---
title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Братья Карамазовы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 73 of 97
url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/73/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 73. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/73/"
---

# The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский

If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English.

> English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 73. Book XI · III. A Little Demon · Бесенок

Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/73/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/73/#p-N

[¶0] Going in to Lise, he found her half reclining in the invalid-chair, in which she had been wheeled when she was unable to walk. She did not move to meet him, but her sharp, keen eyes were simply riveted on his face. There was a feverish look in her eyes, her face was pale and yellow. Alyosha was amazed at the change that had taken place in her in three days. She was positively thinner. She did not hold out her hand to him. He touched the thin, long fingers which lay motionless on her dress, then he sat down facing her, without a word.

> Russian: Войдя к Лизе, он застал ее полулежащею в ее прежнем кресле, в котором ее возили, когда она еще не могла ходить. Она не тронулась к нему навстречу, но зоркий, острый ее взгляд так и впился в него. Взгляд был несколько воспаленный, лицо бледно-желтое. Алеша изумился тому, как она изменилась в три дня, даже похудела. Она не протянула ему руки. Он сам притронулся к ее тонким, длинным пальчикам, неподвижно лежавшим на ее платье, затем молча сел против нее.

[¶1] “I know you are in a hurry to get to the prison,” Lise said curtly, “and mamma’s kept you there for hours; she’s just been telling you about me and Yulia.”

> Russian: — Я знаю, что вы спешите в острог,— резко проговорила Лиза,— а вас два часа задержала мама, сейчас вам про меня и про Юлию рассказала.

[¶2] “How do you know?” asked Alyosha.

> Russian: — Почему вы узнали? — спросил Алеша.

[¶3] “I’ve been listening. Why do you stare at me? I want to listen and I do listen, there’s no harm in that. I don’t apologize.”

> Russian: — Я подслушивала. Чего вы на меня уставились? Хочу подслушивать и подслушиваю, ничего тут нет дурного. Прощенья не прошу.

[¶4] “You are upset about something?”

> Russian: — Вы чем-то расстроены?

[¶5] “On the contrary, I am very happy. I’ve only just been reflecting for the thirtieth time what a good thing it is I refused you and shall not be your wife. You are not fit to be a husband. If I were to marry you and give you a note to take to the man I loved after you, you’d take it and be sure to give it to him and bring an answer back, too. If you were forty, you would still go on taking my love-letters for me.”

> Russian: — Напротив, очень рада. Только что сейчас рассуждала опять, в тридцатый раз: как хорошо, что я вам отказала и не буду вашей женой. Вы в мужья не годитесь: я за вас выйду, и вдруг дам вам записку, чтобы снести тому, которого полюблю после вас, вы возьмете и непременно отнесете, да еще ответ принесете. И сорок лет вам придет, и вы всё так же будете мои такие записки носить.

[¶6] She suddenly laughed.

> Russian: Она вдруг засмеялась.

[¶7] “There is something spiteful and yet open-hearted about you,” Alyosha smiled to her.

> Russian: — В вас что-то злобное и в то же время что-то простодушное,— улыбнулся ей Алеша.

[¶8] “The open-heartedness consists in my not being ashamed of myself with you. What’s more, I don’t want to feel ashamed with you, just with you. Alyosha, why is it I don’t respect you? I am very fond of you, but I don’t respect you. If I respected you, I shouldn’t talk to you without shame, should I?”

> Russian: — Простодушное это то, что я вас не стыжусь. Мало того, что не стыжусь, да и не хочу стыдиться, именно пред вами, именно вас. Алеша, почему я вас не уважаю? Я вас очень люблю, но я вас не уважаю. Если б уважала, ведь не говорила бы не стыдясь, ведь так?

[¶9] “No.”

> Russian: — Так.

[¶10] “But do you believe that I am not ashamed with you?”

> Russian: — А верите вы, что я вас не стыжусь?

[¶11] “No, I don’t believe it.”

> Russian: — Нет, не верю.

[¶12] Lise laughed nervously again; she spoke rapidly.

> Russian: Лиза опять нервно засмеялась; говорила она скоро, быстро.

[¶13] “I sent your brother, Dmitri Fyodorovitch, some sweets in prison. Alyosha, you know, you are quite pretty! I shall love you awfully for having so quickly allowed me not to love you.”

> Russian: — Я вашему брату Дмитрию Федоровичу конфет в острог послала. Алеша, знаете, какой вы хорошенький! Я вас ужасно буду любить за то, что вы так скоро позволили мне вас не любить.

[¶14] “Why did you send for me to-day, Lise?”

> Russian: — Вы для чего меня сегодня звали, Lise?

[¶15] “I wanted to tell you of a longing I have. I should like some one to torture me, marry me and then torture me, deceive me and go away. I don’t want to be happy.”

> Russian: — Мне хотелось вам сообщить одно мое желание. Я хочу, чтобы меня кто-нибудь истерзал, женился на мне, а потом истерзал, обманул, ушел и уехал. Я не хочу быть счастливою!

[¶16] “You are in love with disorder?”

> Russian: — Полюбили беспорядок?

[¶17] “Yes, I want disorder. I keep wanting to set fire to the house. I keep imagining how I’ll creep up and set fire to the house on the sly; it must be on the sly. They’ll try to put it out, but it’ll go on burning. And I shall know and say nothing. Ah, what silliness! And how bored I am!”

> Russian: — Ах, я хочу беспорядка. Я всё хочу зажечь дом. Я воображаю, как это я подойду и зажгу потихоньку, непременно чтобы потихоньку. Они-то тушат, а он-то горит. А я знаю, да молчу. Ах, глупости! И как скучно!

[¶18] She waved her hand with a look of repulsion.

> Russian: Она с отвращением махнула ручкой.

[¶19] “It’s your luxurious life,” said Alyosha, softly.

> Russian: — Богато живете,— тихо проговорил Алеша.

[¶20] “Is it better, then, to be poor?”

> Russian: — Лучше, что ль, бедной-то быть?

[¶21] “Yes, it is better.”

> Russian: — Лучше.

[¶22] “That’s what your monk taught you. That’s not true. Let me be rich and all the rest poor, I’ll eat sweets and drink cream and not give any to any one else. Ach, don’t speak, don’t say anything,” she shook her hand at him, though Alyosha had not opened his mouth. “You’ve told me all that before, I know it all by heart. It bores me. If I am ever poor, I shall murder somebody, and even if I am rich, I may murder some one, perhaps—why do nothing! But do you know, I should like to reap, cut the rye? I’ll marry you, and you shall become a peasant, a real peasant; we’ll keep a colt, shall we? Do you know Kalganov?”

> Russian: — Это вам ваш монах покойный наговорил. Это неправда. Пусть я богата, а все бедные, я буду конфеты есть и сливки пить, а тем никому не дам. Ах, не говорите, не говорите ничего,— замахала она ручкой, хотя Алеша и рта не открывал,— вы мне уж прежде всё это говорили, я всё наизусть знаю. Скучно. Если я буду бедная, я кого-нибудь убью,— да и богата если буду, может быть, убью,— что сидеть-то! А знаете, я хочу жать, рожь жать. Я за вас выйду, а вы станьте мужиком, настоящим мужиком, у нас жеребеночек, хотите? Вы Калганова знаете?

[¶23] “Yes.”

> Russian: — Знаю.

[¶24] “He is always wandering about, dreaming. He says, ‘Why live in real life? It’s better to dream. One can dream the most delightful things, but real life is a bore.’ But he’ll be married soon for all that; he’s been making love to me already. Can you spin tops?”

> Russian: — Он всё ходит и мечтает. Он говорит: зачем взаправду жить, лучше мечтать. Намечтать можно самое веселое, а жить скука. А ведь сам скоро женится, он уж и мне объяснялся в любви. Вы умеете кубари спускать?

[¶25] “Yes.”

> Russian: — Умею.

[¶26] “Well, he’s just like a top: he wants to be wound up and set spinning and then to be lashed, lashed, lashed with a whip. If I marry him, I’ll keep him spinning all his life. You are not ashamed to be with me?”

> Russian: — Вот это он, как кубарь: завертеть его и спустить и стегать, стегать, стегать кнутиком: выйду за него замуж, всю жизнь буду спускать. Вам не стыдно со мной сидеть?

[¶27] “No.”

> Russian: — Нет.

[¶28] “You are awfully cross, because I don’t talk about holy things. I don’t want to be holy. What will they do to one in the next world for the greatest sin? You must know all about that.”

> Russian: — Вы ужасно сердитесь, что я не про святое говорю. Я не хочу быть святою. Что сделают на том свете за самый большой грех? Вам это должно быть в точности известно.

[¶29] “God will censure you.” Alyosha was watching her steadily.

> Russian: — Бог осудит,— пристально вглядывался в нее Алеша.

[¶30] “That’s just what I should like. I would go up and they would censure me, and I would burst out laughing in their faces. I should dreadfully like to set fire to the house, Alyosha, to our house; you still don’t believe me?”

> Russian: — Вот так я и хочу. Я бы пришла, а меня бы и осудили, а я бы вдруг всем им и засмеялась в глаза. Я ужасно хочу зажечь дом, Алеша, наш дом, вы мне всё не верите?

[¶31] “Why? There are children of twelve years old, who have a longing to set fire to something and they do set things on fire, too. It’s a sort of disease.”

> Russian: — Почему же? Есть даже дети, лет по двенадцати, которым очень хочется зажечь что-нибудь , и они зажигают. Это вроде болезни.

[¶32] “That’s not true, that’s not true; there may be children, but that’s not what I mean.”

> Russian: — Неправда, неправда, пусть есть дети, но я не про то.

[¶33] “You take evil for good; it’s a passing crisis, it’s the result of your illness, perhaps.”

> Russian: — Вы злое принимаете за доброе: это минутный кризис, в этом ваша прежняя болезнь, может быть, виновата.

[¶34] “You do despise me, though! It’s simply that I don’t want to do good, I want to do evil, and it has nothing to do with illness.”

> Russian: — А вы таки меня презираете! Я просто не хочу делать доброе, я хочу делать злое, а никакой тут болезни нет.

[¶35] “Why do evil?”

> Russian: — Зачем делать злое?

[¶36] “So that everything might be destroyed. Ah, how nice it would be if everything were destroyed! You know, Alyosha, I sometimes think of doing a fearful lot of harm and everything bad, and I should do it for a long while on the sly and suddenly every one would find it out. Every one will stand round and point their fingers at me and I would look at them all. That would be awfully nice. Why would it be so nice, Alyosha?”

> Russian: — А чтобы нигде ничего не осталось. Ах, как бы хорошо, кабы ничего не осталось! Знаете, Алеша, я иногда думаю наделать ужасно много зла и всего скверного, и долго буду тихонько делать, и вдруг все узнают. Все меня обступят и будут показывать на меня пальцами, а я буду на всех смотреть. Это очень приятно. Почему это так приятно, Алеша?

[¶37] “I don’t know. It’s a craving to destroy something good or, as you say, to set fire to something. It happens sometimes.”

> Russian: — Так. Потребность раздавить что-нибудь хорошее али вот, как вы говорили, зажечь. Это тоже бывает.

[¶38] “I not only say it, I shall do it.”

> Russian: — Я ведь не то что говорила, я ведь и сделаю.

[¶39] “I believe you.”

> Russian: — Верю.

[¶40] “Ah, how I love you for saying you believe me. And you are not lying one little bit. But perhaps you think that I am saying all this on purpose to annoy you?”

> Russian: — Ах, как я вас люблю за то, что вы говорите: верю. И ведь вы вовсе, вовсе не лжете. А может быть, вы думаете, что я вам все это нарочно, чтобы вас дразнить?

[¶41] “No, I don’t think that ... though perhaps there is a little desire to do that in it, too.”

> Russian: — Нет, не думаю... хотя, может быть, и есть немного этой потребности.

[¶42] “There is a little. I never can tell lies to you,” she declared, with a strange fire in her eyes.

> Russian: — Немного есть. Никогда пред вами не солгу,— проговорила она со сверкнувшими каким-то огоньком глазами.

[¶43] What struck Alyosha above everything was her earnestness. There was not a trace of humor or jesting in her face now, though, in old days, fun and gayety never deserted her even at her most “earnest” moments.

> Russian: Алешу всего более поражала ее серьезность: ни тени смешливости и шутливости не было теперь в ее лице, хотя прежде веселость и шутливость не покидали ее в самые «серьезные» ее минуты.

[¶44] “There are moments when people love crime,” said Alyosha thoughtfully.

> Russian: — Есть минуты, когда люди любят преступление,— задумчиво проговорил Алеша.

[¶45] “Yes, yes! You have uttered my thought; they love crime, every one loves crime, they love it always, not at some ‘moments.’ You know, it’s as though people have made an agreement to lie about it and have lied about it ever since. They all declare that they hate evil, but secretly they all love it.”

> Russian: — Да, да! Вы мою мысль сказали, любят, все любят и всегда любят, а не то что «минуты». Знаете, в этом все как будто когда-то условились лгать и все с тех пор лгут. Все говорят, что ненавидят дурное, а про себя все его любят.

[¶46] “And are you still reading nasty books?”

> Russian: — А вы всё по-прежнему дурные книги читаете?

[¶47] “Yes, I am. Mamma reads them and hides them under her pillow and I steal them.”

> Russian: — Читаю. Мама читает и под подушку прячет, а я краду.

[¶48] “Aren’t you ashamed to destroy yourself?”

> Russian: — Как вам не совестно разрушать себя?

[¶49] “I want to destroy myself. There’s a boy here, who lay down between the railway lines when the train was passing. Lucky fellow! Listen, your brother is being tried now for murdering his father and every one loves his having killed his father.”

> Russian: — Я хочу себя разрушать. Тут есть один мальчик, он под рельсами пролежал, когда над ним вагоны ехали. Счастливец! Послушайте, теперь вашего брата судят за то, что он отца убил, и все любят, что он отца убил.

[¶50] “Loves his having killed his father?”

> Russian: — Любят, что отца убил?

[¶51] “Yes, loves it; every one loves it! Everybody says it’s so awful, but secretly they simply love it. I for one love it.”

> Russian: — Любят, все любят! Все говорят, что это ужасно, но про себя ужасно любят. Я первая люблю.

[¶52] “There is some truth in what you say about every one,” said Alyosha softly.

> Russian: — В ваших словах про всех есть несколько правды,— проговорил тихо Алеша.

[¶53] “Oh, what ideas you have!” Lise shrieked in delight. “And you a monk, too! You wouldn’t believe how I respect you, Alyosha, for never telling lies. Oh, I must tell you a funny dream of mine. I sometimes dream of devils. It’s night; I am in my room with a candle and suddenly there are devils all over the place, in all the corners, under the table, and they open the doors; there’s a crowd of them behind the doors and they want to come and seize me. And they are just coming, just seizing me. But I suddenly cross myself and they all draw back, though they don’t go away altogether, they stand at the doors and in the corners, waiting. And suddenly I have a frightful longing to revile God aloud, and so I begin, and then they come crowding back to me, delighted, and seize me again and I cross myself again and they all draw back. It’s awful fun. it takes one’s breath away.”

> Russian: — Ах, какие у вас мысли! — взвизгнула в восторге Лиза,— это у монаха-то! Вы не поверите, как я вас уважаю, Алеша, за то, что вы никогда не лжете. Ах, я вам один мой смешной сон расскажу: мне иногда во сне снятся черти, будто ночь, я в моей комнате со свечкой, и вдруг везде черти, во всех углах, и под столом, и двери отворяют, а их там за дверями толпа, и им хочется войти и меня схватить. И уж подходят, уж хватают. А я вдруг перекрещусь, и они все назад, боятся, только не уходят совсем, а у дверей стоят и по углам, ждут. И вдруг мне ужасно захочется вслух начать бога бранить, вот и начну бранить, а они-то вдруг опять толпой ко мне, так и обрадуются, вот уж и хватают меня опять, а я вдруг опять перекрещусь — а они все назад. Ужасно весело, дух замирает.

[¶54] “I’ve had the same dream, too,” said Alyosha suddenly.

> Russian: — И у меня бывал этот самый сон,— вдруг сказал Алеша.

[¶55] “Really?” cried Lise, surprised. “I say, Alyosha, don’t laugh, that’s awfully important. Could two different people have the same dream?”

> Russian: — Неужто? — вскрикнула Лиза в удивлении.— Послушайте, Алеша, не смейтесь, это ужасно важно: разве можно, чтоб у двух разных был один и тот же сон?

[¶56] “It seems they can.”

> Russian: — Верно, можно.

[¶57] “Alyosha, I tell you, it’s awfully important,” Lise went on, with really excessive amazement. “It’s not the dream that’s important, but your having the same dream as me. You never lie to me, don’t lie now: is it true? You are not laughing?”

> Russian: — Алеша, говорю вам, это ужасно важно,— в каком-то чрезмерном уже удивлении продолжала Лиза.— Не сон важен, а то, что вы могли видеть этот же самый сон, как и я. Вы никогда мне не лжете, не лгите и теперь: это правда? Вы не смеетесь?

[¶58] “It’s true.” Lise seemed extraordinarily impressed and for half a minute she was silent.

> Russian: — Правда Лиза была чем-то ужасно поражена и на полминутку примолкла.

[¶59] “Alyosha, come and see me, come and see me more often,” she said suddenly, in a supplicating voice.

> Russian: — Алеша, ходите ко мне, ходите ко мне чаще,— проговорила она вдруг молящим голосом.

[¶60] “I’ll always come to see you, all my life,” answered Alyosha firmly.

> Russian: — Я всегда, всю жизнь буду к вам приходить,— твердо ответил Алеша.

[¶61] “You are the only person I can talk to, you know,” Lise began again. “I talk to no one but myself and you. Only you in the whole world. And to you more readily than to myself. And I am not a bit ashamed with you, not a bit. Alyosha, why am I not ashamed with you, not a bit? Alyosha, is it true that at Easter the Jews steal a child and kill it?”

> Russian: — Я ведь одному вам говорю,— начала опять Лиза.— Я себе одной говорю, да еще вам. Вам одному в целом мире. И вам охотнее, чем самой себе говорю. И вас совсем не стыжусь. Алеша, почему я вас совсем не стыжусь, совсем? Алеша, правда ли, что жиды на пасху детей крадут и режут?

[¶62] “I don’t know.”

> Russian: — Не знаю.

[¶63] “There’s a book here in which I read about the trial of a Jew, who took a child of four years old and cut off the fingers from both hands, and then crucified him on the wall, hammered nails into him and crucified him, and afterwards, when he was tried, he said that the child died soon, within four hours. That was ‘soon’! He said the child moaned, kept on moaning and he stood admiring it. That’s nice!”

> Russian: — Вот у меня одна книга, я читала про какой-то где-то суд, и что жид четырехлетнему мальчику сначала все пальчики обрезал на обеих ручках, а потом распял на стене , прибил гвоздями и распял, а потом на суде сказал, что мальчик умер скоро, чрез четыре часа. Эка скоро! Говорит: стонал, всё стонал, а тот стоял и на него любовался. Это хорошо!

[¶64] “Nice?”

> Russian: — Хорошо?

[¶65] “Nice; I sometimes imagine that it was I who crucified him. He would hang there moaning and I would sit opposite him eating pineapple _compote_. I am awfully fond of pineapple _compote_. Do you like it?”

> Russian: — Хорошо. Я иногда думаю, что это я сама распяла. Он висит и стонет, а я сяду против него и буду ананасный компот есть. Я очень люблю ананасный компот. Вы любите?

[¶66] Alyosha looked at her in silence. Her pale, sallow face was suddenly contorted, her eyes burned.

> Russian: Алеша молчал и смотрел на нее. Бледно-желтое лицо ее вдруг исказилось, глаза загорелись.

[¶67] “You know, when I read about that Jew I shook with sobs all night. I kept fancying how the little thing cried and moaned (a child of four years old understands, you know), and all the while the thought of pineapple _compote_ haunted me. In the morning I wrote a letter to a certain person, begging him _particularly_ to come and see me. He came and I suddenly told him all about the child and the pineapple _compote_. _All_ about it, _all_, and said that it was nice. He laughed and said it really was nice. Then he got up and went away. He was only here five minutes. Did he despise me? Did he despise me? Tell me, tell me, Alyosha, did he despise me or not?” She sat up on the couch, with flashing eyes.

> Russian: — Знаете, я про жида этого как прочла, то всю ночь так и тряслась в слезах. Воображаю, как ребеночек кричит и стонет (ведь четырехлетние мальчики понимают), а у меня всё эта мысль про компот не отстает. Утром я послала письмо к одному человеку, чтобы непременно пришел ко мне. Он пришел, а я ему вдруг рассказала про мальчика и про компот, всё рассказала, всё, и сказала, что «это хорошо». Он вдруг засмеялся и сказал, что это в самом деле хорошо. Затем встал и ушел. Всего пять минут сидел. Презирал он меня, презирал? Говорите, говорите, Алеша, презирал он меня или нет? — выпрямилась она на кушетке, засверкав глазами.

[¶68] “Tell me,” Alyosha asked anxiously, “did you send for that person?”

> Russian: — Скажите,— проговорил в волнении Алеша,— вы сами его позвали, этого человека?

[¶69] “Yes, I did.”

> Russian: — Сама.

[¶70] “Did you send him a letter?”

> Russian: — Письмо ему послали?

[¶71] “Yes.”

> Russian: — Письмо.

[¶72] “Simply to ask about that, about that child?”

> Russian: — Собственно про это спросить, про ребенка?

[¶73] “No, not about that at all. But when he came, I asked him about that at once. He answered, laughed, got up and went away.”

> Russian: — Нет, совсем не про это, совсем. А как он вошел, я сейчас про это и спросила. Он ответил, засмеялся, встал и ушел.

[¶74] “That person behaved honorably,” Alyosha murmured.

> Russian: — Этот человек честно с вами поступил,— тихо проговорил Алеша.

[¶75] “And did he despise me? Did he laugh at me?”

> Russian: — А меня презирал? Смеялся?

[¶76] “No, for perhaps he believes in the pineapple _compote_ himself. He is very ill now, too, Lise.”

> Russian: — Нет, потому что он сам, может, верит ананасному компоту. Он тоже очень теперь болен, Lise.

[¶77] “Yes, he does believe in it,” said Lise, with flashing eyes.

> Russian: — Да, верит! — засверкала глазами Лиза.

[¶78] “He doesn’t despise any one,” Alyosha went on. “Only he does not believe any one. If he doesn’t believe in people, of course, he does despise them.”

> Russian: — Он никого не презирает,— продолжал Алеша.— Он только никому не верит. Коль не верит, то, конечно, и презирает.

[¶79] “Then he despises me, me?”

> Russian: — Стало быть, и меня?

[¶80] “You, too.”

> Russian: Меня?

[¶81] “Good,” Lise seemed to grind her teeth. “When he went out laughing, I felt that it was nice to be despised. The child with fingers cut off is nice, and to be despised is nice....”

> Russian: — И вас. — Это хорошо,— как-то проскрежетала Лиза.— Когда он вышел и засмеялся, я почувствовала, что в презрении быть хорошо. И мальчик с отрезанными пальчиками хорошо, и в презрении быть хорошо...

[¶82] And she laughed in Alyosha’s face, a feverish malicious laugh.

> Russian: И она как-то злобно и воспаленно засмеялась Алеше в глаза.

[¶83] “Do you know, Alyosha, do you know, I should like—Alyosha, save me!” She suddenly jumped from the couch, rushed to him and seized him with both hands. “Save me!” she almost groaned. “Is there any one in the world I could tell what I’ve told you? I’ve told you the truth, the truth. I shall kill myself, because I loathe everything! I don’t want to live, because I loathe everything! I loathe everything, everything. Alyosha, why don’t you love me in the least?” she finished in a frenzy.

> Russian: — Знаете, Алеша, знаете, я бы хотела... Алеша, спасите меня! — вскочила она вдруг с кушетки, бросилась к нему и крепко обхватила его руками.— Спасите меня,— почти простонала она.— Разве я кому-нибудь в мире скажу, что вам говорила? А ведь я правду, правду, правду говорила! Я убью себя, потому что мне все гадко! Я не хочу жить, потому что мне всё гадко! Мне всё гадко, всё гадко! Алеша, зачем вы меня совсем, совсем не любите! — закончила она в исступлении.

[¶84] “But I do love you!” answered Alyosha warmly.

> Russian: — Нет, люблю! — горячо ответил Алеша.

[¶85] “And will you weep over me, will you?”

> Russian: — А будете обо мне плакать, будете?

[¶86] “Yes.”

> Russian: — Буду.

[¶87] “Not because I won’t be your wife, but simply weep for me?”

> Russian: — Не за то, что я вашею женой не захотела быть, а просто обо мне плакать, просто?

[¶88] “Yes.”

> Russian: — Буду.

[¶89] “Thank you! It’s only your tears I want. Every one else may punish me and trample me under foot, every one, every one, not excepting _any one_. For I don’t love any one. Do you hear, not any one! On the contrary, I hate him! Go, Alyosha; it’s time you went to your brother”; she tore herself away from him suddenly.

> Russian: — Спасибо! Мне только ваших слез надо. А все остальные пусть казнят меня и раздавят ногой, все, все, не исключая никого! Потому что я не люблю никого. Слышите, ни-ко-го! Напротив, ненавижу! Ступайте, Алеша, вам пора к брату! — оторвалась она от него вдруг.

[¶90] “How can I leave you like this?” said Alyosha, almost in alarm.

> Russian: — Как же вы останетесь? — почти в испуге проговорил Алеша.

[¶91] “Go to your brother, the prison will be shut; go, here’s your hat. Give my love to Mitya, go, go!”

> Russian: — Ступайте к брату, острог запрут, ступайте, вот ваша шляпа! Поцелуйте Митю, ступайте, ступайте!

[¶92] And she almost forcibly pushed Alyosha out of the door. He looked at her with pained surprise, when he was suddenly aware of a letter in his right hand, a tiny letter folded up tight and sealed. He glanced at it and instantly read the address, “To Ivan Fyodorovitch Karamazov.” He looked quickly at Lise. Her face had become almost menacing.

> Russian: И она с силой почти выпихнула Алешу в двери. Тот смотрел с горестным недоумением, как вдруг почувствовал в своей правой руке письмо, маленькое письмецо, твердо сложенное и запечатанное. Он взглянул и мгновенно прочел адрес: Ивану Федоровичу Карамазову. Он быстро поглядел на Лизу. Лицо ее сделалось почти грозно.

[¶93] “Give it to him, you must give it to him!” she ordered him, trembling and beside herself. “To-day, at once, or I’ll poison myself! That’s why I sent for you.”

> Russian: — Передайте, непременно передайте! — исступленно, вся сотрясаясь, приказывала она,— сегодня, сейчас! Иначе я отравлюсь! Я вас затем и звала!

[¶94] And she slammed the door quickly. The bolt clicked. Alyosha put the note in his pocket and went straight downstairs, without going back to Madame Hohlakov; forgetting her, in fact. As soon as Alyosha had gone, Lise unbolted the door, opened it a little, put her finger in the crack and slammed the door with all her might, pinching her finger. Ten seconds after, releasing her finger, she walked softly, slowly to her chair, sat up straight in it and looked intently at her blackened finger and at the blood that oozed from under the nail. Her lips were quivering and she kept whispering rapidly to herself:

> Russian: И быстро захлопнула дверь. Щелкнула щеколда. Алеша положил письмо в карман и пошел прямо на лестницу, не заходя к госпоже Хохлаковой, даже забыв о ней. А Лиза, только что удалился Алеша, тотчас же отвернула щеколду, приотворила капельку дверь, вложила в щель свой палец и, захлопнув дверь, изо всей силы придавила его. Секунд через десять, высвободив руку, она тихо, медленно прошла на свое кресло, села, вся выпрямившись, и стала пристально смотреть на свой почерневший пальчик и на выдавившуюся из-под ногтя кровь. Губы ее дрожали, и она быстро, быстро шептала про себя:

[¶95] “I am a wretch, wretch, wretch, wretch!”

> Russian: — Подлая, подлая, подлая, подлая!