее соперницей, с ее ненавистницей и обидчицей, — помилуйте, да вы с ума сошли, прокурор!

[¶43] “Mad I am not, but I did speak in haste, without thinking ... of that feminine jealousy ... if there could be jealousy in this case, as you assert ... yes, perhaps there is something of the kind,” said the prosecutor, smiling.

> Russian: — С ума не с ума, но, конечно, я сгоряча не сообразил... насчет этой самой вот женской ревности... если тут действительно могла быть ревность, как вы утверждаете... да, пожалуй, тут есть нечто в этом роде, — усмехнулся прокурор.

[¶44] “But that would have been so infamous!” Mitya brought his fist down on the table fiercely. “That would have been filthy beyond everything! Yes, do you know that she might have given me that money, yes, and she would have given it, too; she’d have been certain to give it, to be revenged on me, she’d have given it to satisfy her vengeance, to show her contempt for me, for hers is an infernal nature, too, and she’s a woman of great wrath. I’d have taken the money, too, oh, I should have taken it; I should have taken it, and then, for the rest of my life ... oh, God! Forgive me, gentlemen, I’m making such an outcry because I’ve had that thought in my mind so lately, only the day before yesterday, that night when I was having all that bother with Lyagavy, and afterwards yesterday, all day yesterday, I remember, till that happened ...”

> Russian: — Но это была бы уж такая мерзость, — свирепо ударил Митя кулаком по столу, — это так бы воняло, что уж я и не знаю! Да знаете ли вы, что она могла бы мне дать эти деньги, да и дала бы, наверно дала бы, из отмщения мне дала бы, из наслаждения мщением, из презрения ко мне дала бы, потому что это тоже инфернальная душа и великого гнева женщина! Я-то бы деньги взял, о, взял бы, взял, и тогда всю жизнь... о боже! Простите, господа, я потому так кричу, что у меня была эта мысль еще так недавно, еще всего только третьего дня, именно когда я ночью с Лягавым возился, и потом вчера, да, и вчера, весь день вчера, я помню это, до самого этого случая...

[¶45] “Till what happened?” put in Nikolay Parfenovitch inquisitively, but Mitya did not hear it.

> Russian: — До какого случая? — ввернул было Николай Парфенович с любопытством, но Митя не расслышал.

[¶46] “I have made you an awful confession,” Mitya said gloomily in conclusion. “You must appreciate it, and what’s more, you must respect it, for if not, if that leaves your souls untouched, then you’ve simply no respect for me, gentlemen, I tell you that, and I shall die of shame at having confessed it to men like you! Oh, I shall shoot myself! Yes, I see, I see already that you don’t believe me. What, you want to write that down, too?” he cried in dismay.

> Russian: — Я сделал вам страшное признание, — мрачно заключил он. — Оцените же его, господа. Да мало того, мало оценить, не оцените, а цените его, а если нет, если и это пройдет мимо ваших душ, то тогда уже вы прямо не уважаете меня, господа, вот что я вам говорю, и я умру от стыда, что признался таким, как вы! О, я застрелюсь! Да я уже вижу, вижу, что вы мне не верите! Как, так вы и это хотите записывать? — вскричал он уже в испуге.

[¶47] “Yes, what you said just now,” said Nikolay Parfenovitch, looking at him in surprise, “that is, that up to the last hour you were still contemplating going to Katerina Ivanovna to beg that sum from her.... I assure you, that’s a very important piece of evidence for us, Dmitri Fyodorovitch, I mean for the whole case ... and particularly for you, particularly important for you.”

> Russian: — Да вот что вы сейчас сказали, — в удивлении смотрел на него Николай Парфенович, — то есть что вы до самого последнего часа всё еще располагали идти к госпоже Верховцевой просить у нее эту сумму... Уверяю вас, что это очень важное для нас показание, Дмитрий Федорович, то есть про весь этот-случай... и особенно для вас, особенно для вас важное.

[¶48] “Have mercy, gentlemen!” Mitya flung up his hands. “Don’t write that, anyway; have some shame. Here I’ve torn my heart asunder before you, and you seize the opportunity and are fingering the wounds in both halves.... Oh, my God!”

> Russian: — Помилосердуйте, господа, — всплеснул руками Митя, — хоть этого-то не пишите, постыдитесь! Ведь я, так сказать, душу мою разорвал пополам пред вами, а вы воспользовались и роетесь пальцами по разорванному месту в обеих половинах... О боже!

[¶49] In despair he hid his face in his hands.

> Russian: Он закрылся в отчаянии руками.

[¶50] “Don’t worry yourself so, Dmitri Fyodorovitch,” observed the prosecutor, “everything that is written down will be read over to you afterwards, and what you don’t agree to we’ll alter as you like. But now I’ll ask you one little question for the second time. Has no one, absolutely no one, heard from you of that money you sewed up? That, I must tell you, is almost impossible to believe.”

> Russian: — Не беспокойтесь так, Дмитрий Федорович, — заключил прокурор, — всё теперь записанное вы потом прослушаете сами и с чем не согласитесь, мы по вашим словам изменим, а теперь я вам один вопросик еще в третий раз повторю: неужто в самом деле никто, так-таки вовсе никто, не слыхал от вас об этих зашитых вами в ладонку деньгах? Это, я вам скажу, почти невозможно представить.

[¶51] “No one, no one, I told you so before, or you’ve not understood anything! Let me alone!”

> Russian: — Никто, никто, я сказал, иначе вы ничего не поняли! Оставьте меня в покое.

[¶52] “Very well, this matter is bound to be explained, and there’s plenty of time for it, but meantime, consider; we have perhaps a dozen witnesses that you yourself spread it abroad, and even shouted almost everywhere about the three thousand you’d spent here; three thousand, not fifteen hundred. And now, too, when you got hold of the money you had yesterday, you gave many people to understand that you had brought three thousand with you.”

> Russian: — Извольте-с, это дело должно объясниться и еще много к тому времени впереди, но пока рассудите: у нас, может быть, десятки свидетельств о том, что вы именно сами распространяли и даже кричали везде о трех тысячах, истраченных вами, о трех, а не о полутора, да и теперь, при появлении вчерашних денег, тоже многим успели дать знать, что денег опять привезли с собою три тысячи...

[¶53] “You’ve got not dozens, but hundreds of witnesses, two hundred witnesses, two hundred have heard it, thousands have heard it!” cried Mitya.

> Russian: — Не десятки, а сотни свидетельств у вас в руках, две сотни свидетельств, две сотни человек слышали, тысяча слышала! — воскликнул Митя.

[¶54] “Well, you see, all bear witness to it. And the word _all_ means something.”

> Russian: — Ну вот видите-с, все, все свидетельствуют. Так ведь значит же что-нибудь слово все?

[¶55] “It means nothing. I talked rot, and every one began repeating it.”

> Russian: — Ничего не значит, я соврал, а за мной и все стали врать.

[¶56] “But what need had you to ‘talk rot,’ as you call it?”

> Russian: — Да зачем же вам-то так надо было «врать», как вы изъясняетесь?

[¶57] “The devil knows. From bravado perhaps ... at having wasted so much money.... To try and forget that money I had sewn up, perhaps ... yes, that was why ... damn it ... how often will you ask me that question? Well, I told a fib, and that was the end of it, once I’d said it, I didn’t care to correct it. What does a man tell lies for sometimes?”

> Russian: — А черт знает. Из похвальбы, может быть., так., что вот так много денег прокутил... Из того, может, чтоб об этих зашитых деньгах забыть... да, это именно оттого... черт... который раз вы задаете этот вопрос? Ну, соврал, и кончено, раз соврал и уж не хотел переправлять. Из-за чего иной раз врет человек?

[¶58] “That’s very difficult to decide, Dmitri Fyodorovitch, what makes a man tell lies,” observed the prosecutor impressively. “Tell me, though, was that ‘amulet,’ as you call it, on your neck, a big thing?”

> Russian: — Это очень трудно решить, Дмитрий Федорович, из-за чего врет человек, — внушительно проговорил прокурор. — Скажите, однако, велика ли была эта, как вы называете ее, ладонка, на вашей шее?

[¶59] “No, not big.”

> Russian: — Нет, не велика.

[¶60] “How big, for instance?”

> Russian: — А какой, например, величины?

[¶61] “If you fold a hundred-rouble note in half, that would be the size.”

> Russian: — Бумажку сторублевую пополам сложить — вот и величина.

[¶62] “You’d better show us the remains of it. You must have them somewhere.”

> Russian: — А лучше бы вы нам показали лоскутки? Ведь они где-нибудь при вас.

[¶63] “Damnation, what nonsense! I don’t know where they are.”

> Russian: — Э, черт... какие глупости... я не знаю, где они.

[¶64] “But excuse me: where and when did you take it off your neck? According to your own evidence you didn’t go home.”

> Russian: — Но позвольте, однако: где же и когда вы ее сняли с шеи? Ведь вы, как сами показываете, домой не заходили?

[¶65] “When I was going from Fenya’s to Perhotin’s, on the way I tore it off my neck and took out the money.”

> Russian: — А вот как от Фени вышел и шел к Перхотину, дорогой и сорвал с шеи и вынул деньги.

[¶66] “In the dark?”

> Russian: — В темноте?

[¶67] “What should I want a light for? I did it with my fingers in one minute.”

> Russian: — Для чего тут свечка? Я это пальцем в один миг сделал.

[¶68] “Without scissors, in the street?”

> Russian: — Без ножниц, на улице?

[¶69] “In the market-place I think it was. Why scissors? It was an old rag. It was torn in a minute.”

> Russian: — На площади, кажется; зачем ножницы? Ветхая тряпка, сейчас разодралась.

[¶70] “Where did you put it afterwards?”

> Russian: — Куда же вы ее потом дели?

[¶71] “I dropped it there.”

> Russian: — Там же и бросил.

[¶72] “Where was it, exactly?”

> Russian: — Где именно?

[¶73] “In the market-place, in the market-place! The devil knows whereabouts. What do you want to know for?”

> Russian: — Да на площади же, вообще на площади! Черт ее знает где на площади. Да для чего вам это?

[¶74] “That’s extremely important, Dmitri Fyodorovitch. It would be material evidence in your favor. How is it you don’t understand that? Who helped you to sew it up a month ago?”

> Russian: — Это чрезвычайно важно, Дмитрий Федорович: вещественные доказательства в вашу же пользу, и как это вы не хотите понять? Кто же вам помогал зашивать месяц назад?

[¶75] “No one helped me. I did it myself.”

> Russian: — Никто не помогал, сам зашил.

[¶76] “Can you sew?”

> Russian: — Вы умеете шить?

[¶77] “A soldier has to know how to sew. No knowledge was needed to do that.”

> Russian: — Солдат должен уметь шить, а тут и уменья никакого не надо.

[¶78] “Where did you get the material, that is, the rag in which you sewed the money?”

> Russian: — Где же вы взяли материал, то есть эту тряпку, в которую зашили?

[¶79] “Are you laughing at me?”

> Russian: — Неужто вы не смеетесь?

[¶80] “Not at all. And we are in no mood for laughing, Dmitri Fyodorovitch.”

> Russian: — Отнюдь нет, и нам вовсе не до смеха, Дмитрий Федорович.

[¶81] “I don’t know where I got the rag from—somewhere, I suppose.”

> Russian: — Не помню, где взял тряпку, где-нибудь взял.

[¶82] “I should have thought you couldn’t have forgotten it?”

> Russian: — Как бы, кажется, этого-то уж не запомнить?

[¶83] “Upon my word, I don’t remember. I might have torn a bit off my linen.”

> Russian: — Да ей-богу же не помню, может, что-нибудь разодрал из белья.

[¶84] “That’s very interesting. We might find in your lodgings to-morrow the shirt or whatever it is from which you tore the rag. What sort of rag was it, cloth or linen?”

> Russian: — Это очень интересно: в вашей квартире могла бы завтра отыскаться эта вещь, рубашка, может быть, от которой вы оторвали кусок. Из чего эта тряпка была: из холста, из полотна?

[¶85] “Goodness only knows what it was. Wait a bit.... I believe I didn’t tear it off anything. It was a bit of calico.... I believe I sewed it up in a cap of my landlady’s.”

> Russian: — Черт ее знает из чего. Постойте... Я, кажется, ни от чего не отрывал. Она была коленкоровая... Я, кажется, в хозяйкин чепчик зашил.

[¶86] “In your landlady’s cap?”

> Russian: — В хозяйкин чепчик?

[¶87] “Yes. I took it from her.”

> Russian: — Да, я у ней утащил.

[¶88] “How did you get it?”

> Russian: — Как это утащили?

[¶89] “You see, I remember once taking a cap for a rag, perhaps to wipe my pen on. I took it without asking, because it was a worthless rag. I tore it up, and I took the notes and sewed them up in it. I believe it was in that very rag I sewed them. An old piece of calico, washed a thousand times.”

> Russian: — Видите, я действительно, помнится, как-то утащил один чепчик на тряпки, а может, перо обтирать. Взял тихонько, потому никуда не годная тряпка, лоскутки у меня валялись, а тут эти полторы тысячи, я взял и зашил... Кажется, именно в эти тряпки зашил. Старая коленкоровая дрянь, тысячу раз мытая.

[¶90] “And you remember that for certain now?”

> Russian: — И вы это твердо уже помните?

[¶91] “I don’t know whether for certain. I think it was in the cap. But, hang it, what does it matter?”

> Russian: — Не знаю, твердо ли. Кажется, в чепчик. Ну да наплевать!

[¶92] “In that case your landlady will remember that the thing was lost?”

> Russian: — В таком случае ваша хозяйка могла бы по крайней мере припомнить, что у нее пропала эта вещь?

[¶93] “No, she won’t, she didn’t miss it. It was an old rag, I tell you, an old rag not worth a farthing.”

> Russian: — Вовсе нет. она и не хватилась. Старая тряпка, говорю вам, старая тряпка, гроша не стоит.

[¶94] “And where did you get the needle and thread?”

> Russian: — А иголку откуда взяли, нитки?

[¶95] “I’ll stop now. I won’t say any more. Enough of it!” said Mitya, losing his temper at last.

> Russian: — Я прекращаю, больше не хочу. Довольно! — рассердился наконец Митя.

[¶96] “It’s strange that you should have so completely forgotten where you threw the pieces in the market-place.”

> Russian: — И странно опять-таки, что вы так совсем уж забыли, в каком именно месте бросили на площади эту... ладонку.

[¶97] “Give orders for the market-place to be swept to-morrow, and perhaps you’ll find it,” said Mitya, sneering. “Enough, gentlemen, enough!” he decided, in an exhausted voice. “I see you don’t believe me! Not for a moment! It’s my fault, not yours. I ought not to have been so ready. Why, why did I degrade myself by confessing my secret to you? It’s a joke to you. I see that from your eyes. You led me on to it, prosecutor? Sing a hymn of triumph if you can.... Damn you, you torturers!”

> Russian: — Да велите завтра площадь выместь, может, найдете, — усмехнулся Митя. — Довольно, господа, довольно, — измученным голосом порешил он. — Вижу ясно: вы мне не поверили! Ни в чем и ни на грош! Вина моя, а не ваша, не надо было соваться. Зачем, зачем я омерзил себя признанием в тайне моей! А вам это смех, я по глазам вашим вижу. Это вы меня, прокурор, довели! Пойте себе гимн, если можете... Будьте вы прокляты, истязатели!

[¶98] He bent his head, and hid his face in his hands. The lawyers were silent. A minute later he raised his head and looked at them almost vacantly. His face now expressed complete, hopeless despair, and he sat mute and passive as though hardly conscious of what was happening. In the meantime they had to finish what they were about. They had immediately to begin examining the witnesses. It was by now eight o’clock in the morning. The lights had been extinguished long ago. Mihail Makarovitch and Kalganov, who had been continually in and out of the room all the while the interrogation had been going on, had now both gone out again. The lawyers, too, looked very tired. It was a wretched morning, the whole sky was overcast, and the rain streamed down in bucketfuls. Mitya gazed blankly out of the window.

> Russian: Он склонился головой и закрыл лицо руками. Прокурор и следователь молчали. Через минуту он поднял голову и как-то без мысли поглядел на них. Лицо его выражало уже совершившееся, уже безвозвратное отчаяние, и он как-то тихо замолк, сидел и как будто себя не помнил. Между тем надо было оканчивать дело: следовало неотложно перейти к допросу свидетелей. Было уже часов восемь утра. Свечи давно уже как потушили. Михаил Макарович и Калганов, всё время допроса входившие и уходившие из комнаты, на этот раз оба опять вышли Прокурор и следователь имели тоже чрезвычайно усталый вид. Наставшее утро было ненастное, всё небо затянулось облаками, и дождь лил как из ведра. Митя без мысли смотрел на окна.

[¶99] “May I look out of the window?” he asked Nikolay Parfenovitch, suddenly.

> Russian: — А можно мне в окно поглядеть? — спросил он вдруг Николая Парфеновича.

[¶100] “Oh, as much as you like,” the latter replied.

> Russian: — О, сколько вам угодно, — ответил тот.

[¶101] Mitya got up and went to the window.... The rain lashed against its little greenish panes. He could see the muddy road just below the house, and farther away, in the rain and mist, a row of poor, black, dismal huts, looking even blacker and poorer in the rain. Mitya thought of “Phœbus the golden-haired,” and how he had meant to shoot himself at his first ray. “Perhaps it would be even better on a morning like this,” he thought with a smile, and suddenly, flinging his hand downwards, he turned to his “torturers.”

> Russian: Митя встал и подошел к окну. Дождь так и сек в маленькие зеленоватые стекла окошек. Виднелась прямо под окном грязная дорога, а там дальше, в дождливой мгле, черные, бедные, неприглядные ряды изб, еще более казалось, почерневших и победневших от дождя. Митя вспомнил про «Феба златокудрого» и как он хотел застрелиться с первым лучом его. «Пожалуй, в такое утро было бы и лучше», — усмехнулся он и вдруг, махнув сверху вниз рукой, повернулся к «истязателям»

[¶102] “Gentlemen,” he cried, “I see that I am lost! But she? Tell me about her, I beseech you. Surely she need not be ruined with me? She’s innocent, you know, she was out of her mind when she cried last night ‘It’s all my fault!’ She’s done nothing, nothing! I’ve been grieving over her all night as I sat with you.... Can’t you, won’t you tell me what you are going to do with her now?”

> Russian: — Господа! — воскликнул он, — я ведь вижу, что я пропал. Но она? Скажите мне про нее, умоляю вас, неужели и она пропадет со мной? Ведь она невинна, ведь она вчера кричала не в уме, что «во всем виновата» Она ни в чем, ни в чем не виновата! Я всю ночь скорбел, с вами сидя... Нельзя ли, не можете ли мне сказать: что вы с нею теперь сделаете?

[¶103] “You can set your mind quite at rest on that score, Dmitri Fyodorovitch,” the prosecutor answered at once, with evident alacrity. “We have, so far, no grounds for interfering with the lady in whom you are so interested. I trust that it may be the same in the later development of the case.... On the contrary, we’ll do everything that lies in our power in that matter. Set your mind completely at rest.”

> Russian: — Решительно успокойтесь на этот счет, Дмитрий Федорович, — тотчас же и с видимою поспешностью ответил прокурор, — мы не имеем пока никаких значительных мотивов хоть в чем-нибудь обеспокоить особу, которою вы так интересуетесь. В дальнейшем ходе дела, надеюсь, окажется то же... Напротив, сделаем в этом смысле всё, что только можно с нашей стороны. Будьте совершенно спокойны.

[¶104] “Gentlemen, I thank you. I knew that you were honest, straight-forward people in spite of everything. You’ve taken a load off my heart.... Well, what are we to do now? I’m ready.”

> Russian: — Господа, благодарю вас, я ведь так и знал, что вы все-таки же честные и справедливые люди, несмотря ни на что. Вы сняли бремя с души... Ну, что же мы теперь будем делать? Я готов.

[¶105] “Well, we ought to make haste. We must pass to examining the witnesses without delay. That must be done in your presence and therefore—”

> Russian: — Да вот-с, поспешить бы надо. Нужно неотложно перейти к допросу свидетелей. Всё это должно произойти непременно в вашем присутствии, а потому...

[¶106] “Shouldn’t we have some tea first?” interposed Nikolay Parfenovitch, “I think we’ve deserved it!”

> Russian: — А не выпить ли сперва чайку? — перебил Николай Парфенович, — ведь уж, кажется, заслужили!

[¶107] They decided that if tea were ready downstairs (Mihail Makarovitch had, no doubt, gone down to get some) they would have a glass and then “go on and on,” putting off their proper breakfast until a more favorable opportunity. Tea really was ready below, and was soon brought up. Mitya at first refused the glass that Nikolay Parfenovitch politely offered him, but afterwards he asked for it himself and drank it greedily. He looked surprisingly exhausted. It might have been supposed from his Herculean strength that one night of carousing, even accompanied by the most violent emotions, could have had little effect on him. But he felt that he could hardly hold his head up, and from time to time all the objects about him seemed heaving and dancing before his eyes. “A little more and I shall begin raving,” he said to himself.

> Russian: Порешили, что если есть готовый чай внизу (ввиду того, что Михаил Макарович наверно ушел «почаевать»), то выпить по стаканчику и затем «продолжать и продолжать». Настоящий же чай и «закусочку» отложить до более свободного часа. Чай действительно нашелся внизу, и его вскорости доставили наверх. Митя сначала отказался от стакана, который ему любезно предложил Николай Парфенович, но потом сам попросил и выпил с жадностью. Вообще же имел какой-то даже удивительно измученный вид. Казалось бы, при его богатырских силах, что могла значить одна ночь кутежа и хотя бы самых сильных притом ощущений? Но он сам чувствовал, что едва сидит, а по временам так все предметы начинали как бы ходить и вертеться у него пред глазами. «Еще немного, и, пожалуй, бредить начну», — подумал он про себя.