--- title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы" author: "Fyodor Dostoevsky" translator: "Constance Garnett" title_ru: "Братья Карамазовы" author_ru: "Фёдор Достоевский" languages: [ru, en] shelf: "Literature" section: 7 of 97 url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/7/ cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 7. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/7/" --- # The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы *Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett* Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English. > English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026). ## 7. Book II · I. They Arrive At The Monastery · Приехали в монастырь Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/7/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/7/#p-N ### Book II. An Unfortunate Gathering · Книга вторая. Неуместное собрание [¶1] It was a warm, bright day at the end of August. The interview with the elder had been fixed for half-past eleven, immediately after late mass. Our visitors did not take part in the service, but arrived just as it was over. First an elegant open carriage, drawn by two valuable horses, drove up with Miüsov and a distant relative of his, a young man of twenty, called Pyotr Fomitch Kalganov. This young man was preparing to enter the university. Miüsov, with whom he was staying for the time, was trying to persuade him to go abroad to the university of Zurich or Jena. The young man was still undecided. He was thoughtful and absent-minded. He was nice-looking, strongly built, and rather tall. There was a strange fixity in his gaze at times. Like all very absent-minded people he would sometimes stare at a person without seeing him. He was silent and rather awkward, but sometimes, when he was alone with any one, he became talkative and effusive, and would laugh at anything or nothing. But his animation vanished as quickly as it appeared. He was always well and even elaborately dressed; he had already some independent fortune and expectations of much more. He was a friend of Alyosha’s. > Russian: Выдался прекрасный, теплый и ясный день. Был конец августа. Свидание со старцем условлено было сейчас после поздней обедни, примерно к половине двенадцатого. Наши посетители монастыря к обедне, однако, не пожаловали, а приехали ровно к шапочному разбору. Приехали они в двух экипажах; в первом экипаже, в щегольской коляске, запряженной парой дорогих лошадей, прибыл Петр Александрович Миусов со своим дальним родственником, очень молодым человеком, лет двадцати, Петром Фомичом Калгановым. Этот молодой человек готовился поступить в университет; Миусов же, у которого он почему-то пока жил, соблазнял его с собою за границу, в Цюрих или в Иену, чтобы там поступить в университет и окончить курс. Молодой человек еще не решился. Он был задумчив и как бы рассеян. Лицо его было приятное, сложение крепкое, рост довольно высокий. Во взгляде его случалась странная неподвижность: подобно всем очень рассеянным людям, он глядел на вас иногда в упор и подолгу, а между тем совсем вас не видел. Был он молчалив и несколько неловок, но бывало, — впрочем не иначе как с кем-нибудь один на один, — что он вдруг станет ужасно разговорчив, порывист, смешлив, смеясь бог знает иногда чему. Но одушевление его столь же быстро и вдруг погасало, как быстро и вдруг нарождалось. Был он одет всегда хорошо и даже изысканно: он уже имел некоторое независимое состояние и ожидал еще гораздо большего. С Алешей был приятелем. [¶2] In an ancient, jolting, but roomy, hired carriage, with a pair of old pinkish-gray horses, a long way behind Miüsov’s carriage, came Fyodor Pavlovitch, with his son Ivan. Dmitri was late, though he had been informed of the time the evening before. The visitors left their carriage at the hotel, outside the precincts, and went to the gates of the monastery on foot. Except Fyodor Pavlovitch, none of the party had ever seen the monastery, and Miüsov had probably not even been to church for thirty years. He looked about him with curiosity, together with assumed ease. But, except the church and the domestic buildings, though these too were ordinary enough, he found nothing of interest in the interior of the monastery. The last of the worshippers were coming out of the church, bareheaded and crossing themselves. Among the humbler people were a few of higher rank—two or three ladies and a very old general. They were all staying at the hotel. Our visitors were at once surrounded by beggars, but none of them gave them anything, except young Kalganov, who took a ten-copeck piece out of his purse, and, nervous and embarrassed—God knows why!—hurriedly gave it to an old woman, saying: “Divide it equally.” None of his companions made any remark upon it, so that he had no reason to be embarrassed; but, perceiving this, he was even more overcome. > Russian: В весьма ветхой, дребезжащей, но поместительной извозчичьей коляске, на паре старых сиво-розовых лошадей, сильно отстававших от коляски Миусова, подъехали и Федор Павлович с сынком своим Иваном Федоровичем. Дмитрию Федоровичу еще накануне сообщен был и час и срок, но он запоздал. Посетители оставили экипажи у ограды, в гостинице, и вошли в монастырские ворота пешком. Кроме Федора Павловича, остальные трое, кажется, никогда не видали никакого монастыря, а Миусов так лет тридцать, может быть, и в церкви не был. Он озирался с некоторым любопытством, не лишенным некоторой напущенной на себя развязности. Но для наблюдательного его ума, кроме церковных и хозяйственных построек, весьма, впрочем, обыкновенных, во внутренности монастыря ничего не представлялось. Проходил последний народ из церкви, снимая шапки и крестясь. Между простонародьем встречались и приезжие более высшего общества, две-три дамы, один очень старый генерал; все они стояли в гостинице. Нищие обступили наших посетителей тотчас же, но им никто ничего не дал. Только Петруша Калганов вынул из портмоне гривенник и, заторопившись и сконфузившись бог знает отчего, поскорее сунул одной бабе, быстро проговорив: «Разделить поровну». Никто ему на это ничего из его сопутников не заметил, так что нечего было ему конфузиться; но, заметив это, он еще больше сконфузился. [¶3] It was strange that their arrival did not seem expected, and that they were not received with special honor, though one of them had recently made a donation of a thousand roubles, while another was a very wealthy and highly cultured landowner, upon whom all in the monastery were in a sense dependent, as a decision of the lawsuit might at any moment put their fishing rights in his hands. Yet no official personage met them. > Russian: Было, однако, странно; их по-настоящему должны бы были ждать и, может быть, с некоторым даже почетом: один недавно еще тысячу рублей пожертвовал, а другой был богатейшим помещиком и образованнейшим, так сказать, человеком, от которого все они тут отчасти зависели по поводу ловель рыбы в реке, вследствие оборота, какой мог принять процесс. И вот, однако ж, никто из официальных лиц их не встречает. [¶4] Miüsov looked absent-mindedly at the tombstones round the church, and was on the point of saying that the dead buried here must have paid a pretty penny for the right of lying in this “holy place,” but refrained. His liberal irony was rapidly changing almost into anger. > Russian: Миусов рассеянно смотрел на могильные камни около церкви и хотел было заметить, что могилки эти, должно быть, обошлись дорогонько хоронившим за право хоронить в таком «святом» месте, но промолчал: простая либеральная ирония перерождалась в нем почти что уж в гнев. [¶5] “Who the devil is there to ask in this imbecile place? We must find out, for time is passing,” he observed suddenly, as though speaking to himself. > Russian: — Черт, у кого здесь, однако, спросить, в этой бестолковщине... Это нужно бы решить, потому что время уходит, — промолвил он вдруг, как бы говоря про себя. [¶6] All at once there came up a bald-headed, elderly man with ingratiating little eyes, wearing a full, summer overcoat. Lifting his hat, he introduced himself with a honeyed lisp as Maximov, a landowner of Tula. He at once entered into our visitors’ difficulty. > Russian: Вдруг подошел к ним один пожилой лысоватый господин в широком летнем пальто и с сладкими глазками. Приподняв шляпу, медово присюсюкивая, отрекомендовался он всем вообще тульским помещиком Максимовым. Он мигом вошел в заботу наших путников. [¶7] “Father Zossima lives in the hermitage, apart, four hundred paces from the monastery, the other side of the copse.” > Russian: — Старец Зосима живет в скиту, в скиту наглухо, шагов четыреста от монастыря, через лесок, через лесок... [¶8] “I know it’s the other side of the copse,” observed Fyodor Pavlovitch, “but we don’t remember the way. It is a long time since we’ve been here.” > Russian: — Это и я знаю-с, что через лесок, — ответил ему Федор Павлович, — да дорогу-то мы не совсем помним, давно не бывали. [¶9] “This way, by this gate, and straight across the copse ... the copse. Come with me, won’t you? I’ll show you. I have to go.... I am going myself. This way, this way.” > Russian: — А вот в эти врата, и прямо леском... леском Пойдемте. Не угодно ли... мне самому... я сам... Вот сюда, сюда... [¶10] They came out of the gate and turned towards the copse. Maximov, a man of sixty, ran rather than walked, turning sideways to stare at them all, with an incredible degree of nervous curiosity. His eyes looked starting out of his head. > Russian: Они вышли из врат и направились лесом. Помещик Максимов, человек лет шестидесяти, не то что шел, а, лучше сказать, почти бежал сбоку, рассматривая их всех с судорожным, невозможным почти любопытством. В глазах его было что-то лупоглазое. [¶11] “You see, we have come to the elder upon business of our own,” observed Miüsov severely. “That personage has granted us an audience, so to speak, and so, though we thank you for showing us the way, we cannot ask you to accompany us.” > Russian: — Видите ли, мы к этому старцу по своему делу, — заметил строго Миусов, — мы, так сказать, получили аудиенцию «у сего лица», а потому хоть и благодарны вам за дорогу, но вас уж не попросим входить вместе. [¶12] “I’ve been there. I’ve been already; _un chevalier parfait_,” and Maximov snapped his fingers in the air. > Russian: — Я был, был, я уже был... Un chevalier parfait! 1 — и помещик пустил на воздух щелчок пальцем. [¶13] “Who is a _chevalier_?” asked Miüsov. > Russian: — Кто это chevalier? 2 — спросил Миусов. [¶14] “The elder, the splendid elder, the elder! The honor and glory of the monastery, Zossima. Such an elder!” > Russian: — Старец, великолепный старец, старец... Честь и слава монастырю. Зосима. Это такой старец... [¶15] But his incoherent talk was cut short by a very pale, wan-looking monk of medium height, wearing a monk’s cap, who overtook them. Fyodor Pavlovitch and Miüsov stopped. > Russian: Но беспорядочную речь его перебил догнавший путников монашек, в клобуке, невысокого росту, очень бледный и испитой. Федор Павлович и Миусов остановились. [¶16] The monk, with an extremely courteous, profound bow, announced: > Russian: Монах с чрезвычайно вежливым, почти поясным поклоном произнес: [¶17] “The Father Superior invites all of you gentlemen to dine with him after your visit to the hermitage. At one o’clock, not later. And you also,” he added, addressing Maximov. > Russian: — Отец игумен, после посещения вашего в ските, покорнейше просит вас всех, господа, у него откушать. У него в час, не позже. И вас также, — обратился он к Максимову. [¶18] “That I certainly will, without fail,” cried Fyodor Pavlovitch, hugely delighted at the invitation. “And, believe me, we’ve all given our word to behave properly here.... And you, Pyotr Alexandrovitch, will you go, too?” > Russian: — Это я непременно исполню! — вскричал Федор Павлович, ужасно обрадовавшись приглашению, — непременно. И знаете, мы все дали слово вести себя здесь порядочно... А вы, Петр Александрович, пожалуете? [¶19] “Yes, of course. What have I come for but to study all the customs here? The only obstacle to me is your company....” > Russian: — Да еще же бы нет? Да я зачем же сюда и приехал, как не видеть все их здешние обычаи. Я одним только затрудняюсь, именно тем, что я теперь с вами, Федор Павлович... [¶20] “Yes, Dmitri Fyodorovitch is non-existent as yet.” > Russian: — Да, Дмитрия Федоровича еще не существует. [¶21] “It would be a capital thing if he didn’t turn up. Do you suppose I like all this business, and in your company, too? So we will come to dinner. Thank the Father Superior,” he said to the monk. > Russian: — Да и отлично бы было, если б он манкировал, мне приятно, что ли, вся эта ваша мазня, да еще с вами на придачу? Так к обеду будем, поблагодарите отца игумена, — обратился он к монашку. [¶22] “No, it is my duty now to conduct you to the elder,” answered the monk. > Russian: — Нет, уж я вас обязан руководить к самому старцу, — ответил монах. [¶23] “If so I’ll go straight to the Father Superior—to the Father Superior,” babbled Maximov. > Russian: — А я, коль так, к отцу игумену, я тем временем прямо к отцу игумену, — защебетал помещик Максимов. [¶24] “The Father Superior is engaged just now. But as you please—” the monk hesitated. > Russian: — Отец игумен в настоящий час занят, но как вам будет угодно...— нерешительно произнес монах. [¶25] “Impertinent old man!” Miüsov observed aloud, while Maximov ran back to the monastery. > Russian: — Преназойливый старичишка, — заметил вслух Миусов, когда помещик Максимов побежал обратно к монастырю. [¶26] “He’s like von Sohn,” Fyodor Pavlovitch said suddenly. > Russian: — На фон Зона похож , — проговорил вдруг Федор Павлович. [¶27] “Is that all you can think of?... In what way is he like von Sohn? Have you ever seen von Sohn?” > Russian: — Вы только это и знаете... С чего он похож на фон Зона? Вы сами-то видели фон Зона? [¶28] “I’ve seen his portrait. It’s not the features, but something indefinable. He’s a second von Sohn. I can always tell from the physiognomy.” > Russian: — Его карточку видел. Хоть не чертами лица, так чем-то неизъяснимым. Чистейший второй экземпляр фон Зона. Я это всегда по одной только физиономии узнаю. [¶29] “Ah, I dare say you are a connoisseur in that. But, look here, Fyodor Pavlovitch, you said just now that we had given our word to behave properly. Remember it. I advise you to control yourself. But, if you begin to play the fool I don’t intend to be associated with you here.... You see what a man he is”—he turned to the monk—“I’m afraid to go among decent people with him.” A fine smile, not without a certain slyness, came on to the pale, bloodless lips of the monk, but he made no reply, and was evidently silent from a sense of his own dignity. Miüsov frowned more than ever. > Russian: — А пожалуй; вы в этом знаток. Только вот что, Федор Павлович, вы сами сейчас изволили упомянуть, что мы дали слово вести себя прилично, помните. Говорю вам, удержитесь. А начнете шута из себя строить, так я не намерен, чтобы меня с вами на одну доску здесь поставили... Видите, какой человек, — обратился он к монаху,— я вот с ним боюсь входить к порядочным людям. На бледных, бескровных губах монашка показалась тонкая, молчальная улыбочка, не без хитрости в своем роде, но он ничего не ответил, и слишком ясно было, что промолчал из чувства собственного достоинства. Миусов еще больше наморщился. [¶30] “Oh, devil take them all! An outer show elaborated through centuries, and nothing but charlatanism and nonsense underneath,” flashed through Miüsov’s mind. “Here’s the hermitage. We’ve arrived,” cried Fyodor Pavlovitch. “The gates are shut.” > Russian: «О, черт их всех дери, веками лишь выработанная наружность, а в сущности шарлатанство и вздор!» — пронеслось у него в голове. — Вот и скит, дошли! — крикнул Федор Павлович, — ограда и врата запертые. [¶31] And he repeatedly made the sign of the cross to the saints painted above and on the sides of the gates. > Russian: И он пустился класть большие кресты пред святыми, написанными над вратами и сбоку врат. [¶32] “When you go to Rome you must do as the Romans do. Here in this hermitage there are twenty-five saints being saved. They look at one another, and eat cabbages. And not one woman goes in at this gate. That’s what is remarkable. And that really is so. But I did hear that the elder receives ladies,” he remarked suddenly to the monk. > Russian: — В чужой монастырь со своим уставом не ходят, — заметил он.— Всех здесь в скиту двадцать пять святых спасаются, друг на друга смотрят и капусту едят. И ни одной-то женщины в эти врата не войдет, вот что особенно замечательно. И это ведь действительно так. Только как же я слышал, что старец дам принимает? — обратился он вдруг к монашку. [¶33] “Women of the people are here too now, lying in the portico there waiting. But for ladies of higher rank two rooms have been built adjoining the portico, but outside the precincts—you can see the windows—and the elder goes out to them by an inner passage when he is well enough. They are always outside the precincts. There is a Harkov lady, Madame Hohlakov, waiting there now with her sick daughter. Probably he has promised to come out to her, though of late he has been so weak that he has hardly shown himself even to the people.” > Russian: — Из простонародья женский пол и теперь тут, вон там, лежат у галерейки, ждут. А для высших дамских лиц пристроены здесь же на галерее, но вне ограды, две комнатки, вот эти самые окна, и старец выходит к ним внутренним ходом, когда здоров, то есть все же за ограду. Вот и теперь одна барыня, помещица харьковская, госпожа Хохлакова, дожидается со своею расслабленною дочерью. Вероятно, обещал к ним выйти, хотя в последние времена столь расслабел, что и к народу едва появляется. [¶34] “So then there are loopholes, after all, to creep out of the hermitage to the ladies. Don’t suppose, holy father, that I mean any harm. But do you know that at Athos not only the visits of women are not allowed, but no creature of the female sex—no hens, nor turkey-hens, nor cows.” > Russian: — Значит, всё же лазеечка к барыням-то из скита проведена. Не подумайте, отец святой, что я что-нибудь, я только так. Знаете, на Афоне, это вы слышали ль, не только посещения женщин не полагается, но и совсем не полагается женщин и никаких даже существ женского рода, курочек, индюшечек, телушечек... [¶35] “Fyodor Pavlovitch, I warn you I shall go back and leave you here. They’ll turn you out when I’m gone.” > Russian: — Федор Павлович, я ворочусь и вас брошу здесь одного, и вас без меня отсюда выведут за руки, это я вам предрекаю. [¶36] “But I’m not interfering with you, Pyotr Alexandrovitch. Look,” he cried suddenly, stepping within the precincts, “what a vale of roses they live in!” > Russian: — А чем я вам мешаю, Петр Александрович. Посмотрите-ка, — вскричал он вдруг, шагнув за ограду скита, — посмотрите, в какой они долине роз проживают! [¶37] Though there were no roses now, there were numbers of rare and beautiful autumn flowers growing wherever there was space for them, and evidently tended by a skillful hand; there were flower-beds round the church, and between the tombs; and the one-storied wooden house where the elder lived was also surrounded with flowers. > Russian: Действительно, хоть роз теперь и не было, но было множество редких и прекрасных осенних цветов везде, где только можно было их насадить. Лелеяла их, видимо, опытная рука. Цветники устроены были в оградах церквей и между могил. Домик, в котором находилась келья старца, деревянный, одноэтажный, с галереей пред входом, был тоже обсажен цветами. [¶38] “And was it like this in the time of the last elder, Varsonofy? He didn’t care for such elegance. They say he used to jump up and thrash even ladies with a stick,” observed Fyodor Pavlovitch, as he went up the steps. > Russian: — А было ль это при предыдущем старце, Варсонофии? Тот изящности-то, говорят, не любил, вскакивал и бил палкой даже дамский пол , — заметил Федор Павлович, подымаясь на крылечко. [¶39] “The elder Varsonofy did sometimes seem rather strange, but a great deal that’s told is foolishness. He never thrashed any one,” answered the monk. “Now, gentlemen, if you will wait a minute I will announce you.” > Russian: — Старец Варсонофий действительно казался иногда как бы юродивым, но много рассказывают и глупостей. Палкой же никогда и никого не бивал,— ответил монашек.— Теперь, господа, минутку повремените, я о вас повещу. [¶40] “Fyodor Pavlovitch, for the last time, your compact, do you hear? Behave properly or I will pay you out!” Miüsov had time to mutter again. > Russian: — Федор Павлович, в последний раз условие, слышите. Ведите себя хорошо, не то я вам отплачу, — успел еще раз пробормотать Миусов. [¶41] “I can’t think why you are so agitated,” Fyodor Pavlovitch observed sarcastically. “Are you uneasy about your sins? They say he can tell by one’s eyes what one has come about. And what a lot you think of their opinion! you, a Parisian, and so advanced. I’m surprised at you.” > Russian: — Совсем неизвестно, с чего вы в таком великом волнении, — насмешливо заметил Федор Павлович, — али грешков боитесь? Ведь он, говорят, по глазам узнает, кто с чем приходит. Да и как высоко цените вы их мнение, вы, такой парижанин и передовой господин, удивили вы меня даже, вот что! [¶42] But Miüsov had no time to reply to this sarcasm. They were asked to come in. He walked in, somewhat irritated. > Russian: Но Миусов не успел ответить на этот сарказм, их попросили войти. Вошел он несколько раздраженный... [¶43] “Now, I know myself, I am annoyed, I shall lose my temper and begin to quarrel—and lower myself and my ideas,” he reflected. > Russian: «Ну, теперь заране себя знаю, раздражен, заспорю... начну горячиться — и себя и идею унижу», — мелькнуло у него в голове.