---
title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Братья Карамазовы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 62 of 97
url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/62/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 62. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/62/"
---

# The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский

If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English.

> English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 62. Book IX · VIII. The Evidence Of The Witnesses. The Babe · Показание свидетелей. Дитё

Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/62/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/62/#p-N

[¶0] The examination of the witnesses began. But we will not continue our story in such detail as before. And so we will not dwell on how Nikolay Parfenovitch impressed on every witness called that he must give his evidence in accordance with truth and conscience, and that he would afterwards have to repeat his evidence on oath, how every witness was called upon to sign the protocol of his evidence, and so on. We will only note that the point principally insisted upon in the examination was the question of the three thousand roubles, that is, was the sum spent here, at Mokroe, by Mitya on the first occasion, a month before, three thousand or fifteen hundred? And again had he spent three thousand or fifteen hundred yesterday? Alas, all the evidence given by every one turned out to be against Mitya. There was not one in his favor, and some witnesses introduced new, almost crushing facts, in contradiction of his, Mitya’s, story.

> Russian: Допрос свидетелей начался. Но мы уже не станем продолжать наш рассказ в такой подробности, в какой вели его до сих пор. А потому и опустим о том, как Николай Парфенович внушал каждому призываемому свидетелю, что тот должен показывать по правде и совести и что впоследствии должен будет повторить это показание свое под присягой. Как, наконец, от каждого свидетеля требовалось, чтоб он подписал протокол своих показаний, и проч., и проч. Отметим лишь одно, что главнейший пункт, на который обращалось всё внимание допрашивавших, преимущественно был всё тот же самый вопрос о трех тысячах, то есть было ли их три или полторы в первый раз, то есть в первый кутеж Дмитрия Федоровича здесь в Мокром, месяц назад, и было ли их три или полторы тысячи вчера, во второй кутеж Дмитрия Федоровича. Увы, все свидетельства, все до единого, оказались против Мити, и ни одного в его пользу, а иные из свидетельств так даже внесли новые, почти ошеломляющие факты в опровержение показаний его.

[¶1] The first witness examined was Trifon Borissovitch. He was not in the least abashed as he stood before the lawyers. He had, on the contrary, an air of stern and severe indignation with the accused, which gave him an appearance of truthfulness and personal dignity. He spoke little, and with reserve, waited to be questioned, answered precisely and deliberately. Firmly and unhesitatingly he bore witness that the sum spent a month before could not have been less than three thousand, that all the peasants about here would testify that they had heard the sum of three thousand mentioned by Dmitri Fyodorovitch himself. “What a lot of money he flung away on the gypsy girls alone! He wasted a thousand, I daresay, on them alone.”

> Russian: Первым спрошенным был Трифон Борисыч. Он предстал пред допрашивающими без малейшего страха, напротив, с видом строгого и сурового негодования против обвиняемого и тем несомненно придал себе вид чрезвычайной правдивости и собственного достоинства. Говорил мало, сдержанно, ждал вопросов, отвечал точно и обдуманно. Твердо и не обинуясь показал, что месяц назад не могло быть истрачено менее трех тысяч, что здесь все мужики покажут, что слышали о трех тысячах от самого «Митрий Федорыча»: «Одним цыганкам сколько денег перебросали. Им одним небось за тысячу перевалило».

[¶2] “I don’t believe I gave them five hundred,” was Mitya’s gloomy comment on this. “It’s a pity I didn’t count the money at the time, but I was drunk....”

> Russian: — И пятисот, может, не дал, — мрачно заметил на это Митя, — вот только не считал тогда, пьян был, а жаль.

[¶3] Mitya was sitting sideways with his back to the curtains. He listened gloomily, with a melancholy and exhausted air, as though he would say: “Oh, say what you like. It makes no difference now.”

> Russian: Митя сидел на этот раз сбоку, спиной к занавескам слушал мрачно, имел вид грустный и усталый, как бы говоривший: «Э, показывайте что хотите, теперь всё равно!»

[¶4] “More than a thousand went on them, Dmitri Fyodorovitch,” retorted Trifon Borissovitch firmly. “You flung it about at random and they picked it up. They were a rascally, thievish lot, horse-stealers, they’ve been driven away from here, or maybe they’d bear witness themselves how much they got from you. I saw the sum in your hands, myself—count it I didn’t, you didn’t let me, that’s true enough—but by the look of it I should say it was far more than fifteen hundred ... fifteen hundred, indeed! We’ve seen money too. We can judge of amounts....”

> Russian: — Больше тысячи пошло на них, Митрий Федорович, — твердо опроверг Трифон Борисович, — бросали зря, а они подымали. Народ-то ведь этот вор и мошенник, конокрады они, угнали их отселева, а то они сами, может, показали бы, скольким от вас поживились. Сам я в руках у вас тогда сумму видел — считать не считал, вы мне не давали, это справедливо, а на глаз, помню, многим больше было, чем полторы тысячи... Куды полторы! Видывали и мы деньги, могим судить...

[¶5] As for the sum spent yesterday he asserted that Dmitri Fyodorovitch had told him, as soon as he arrived, that he had brought three thousand with him.

> Russian: Насчет вчерашней же суммы Трифон Борисович прямо показал, что Дмитрий Федорович сам ему, только что встал с лошадей, объявил, что привез три тысячи.

[¶6] “Come now, is that so, Trifon Borissovitch?” replied Mitya. “Surely I didn’t declare so positively that I’d brought three thousand?”

> Russian: — Полно, так ли, Трифон Борисыч,— возразил было Митя, — неужто так-таки положительно объявил, что привез три тысячи?

[¶7] “You did say so, Dmitri Fyodorovitch. You said it before Andrey. Andrey himself is still here. Send for him. And in the hall, when you were treating the chorus, you shouted straight out that you would leave your sixth thousand here—that is with what you spent before, we must understand. Stepan and Semyon heard it, and Pyotr Fomitch Kalganov, too, was standing beside you at the time. Maybe he’d remember it....”

> Russian: — Говорили, Митрий Федорович. При Андрее говорили. Вот он тут сам Андрей, еще не уехал, призовите его. А там в зале, когда хор потчевали, так прямо закричали, что шестую тысячу здесь оставляете, — с прежними то есть, оно так понимать надо. Степан да Семен слышали, да Петр Фомич Калганов с вами тогда рядом стоял, может, и они тоже запомнили...

[¶8] The evidence as to the “sixth” thousand made an extraordinary impression on the two lawyers. They were delighted with this new mode of reckoning; three and three made six, three thousand then and three now made six, that was clear.

> Russian: Показание о шестой тысяче принято было с необыкновенным впечатлением допрашивающими. Понравилась новая редакция: три да три, значит, шесть, стало быть, три тысячи тогда да три тысячи теперь, вот они и все шесть, выходило ясно.

[¶9] They questioned all the peasants suggested by Trifon Borissovitch, Stepan and Semyon, the driver Andrey, and Kalganov. The peasants and the driver unhesitatingly confirmed Trifon Borissovitch’s evidence. They noted down, with particular care, Andrey’s account of the conversation he had had with Mitya on the road: “‘Where,’ says he, ‘am I, Dmitri Fyodorovitch, going, to heaven or to hell, and shall I be forgiven in the next world or not?’”

> Russian: Опросили всех указанных Трифоном Борисовичем мужиков, Степана и Семена, ямщика Андрея и Петра Фомича Калганова. Мужики и ямщик не обинуясь подтвердили показание Трифона Борисыча. Кроме того, особенно записали, со слов Андрея, о разговоре его с Митей дорогой насчет того, «куда, дескать, я, Дмитрий Федорович, попаду: на небо аль в ад, и простят ли мне на том свете аль нет?»

[¶10] The psychological Ippolit Kirillovitch heard this with a subtle smile, and ended by recommending that these remarks as to where Dmitri Fyodorovitch would go should be “included in the case.”

> Russian: «Психолог» Ипполит Кириллович выслушал всё это с тонкою улыбкой и кончил тем, что и это показание о том, куда Дмитрий Федорович попадет, порекомендовал «приобщить к делу».

[¶11] Kalganov, when called, came in reluctantly, frowning and ill-humored, and he spoke to the lawyers as though he had never met them before in his life, though they were acquaintances whom he had been meeting every day for a long time past. He began by saying that “he knew nothing about it and didn’t want to.” But it appeared that he had heard of the “sixth” thousand, and he admitted that he had been standing close by at the moment. As far as he could see he “didn’t know” how much money Mitya had in his hands. He affirmed that the Poles had cheated at cards. In reply to reiterated questions he stated that, after the Poles had been turned out, Mitya’s position with Agrafena Alexandrovna had certainly improved, and that she had said that she loved him. He spoke of Agrafena Alexandrovna with reserve and respect, as though she had been a lady of the best society, and did not once allow himself to call her Grushenka. In spite of the young man’s obvious repugnance at giving evidence, Ippolit Kirillovitch examined him at great length, and only from him learnt all the details of what made up Mitya’s “romance,” so to say, on that night. Mitya did not once pull Kalganov up. At last they let the young man go, and he left the room with unconcealed indignation.

> Russian: Спрошенный Калганов вошел нехотя, хмурый, капризный, и разговаривал с прокурором и с Николаем Парфеновичем так, как бы в первый раз увидел их в жизни, тогда как был давний и ежедневный их знакомый. Он начал с того, что «ничего этого не знает и знать не хочет». Но о шестой тысяче, оказалось, слышал и он, признался, что в ту минуту подле стоял. На его взгляд, денег было у Мити в руках «не знаю сколько». Насчет того, что поляки в картах передернули, показал утвердительно. Объяснил тоже, на повторенные расспросы, что по изгнании поляков действительно дела Мити у Аграфены Александровны поправились и что она сама сказала, что его любит. Об Аграфене Александровне изъяснялся сдержанно и почтительно, как будто она была самого лучшего общества барыня, и даже ни разу не позволил себе назвать ее «Грушенькой». Несмотря на видимое отвращение молодого человека показывать, Ипполит Кириллович расспрашивал его долго и лишь от него узнал все подробности того, что составляло, так сказать, «роман» Мити в эту ночь. Митя ни разу не остановил Калганова. Наконец юношу отпустили, и он удалился с нескрываемым негодованием.

[¶12] The Poles, too, were examined. Though they had gone to bed in their room, they had not slept all night, and on the arrival of the police officers they hastily dressed and got ready, realizing that they would certainly be sent for. They gave their evidence with dignity, though not without some uneasiness. The little Pole turned out to be a retired official of the twelfth class, who had served in Siberia as a veterinary surgeon. His name was Mussyalovitch. Pan Vrublevsky turned out to be an uncertificated dentist. Although Nikolay Parfenovitch asked them questions on entering the room they both addressed their answers to Mihail Makarovitch, who was standing on one side, taking him in their ignorance for the most important person and in command, and addressed him at every word as “Pan Colonel.” Only after several reproofs from Mihail Makarovitch himself, they grasped that they had to address their answers to Nikolay Parfenovitch only. It turned out that they could speak Russian quite correctly except for their accent in some words. Of his relations with Grushenka, past and present, Pan Mussyalovitch spoke proudly and warmly, so that Mitya was roused at once and declared that he would not allow the “scoundrel” to speak like that in his presence! Pan Mussyalovitch at once called attention to the word “scoundrel” and begged that it should be put down in the protocol. Mitya fumed with rage.

> Russian: Допросили и поляков. Они в своей комнатке хоть и легли было спать, но во всю ночь не заснули, а с прибытием властей поскорей оделись и прибрались, сами понимая, что их непременно потребуют. Явились они с достоинством, хотя и не без некоторого страху. Главный, то есть маленький пан, оказался чиновником двенадцатого класса в отставке, служил в Сибири ветеринаром, по фамилии же был пан Муссялович. Пан же Врублевский оказался вольнопрактикующим дантистом, по-русски зубным врачом. Оба они как вошли в комнату, так тотчас же, несмотря на вопросы Николая Парфеновича, стали обращаться с ответами к стоявшему в стороне Михаилу Макаровичу, принимая его, по неведению, за главный чин и начальствующее здесь лицо и называя его с каждым словом: «пане пулковнику». И только после нескольких разов и наставления самого Михаила Макаровича догадались, что надобно обращаться с ответами лишь к Николаю Парфеновичу. Оказалось, что по-русски они умели даже весьма и весьма правильно говорить, кроме разве выговора иных слов. Об отношениях своих к Грушеньке, прежних и теперешних, пан Муссялович стал было заявлять горячо и гордо, так что Митя сразу вышел из себя и закричал, что не позволит «подлецу» при себе так говорить. Пан Муссялович тотчас же обратил внимание на слово «подлец» и попросил внести в протокол. Митя закипел от ярости.

[¶13] “He’s a scoundrel! A scoundrel! You can put that down. And put down, too, that, in spite of the protocol I still declare that he’s a scoundrel!” he cried.

> Russian: — И подлец, подлец! Внесите это и внесите тоже, что, несмотря на протокол, я все-таки кричу, что подлец! — прокричал он.

[¶14] Though Nikolay Parfenovitch did insert this in the protocol, he showed the most praiseworthy tact and management. After sternly reprimanding Mitya, he cut short all further inquiry into the romantic aspect of the case, and hastened to pass to what was essential. One piece of evidence given by the Poles roused special interest in the lawyers: that was how, in that very room, Mitya had tried to buy off Pan Mussyalovitch, and had offered him three thousand roubles to resign his claims, seven hundred roubles down, and the remaining two thousand three hundred “to be paid next day in the town.” He had sworn at the time that he had not the whole sum with him at Mokroe, but that his money was in the town. Mitya observed hotly that he had not said that he would be sure to pay him the remainder next day in the town. But Pan Vrublevsky confirmed the statement, and Mitya, after thinking for a moment admitted, frowning, that it must have been as the Poles stated, that he had been excited at the time, and might indeed have said so.

> Russian: Николай Парфенович хоть и внес в протокол, но проявил при сем неприятном случае самую похвальную деловитость и умение распорядиться: после строгого внушения Мите он сам тотчас же прекратил все дальнейшие расспросы касательно романической стороны дела и поскорее перешел к существенному. В существенном же явилось одно показание панов, возбудившее необыкновенное любопытство следователей: это именно о том, как подкупал Митя, в той комнатке, пана Муссяловича и предлагал ему три тысячи отступного с тем, что семьсот рублей в руки, а остальные две тысячи триста «завтра же утром в городе», причем клялся честным словом, объявляя, что здесь, в Мокром, с ним и нет пока таких денег, а что деньги в городе. Митя заметил было сгоряча, что не говорил, что наверно отдаст завтра в городе, но пан Врублевский подтвердил показание, да и сам Митя, подумав с минуту, нахмуренно согласился, что, должно быть, так и было, как паны говорят, что он был тогда разгорячен, а потому действительно мог так сказать.

[¶15] The prosecutor positively pounced on this piece of evidence. It seemed to establish for the prosecution (and they did, in fact, base this deduction on it) that half, or a part of, the three thousand that had come into Mitya’s hands might really have been left somewhere hidden in the town, or even, perhaps, somewhere here, in Mokroe. This would explain the circumstance, so baffling for the prosecution, that only eight hundred roubles were to be found in Mitya’s hands. This circumstance had been the one piece of evidence which, insignificant as it was, had hitherto told, to some extent, in Mitya’s favor. Now this one piece of evidence in his favor had broken down. In answer to the prosecutor’s inquiry, where he would have got the remaining two thousand three hundred roubles, since he himself had denied having more than fifteen hundred, Mitya confidently replied that he had meant to offer the “little chap,” not money, but a formal deed of conveyance of his rights to the village of Tchermashnya, those rights which he had already offered to Samsonov and Madame Hohlakov. The prosecutor positively smiled at the “innocence of this subterfuge.”

> Russian: Прокурор так и впился в показание: оказывалось для следствия ясным (как и впрямь потом вывели), что половина или часть трех тысяч, доставшихся в руки Мите, действительно могла оставаться где-нибудь припрятанною в городе, а пожалуй так даже где-нибудь и тут в Мокром, так что выяснялось таким образом и то щекотливое для следствия обстоятельство, что у Мити нашли в руках всего только восемьсот рублей — обстоятельство, бывшее до сих пор хотя единственным и довольно ничтожным, но всё же некоторым свидетельством в пользу Мити. Теперь же и это единственное свидетельство в его пользу разрушалось. На вопрос прокурора: где же бы он взял остальные две тысячи триста, чтоб отдать завтра пану, коли сам утверждает, что у него было всего только полторы тысячи, а между тем заверял пана своим честным словом, Митя твердо ответил, что хотел предложить «полячишке» назавтра не деньги, а формальный акт на права свои по имению Чермашне, те самые права, которые предлагал Самсонову и Хохлаковой. Прокурор даже усмехнулся «невинности выверта».

[¶16] “And you imagine he would have accepted such a deed as a substitute for two thousand three hundred roubles in cash?”

> Russian: — И вы думаете, что он бы согласился взять эти «права» вместо наличных двух тысяч трехсот рублей?

[¶17] “He certainly would have accepted it,” Mitya declared warmly. “Why, look here, he might have grabbed not two thousand, but four or six, for it. He would have put his lawyers, Poles and Jews, on to the job, and might have got, not three thousand, but the whole property out of the old man.”

> Russian: — Непременно согласился бы, — горячо отрезал Митя. — Помилуйте, да тут не только две, тут четыре, тут шесть даже тысяч он мог бы на этом тяпнуть! Он бы тотчас набрал своих адвокатишек, полячков да жидков, и не то что три тысячи, а всю бы Чермашню от старика оттягали.

[¶18] The evidence of Pan Mussyalovitch was, of course, entered in the protocol in the fullest detail. Then they let the Poles go. The incident of the cheating at cards was hardly touched upon. Nikolay Parfenovitch was too well pleased with them, as it was, and did not want to worry them with trifles, moreover, it was nothing but a foolish, drunken quarrel over cards. There had been drinking and disorder enough, that night.... So the two hundred roubles remained in the pockets of the Poles.

> Russian: Разумеется, показание пана Муссяловича внесли в протокол в самой полной подробности. На том панов и отпустили. О факте же передержки в картах почти и не упомянули; Николай Парфенович им слишком был и без того благодарен и пустяками не хотел беспокоить, тем более что всё это пустая ссора в пьяном виде за картами и более ничего. Мало ли было кутежа и безобразий в ту ночь... Так что деньги, двести рублей, так и остались у панов в кармане.

[¶19] Then old Maximov was summoned. He came in timidly, approached with little steps, looking very disheveled and depressed. He had, all this time, taken refuge below with Grushenka, sitting dumbly beside her, and “now and then he’d begin blubbering over her and wiping his eyes with a blue check handkerchief,” as Mihail Makarovitch described afterwards. So that she herself began trying to pacify and comfort him. The old man at once confessed that he had done wrong, that he had borrowed “ten roubles in my poverty,” from Dmitri Fyodorovitch, and that he was ready to pay it back. To Nikolay Parfenovitch’s direct question, had he noticed how much money Dmitri Fyodorovitch held in his hand, as he must have been able to see the sum better than any one when he took the note from him, Maximov, in the most positive manner, declared that there was twenty thousand.

> Russian: Призвали затем старичка Максимова. Он явился робея, подошел мелкими шажками, вид имел растрепанный и очень грустный. Всё время он ютился там внизу подле Грушеньки, сидел с нею молча и «нет-нет да и начнет над нею хныкать, а глаза утирает синим клетчатым платочком», как рассказывал потом Михаил Макарович. Так что она сама уже унимала и утешала его. Старичок тотчас же и со слезами признался, что виноват, что взял у Дмитрия Федоровича взаймы «десять рублей-с, по моей бедности-с» и что готов возвратить... На прямой вопрос Николая Парфеновича: не заметил ли он, сколько же именно денег было в руках у Дмитрия Федоровича, так как он ближе всех мог видеть у него в руках деньги, когда получал от него взаймы, — Максимов самым решительным образом ответил, что денег было «двадцать тысяч-с».

[¶20] “Have you ever seen so much as twenty thousand before, then?” inquired Nikolay Parfenovitch, with a smile.

> Russian: — А вы видели когда-нибудь двадцать тысяч где-нибудь прежде? — спросил, улыбнувшись, Николай Парфенович.

[¶21] “To be sure I have, not twenty, but seven, when my wife mortgaged my little property. She’d only let me look at it from a distance, boasting of it to me. It was a very thick bundle, all rainbow-colored notes. And Dmitri Fyodorovitch’s were all rainbow-colored....”

> Russian: — Как же-с, видел-с, только не двадцать-с, а семь-с, когда супруга моя деревеньку мою заложила. Дала мне только издали поглядеть, похвалилась предо мной. Очень крупная была пачка-с, всё радужные. И у Дмитрия Федоровича были всё радужные...

[¶22] He was not kept long. At last it was Grushenka’s turn. Nikolay Parfenovitch was obviously apprehensive of the effect her appearance might have on Mitya, and he muttered a few words of admonition to him, but Mitya bowed his head in silence, giving him to understand “that he would not make a scene.” Mihail Makarovitch himself led Grushenka in. She entered with a stern and gloomy face, that looked almost composed and sat down quietly on the chair offered her by Nikolay Parfenovitch. She was very pale, she seemed to be cold, and wrapped herself closely in her magnificent black shawl. She was suffering from a slight feverish chill—the first symptom of the long illness which followed that night. Her grave air, her direct earnest look and quiet manner made a very favorable impression on every one. Nikolay Parfenovitch was even a little bit “fascinated.” He admitted himself, when talking about it afterwards, that only then had he seen “how handsome the woman was,” for, though he had seen her several times before, he had always looked upon her as something of a “provincial hetaira.” “She has the manners of the best society,” he said enthusiastically, gossiping about her in a circle of ladies. But this was received with positive indignation by the ladies, who immediately called him a “naughty man,” to his great satisfaction.

> Russian: Его скоро отпустили. Наконец дошла очередь и до Грушеньки. Следователи, видимо, опасались того впечатления, которое могло произвести ее появление на Дмитрия Федоровича, и Николай Парфенович пробормотал даже несколько слов ему в увещание, но Митя, в ответ ему, молча склонил голову, давая тем знать, что «беспорядка не произойдет». Ввел Грушеньку сам Михаил Макарович. Она вошла со строгим и угрюмым лицом, с виду почти спокойным, и тихо села на указанный ей стул напротив Николая Парфеновича. Была она очень бледна, казалось, что ей холодно, и она плотно закутывалась в свою прекрасную черную шаль. Действительно, с ней начинался тогда легкий лихорадочный озноб — начало длинной болезни, которую она потом с этой ночи перенесла. Строгий вид ее, прямой и серьезный взгляд и спокойная манера произвели весьма благоприятное впечатление на всех. Николай Парфенович даже сразу несколько «увлекся». Он признавался сам, рассказывая кое-где потом, что только с этого разу постиг, как эта женщина «хороша собой», а прежде хоть и видывал ее, но всегда считал чем-то вроде «уездной гетеры». «У ней манеры как у самого высшего общества», — восторженно сболтнул он как-то в одном дамском кружке. Но его выслушали с самым полным негодованием и тотчас назвали за это «шалуном», чем он и остался очень доволен.

[¶23] As she entered the room, Grushenka only glanced for an instant at Mitya, who looked at her uneasily. But her face reassured him at once. After the first inevitable inquiries and warnings, Nikolay Parfenovitch asked her, hesitating a little, but preserving the most courteous manner, on what terms she was with the retired lieutenant, Dmitri Fyodorovitch Karamazov. To this Grushenka firmly and quietly replied:

> Russian: Входя в комнату, Грушенька лишь как бы мельком глянула на Митю, в свою очередь с беспокойством на нее поглядевшего, но вид ее в ту же минуту и его успокоил. После первых необходимых вопросов и увещаний Николай Парфенович, хоть и несколько запинаясь, но сохраняя самый вежливый, однако же, вид, спросил ее: «В каких отношениях состояла она к отставному поручику Дмитрию Федоровичу Карамазову?» На что Грушенька тихо и твердо произнесла:

[¶24] “He was an acquaintance. He came to see me as an acquaintance during the last month.” To further inquisitive questions she answered plainly and with complete frankness, that, though “at times” she had thought him attractive, she had not loved him, but had won his heart as well as his old father’s “in my nasty spite,” that she had seen that Mitya was very jealous of Fyodor Pavlovitch and every one else; but that had only amused her. She had never meant to go to Fyodor Pavlovitch, she had simply been laughing at him. “I had no thoughts for either of them all this last month. I was expecting another man who had wronged me. But I think,” she said in conclusion, “that there’s no need for you to inquire about that, nor for me to answer you, for that’s my own affair.”

> Russian: — Знакомый мой был, как знакомого его в последний месяц принимала. На дальнейшие любопытствующие вопросы прямо и с полною откровенностью заявила, что хотя он ей «часами» и нравился, но что она не любила его, но завлекала из «гнусной злобы моей», равно как и того «старичка», видела, что Митя ее очень ревновал к Федору Павловичу и ко всем, но тем лишь тешилась. К Федору же Павловичу совсем никогда не хотела идти, а только смеялась над ним. «В тот весь месяц не до них мне обоих было; я ждала другого человека, предо мной виновного... Только, думаю, — заключила она, — что вам нечего об этом любопытствовать, а мне нечего вам отвечать, потому что это особливое мое дело».

[¶25] Nikolay Parfenovitch immediately acted upon this hint. He again dismissed the “romantic” aspect of the case and passed to the serious one, that is, to the question of most importance, concerning the three thousand roubles. Grushenka confirmed the statement that three thousand roubles had certainly been spent on the first carousal at Mokroe, and, though she had not counted the money herself, she had heard that it was three thousand from Dmitri Fyodorovitch’s own lips.

> Russian: Так немедленно и поступил Николай Парфенович: на «романических» пунктах он опять перестал настаивать, а прямо перешел к серьезному, то есть всё к тому же и главнейшему вопросу о трех тысячах. Грушенька подтвердила, что в Мокром, месяц назад, действительно истрачены были три тысячи рублей, и хоть денег сама и не считала, но слышала от самого Дмитрия Федоровича, что три тысячи рублей.

[¶26] “Did he tell you that alone, or before some one else, or did you only hear him speak of it to others in your presence?” the prosecutor inquired immediately.

> Russian: — Наедине он вам это говорил или при ком-нибудь, или вы только слышали, как он с другими при вас говорил? — осведомился тотчас же прокурор.

[¶27] To which Grushenka replied that she had heard him say so before other people, and had heard him say so when they were alone.

> Russian: На что Грушенька объявила, что слышала и при людях, слышала, как и с другими говорил, слышала и наедине от него самого.

[¶28] “Did he say it to you alone once, or several times?” inquired the prosecutor, and learned that he had told Grushenka so several times.

> Russian: — Однажды слышали от него наедине или неоднократно? — осведомился опять прокурор и узнал, что Грушенька слышала неоднократно.

[¶29] Ippolit Kirillovitch was very well satisfied with this piece of evidence. Further examination elicited that Grushenka knew, too, where that money had come from, and that Dmitri Fyodorovitch had got it from Katerina Ivanovna.

> Russian: Ипполит Кириллыч остался очень доволен этим показанием. Из дальнейших вопросов выяснилось тоже, что Грушеньке было известно, откуда эти деньги и что взял их-де Дмитрий Федорович от Катерины Ивановны.

[¶30] “And did you never, once, hear that the money spent a month ago was not three thousand, but less, and that Dmitri Fyodorovitch had saved half that sum for his own use?”

> Russian: — А не слыхали ли вы хоть однажды, что денег было промотано месяц назад не три тысячи, а меньше, и что Дмитрий Федорович уберег из них целую половину для себя?

[¶31] “No, I never heard that,” answered Grushenka.

> Russian: — Нет, никогда этого не слыхала, — показала Грушенька.

[¶32] It was explained further that Mitya had, on the contrary, often told her that he hadn’t a farthing.

> Russian: Дальше выяснилось даже, что Митя, напротив, часто говорил ей во весь этот месяц, что денег у него нет ни копейки.

[¶33] “He was always expecting to get some from his father,” said Grushenka in conclusion.

> Russian: «С родителя своего всё ждал получить», — заключила Грушенька.

[¶34] “Did he never say before you ... casually, or in a moment of irritation,” Nikolay Parfenovitch put in suddenly, “that he intended to make an attempt on his father’s life?”

> Russian: — А не говорил ли когда при вас... или как-нибудь мельком, или в раздражении, — хватил вдруг Николай Парфенович, — что намерен посягнуть на жизнь своего отца?

[¶35] “Ach, he did say so,” sighed Grushenka.

> Russian: — Ох, говорил! — вздохнула Грушенька.

[¶36] “Once or several times?”

> Russian: — Однажды или несколько раз?

[¶37] “He mentioned it several times, always in anger.”

> Russian: — Несколько раз поминал, всегда в сердцах.

[¶38] “And did you believe he would do it?”

> Russian: — И вы верили, что он это исполнит?

[¶39] “No, I never believed it,” she answered firmly. “I had faith in his noble heart.”

> Russian: — Нет, никогда не верила! — твердо ответила она, — на благородство его надеялась.

[¶40] “Gentlemen, allow me,” cried Mitya suddenly, “allow me to say one word to Agrafena Alexandrovna, in your presence.” “You can speak,” Nikolay Parfenovitch assented.

> Russian: — Господа, позвольте, — вскричал вдруг Митя, — позвольте сказать при вас Аграфене Александровне лишь одно только слово. — Скажите, — разрешил Николай Парфенович.

[¶41] “Agrafena Alexandrovna!” Mitya got up from his chair, “have faith in God and in me. I am not guilty of my father’s murder!”

> Russian: — Аграфена Александровна, — привстал со стула Митя, — верь богу и мне: в крови убитого вчера отца моего я не повинен!

[¶42] Having uttered these words Mitya sat down again on his chair. Grushenka stood up and crossed herself devoutly before the ikon. “Thanks be to Thee, O Lord,” she said, in a voice thrilled with emotion, and still standing, she turned to Nikolay Parfenovitch and added: “As he has spoken now, believe it! I know him. He’ll say anything as a joke or from obstinacy, but he’ll never deceive you against his conscience. He’s telling the whole truth, you may believe it.”

> Russian: Произнеся это, Митя опять сел на стул. Грушенька привстала и набожно перекрестилась на икону. — Слава тебе господи! — проговорила она горячим, проникновенным голосом и, еще не садясь на место и обратившись к Николаю Парфеновичу, прибавила: — Как он теперь сказал, тому и верьте! Знаю его: сболтнуть что сболтнет, али для смеху, али с упрямства, но если против совести, то никогда не обманет. Прямо правду скажет, тому верьте!

[¶43] “Thanks, Agrafena Alexandrovna, you’ve given me fresh courage,” Mitya responded in a quivering voice.

> Russian: — Спасибо, Аграфена Александровна, поддержала душу! — дрожащим голосом отозвался Митя.

[¶44] As to the money spent the previous day, she declared that she did not know what sum it was, but had heard him tell several people that he had three thousand with him. And to the question where he got the money, she said that he had told her that he had “stolen” it from Katerina Ivanovna, and that she had replied to that that he hadn’t stolen it, and that he must pay the money back next day. On the prosecutor’s asking her emphatically whether the money he said he had stolen from Katerina Ivanovna was what he had spent yesterday, or what he had squandered here a month ago, she declared that he meant the money spent a month ago, and that that was how she understood him.

> Russian: На вопросы о вчерашних деньгах она заявила, что не знает, сколько их было, но слышала, как людям он много раз говорил вчера, что привез с собой три тысячи. А насчет того: откуда деньги взял, то сказал ей одной, что у Катерины Ивановны «украл», а что она ему на то ответила, что он не украл и что деньги надо завтра же отдать. На настойчивый вопрос прокурора: о каких деньгах говорил, что украл у Катерины Ивановны, — о вчерашних или о тех трех тысячах, которые были истрачены здесь месяц назад, — объявила, что говорил о тех, которые были месяц назад, и что она так его поняла.

[¶45] Grushenka was at last released, and Nikolay Parfenovitch informed her impulsively that she might at once return to the town and that if he could be of any assistance to her, with horses for example, or if she would care for an escort, he ... would be—

> Russian: Грушеньку наконец отпустили, причем Николай Парфенович стремительно заявил ей, что она может хоть сейчас же воротиться в город и что если он с своей стороны чем-нибудь может способствовать, например, насчет лошадей или, например, пожелает она провожатого, то он... с своей стороны...

[¶46] “I thank you sincerely,” said Grushenka, bowing to him, “I’m going with this old gentleman, I am driving him back to town with me, and meanwhile, if you’ll allow me, I’ll wait below to hear what you decide about Dmitri Fyodorovitch.”

> Russian: — Покорно благодарю вас, — поклонилась ему Грушенька, — я с тем старичком отправлюсь, с помещиком, его довезу, а пока подожду внизу, коль позволите, как вы тут Дмитрия Федоровича порешите.

[¶47] She went out. Mitya was calm, and even looked more cheerful, but only for a moment. He felt more and more oppressed by a strange physical weakness. His eyes were closing with fatigue. The examination of the witnesses was, at last, over. They proceeded to a final revision of the protocol. Mitya got up, moved from his chair to the corner by the curtain, lay down on a large chest covered with a rug, and instantly fell asleep.

> Russian: Она вышла. Митя был спокоен и даже имел совсем ободрившийся вид, но лишь на минуту. Всё какое-то странное физическое бессилие одолевало его чем дальше, тем больше. Глаза его закрывались от усталости. Допрос свидетелей наконец окончился. Приступили к окончательной редакции протокола. Митя встал и перешел с своего стула в угол, к занавеске, прилег на большой накрытый ковром хозяйский сундук и мигом заснул.

[¶48] He had a strange dream, utterly out of keeping with the place and the time.

> Russian: Приснился ему какой-то странный сон, как-то совсем не к месту и не ко времени.

[¶49] He was driving somewhere in the steppes, where he had been stationed long ago, and a peasant was driving him in a cart with a pair of horses, through snow and sleet. He was cold, it was early in November, and the snow was falling in big wet flakes, melting as soon as it touched the earth. And the peasant drove him smartly, he had a fair, long beard. He was not an old man, somewhere about fifty, and he had on a gray peasant’s smock. Not far off was a village, he could see the black huts, and half the huts were burnt down, there were only the charred beams sticking up. And as they drove in, there were peasant women drawn up along the road, a lot of women, a whole row, all thin and wan, with their faces a sort of brownish color, especially one at the edge, a tall, bony woman, who looked forty, but might have been only twenty, with a long thin face. And in her arms was a little baby crying. And her breasts seemed so dried up that there was not a drop of milk in them. And the child cried and cried, and held out its little bare arms, with its little fists blue from cold.

> Russian: Вот он будто бы где-то едет в степи, там, где служил давно, еще прежде, и везет его в слякоть на телеге, на паре, мужик. Только холодно будто бы Мите, в начале ноябрь, и снег валит крупными мокрыми хлопьями, а падая на землю, тотчас тает. И бойко везет его мужик, славно помахивает, русая, длинная такая у него борода, и не то что старик, а так лет будет пятидесяти, серый мужичий на нем зипунишко. И вот недалеко селение, виднеются избы черные-пречерные, а половина изб погорела, торчат только одни обгорелые бревна. А при выезде выстроились на дороге бабы, много баб, целый ряд, всё худые, испитые, какие-то коричневые у них лица. Вот особенно одна с краю, такая костлявая, высокого роста, кажется ей лет сорок, а может, и всего только двадцать, лицо длинное, худое, а на руках у нее плачет ребеночек, и груди-то, должно быть, у ней такие иссохшие, и ни капли в них молока. И плачет, плачет дитя и ручки протягивает, голенькие, с кулачонками, от холоду совсем какие-то сизые.

[¶50] “Why are they crying? Why are they crying?” Mitya asked, as they dashed gayly by.

> Russian: — Что они плачут? Чего они плачут? — спрашивает, лихо пролетая мимо них, Митя.

[¶51] “It’s the babe,” answered the driver, “the babe weeping.”

> Russian: — Дитё, — отвечает ему ямщик, — дитё плачет.

[¶52] And Mitya was struck by his saying, in his peasant way, “the babe,” and he liked the peasant’s calling it a “babe.” There seemed more pity in it.

> Russian: — И поражает Митю то, что он сказал по-своему, по-мужицки: «дитё», а не «дитя». И ему нравится, что мужик сказал «дитё»: жалости будто больше.

[¶53] “But why is it weeping?” Mitya persisted stupidly, “why are its little arms bare? Why don’t they wrap it up?”

> Russian: — Да отчего оно плачет? — домогается, как глупый, Митя. — Почему ручки голенькие, почему его не закутают?

[¶54] “The babe’s cold, its little clothes are frozen and don’t warm it.”

> Russian: — А иззябло дитё, промерзла одежонка, вот и не греет.

[¶55] “But why is it? Why?” foolish Mitya still persisted. “Why, they’re poor people, burnt out. They’ve no bread. They’re begging because they’ve been burnt out.” “No, no,” Mitya, as it were, still did not understand. “Tell me why it is those poor mothers stand there? Why are people poor? Why is the babe poor? Why is the steppe barren? Why don’t they hug each other and kiss? Why don’t they sing songs of joy? Why are they so dark from black misery? Why don’t they feed the babe?”

> Russian: — Да почему это так? Почему? — всё не отстает глупый Митя. — А бедные, погорелые, хлебушка нетути, на погорелое место просят. — Нет, нет, — всё будто еще не понимает Митя, — ты скажи: почему это стоят погорелые матери, почему бедны люди, почему бедно дитё, почему голая степь, почему они не обнимаются, не целуются, почему не поют песен радостных, почему они почернели так от черной беды, почему не кормят дитё?

[¶56] And he felt that, though his questions were unreasonable and senseless, yet he wanted to ask just that, and he had to ask it just in that way. And he felt that a passion of pity, such as he had never known before, was rising in his heart, that he wanted to cry, that he wanted to do something for them all, so that the babe should weep no more, so that the dark-faced, dried-up mother should not weep, that no one should shed tears again from that moment, and he wanted to do it at once, at once, regardless of all obstacles, with all the recklessness of the Karamazovs.

> Russian: И чувствует он про себя, что хоть он и безумно спрашивает и без толку, но непременно хочется ему именно так спросить и что именно так и надо спросить. И чувствует он еще, что подымается в сердце его какое-то никогда еще не бывалое в нем умиление, что плакать ему хочется, что хочет он всем сделать что-то такое, чтобы не плакало больше дитё, не плакала бы и черная иссохшая мать дити, чтоб не было вовсе слез от сей минуты ни у кого и чтобы сейчас же, сейчас же это сделать, не отлагая и несмотря ни на что, со всем безудержем карамазовским.

[¶57] “And I’m coming with you. I won’t leave you now for the rest of my life, I’m coming with you,” he heard close beside him Grushenka’s tender voice, thrilling with emotion. And his heart glowed, and he struggled forward towards the light, and he longed to live, to live, to go on and on, towards the new, beckoning light, and to hasten, hasten, now, at once!

> Russian: — А и я с тобой, я теперь тебя не оставлю, на всю жизнь с тобой иду, — раздаются подле него милые, проникновенные чувством слова Грушеньки. И вот загорелось всё сердце его и устремилось к какому-то свету, и хочется ему жить и жить, идти и идти в какой-то путь, к новому зовущему свету, и скорее, скорее, теперь же, сейчас!

[¶58] “What! Where?” he exclaimed opening his eyes, and sitting up on the chest, as though he had revived from a swoon, smiling brightly. Nikolay Parfenovitch was standing over him, suggesting that he should hear the protocol read aloud and sign it. Mitya guessed that he had been asleep an hour or more, but he did not hear Nikolay Parfenovitch. He was suddenly struck by the fact that there was a pillow under his head, which hadn’t been there when he had leant back, exhausted, on the chest.

> Russian: — Что? Куда? — восклицает он, открывая глаза и садясь на свой сундук, совсем как бы очнувшись от обморока, а сам светло улыбаясь. Над ним стоит Николай Парфенович и приглашает его выслушать и подписать протокол. Догадался Митя, что спал он час или более, но он Николая Парфеновича не слушал. Его вдруг поразило что под головой у него очутилась подушка, которой однако, не было, когда он склонился в бессилии на сундук.

[¶59] “Who put that pillow under my head? Who was so kind?” he cried, with a sort of ecstatic gratitude, and tears in his voice, as though some great kindness had been shown him.

> Russian: — Кто это мне под голову подушку принес? Кто был такой добрый человек! — воскликнул он с каким-то восторженным, благодарным чувством и плачущим каким-то голосом, будто и бог знает какое благодеяние оказали ему.

[¶60] He never found out who this kind man was; perhaps one of the peasant witnesses, or Nikolay Parfenovitch’s little secretary, had compassionately thought to put a pillow under his head; but his whole soul was quivering with tears. He went to the table and said that he would sign whatever they liked.

> Russian: Добрый человек так потом и остался в неизвестности, кто-нибудь из понятых, а может быть, и писарек Николая Парфеновича распорядились подложить ему подушку из сострадания, но вся душа его как бы сотряслась от слез. Он подошел к столу и объявил, что подпишет всё что угодно.

[¶61] “I’ve had a good dream, gentlemen,” he said in a strange voice, with a new light, as of joy, in his face.

> Russian: — Я хороший сон видел, господа, — странно как-то произнес он, с каким-то новым, словно радостью озаренным лицом.