---
title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Братья Карамазовы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 76 of 97
url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/76/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 76. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/76/"
---

# The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский

If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English.

> English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 76. Book XI · VI. The First Interview With Smerdyakov · Первое свидание со Смердяковым

Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/76/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/76/#p-N

[¶0] This was the third time that Ivan had been to see Smerdyakov since his return from Moscow. The first time he had seen him and talked to him was on the first day of his arrival, then he had visited him once more, a fortnight later. But his visits had ended with that second one, so that it was now over a month since he had seen him. And he had scarcely heard anything of him.

> Russian: Это уже в третий раз шел Иван Федорович говорить со Смердяковым по возвращении своем из Москвы. В первый раз после катастрофы он видел его и говорил с ним сейчас же в первый день своего приезда, затем посетил его еще раз две недели спустя. Но после этого второго раза свидания свои со Смердяковым прекратил, так что теперь с лишком месяц, как он уже не видал его и почти ничего не слыхал о нем.

[¶1] Ivan had only returned five days after his father’s death, so that he was not present at the funeral, which took place the day before he came back. The cause of his delay was that Alyosha, not knowing his Moscow address, had to apply to Katerina Ivanovna to telegraph to him, and she, not knowing his address either, telegraphed to her sister and aunt, reckoning on Ivan’s going to see them as soon as he arrived in Moscow. But he did not go to them till four days after his arrival. When he got the telegram, he had, of course, set off post-haste to our town. The first to meet him was Alyosha, and Ivan was greatly surprised to find that, in opposition to the general opinion of the town, he refused to entertain a suspicion against Mitya, and spoke openly of Smerdyakov as the murderer. Later on, after seeing the police captain and the prosecutor, and hearing the details of the charge and the arrest, he was still more surprised at Alyosha, and ascribed his opinion only to his exaggerated brotherly feeling and sympathy with Mitya, of whom Alyosha, as Ivan knew, was very fond.

> Russian: Воротился же тогда Иван Федорович из Москвы уже на пятый только день после смерти родителя, так что не застал и гроба его: погребение совершилось как раз накануне его приезда. Причина замедления Ивана Федоровича заключалась в том, что Алеша, не зная в точности его московского адреса, прибегнул, для посылки телеграммы, к Катерине Ивановне, а та, тоже в неведении настоящего адреса, телеграфировала к своей сестре и тетке, рассчитывая, что Иван Федорович сейчас же по прибытии в Москву к ним зайдет. Но он к ним зашел лишь на четвертый день по приезде и, прочтя телеграмму, тотчас же, конечно, сломя голову полетел к нам. У нас первого встретил Алешу, но, переговорив с ним, был очень изумлен, что тот даже и подозревать не хочет Митю, а прямо указывает на Смердякова как на убийцу, что было вразрез всем другим мнениям в нашем городе. Повидав затем исправника, прокурора, узнав подробности обвинения и ареста, он еще более удивился на Алешу и приписал его мнение лишь возбужденному до последней степени братскому чувству и состраданию его к Мите, которого Алеша, как и знал это Иван, очень любил.

[¶2] By the way, let us say a word or two of Ivan’s feeling to his brother Dmitri. He positively disliked him; at most, felt sometimes a compassion for him, and even that was mixed with great contempt, almost repugnance. Mitya’s whole personality, even his appearance, was extremely unattractive to him. Ivan looked with indignation on Katerina Ivanovna’s love for his brother. Yet he went to see Mitya on the first day of his arrival, and that interview, far from shaking Ivan’s belief in his guilt, positively strengthened it. He found his brother agitated, nervously excited. Mitya had been talkative, but very absent-minded and incoherent. He used violent language, accused Smerdyakov, and was fearfully muddled. He talked principally about the three thousand roubles, which he said had been “stolen” from him by his father.

> Russian: Кстати, промолвим лишь два слова раз навсегда о чувствах Ивана к брату Дмитрию Федоровичу: он его решительно не любил и много-много что чувствовал к нему иногда сострадание, но и то смешанное с большим презрением, доходившим до гадливости. Митя весь, даже всею своею фигурой, был ему крайне несимпатичен. На любовь к нему Катерины Ивановны Иван смотрел с негодованием. С подсудимым Митей он, однако же, увиделся тоже в первый день своего прибытия, и это свидание не только не ослабило в нем убеждения в его виновности, а даже усилило его. Брата он нашел тогда в беспокойстве, в болезненном волнении. Митя был многоречив, но рассеян и раскидчив, говорил очень резко, обвинял Смердякова и страшно путался. Более всего говорил всё про те же три тысячи, которые «украл» у него покойник.

[¶3] “The money was mine, it was my money,” Mitya kept repeating. “Even if I had stolen it, I should have had the right.”

> Russian: «Деньги мои, они были мои,— твердил Митя,— если б я даже украл их, то был бы прав».

[¶4] He hardly contested the evidence against him, and if he tried to turn a fact to his advantage, it was in an absurd and incoherent way. He hardly seemed to wish to defend himself to Ivan or any one else. Quite the contrary, he was angry and proudly scornful of the charges against him; he was continually firing up and abusing every one. He only laughed contemptuously at Grigory’s evidence about the open door, and declared that it was “the devil that opened it.” But he could not bring forward any coherent explanation of the fact. He even succeeded in insulting Ivan during their first interview, telling him sharply that it was not for people who declared that “everything was lawful,” to suspect and question him. Altogether he was anything but friendly with Ivan on that occasion. Immediately after that interview with Mitya, Ivan went for the first time to see Smerdyakov.

> Russian: Все улики, стоявшие против него, почти не оспаривал и если толковал факты в свою пользу, то опять-таки очень сбивчиво и нелепо — вообще как будто даже и не желая оправдываться вовсе пред Иваном или кем-нибудь, напротив, сердился, гордо пренебрегал обвинениями, бранился и кипятился. Над свидетельством Григория об отворенной двери лишь презрительно смеялся и уверял, что это «черт отворил». Но никаких связных объяснений этому факту не мог представить. Он даже успел оскорбить в это первое свидание Ивана Федоровича, резко сказав ему, что не тем его подозревать и допрашивать, которые сами утверждают, что «всё позволено». Вообще на этот раз с Иваном Федоровичем был очень недружелюбен. Сейчас после этого свидания с Митей Иван Федорович и направился тогда к Смердякову.

[¶5] In the railway train on his way from Moscow, he kept thinking of Smerdyakov and of his last conversation with him on the evening before he went away. Many things seemed to him puzzling and suspicious. But when he gave his evidence to the investigating lawyer Ivan said nothing, for the time, of that conversation. He put that off till he had seen Smerdyakov, who was at that time in the hospital.

> Russian: Еще в вагоне, летя из Москвы, он всё думал про Смердякова и про последний свой разговор с ним вечером накануне отъезда. Многое смущало его, многое казалось подозрительным. Но давая свои показания судебному следователю, Иван Федорович до времени умолчал о том разговоре. Всё отложил до свидания со Смердяковым. Тот находился тогда в городской больнице.

[¶6] Doctor Herzenstube and Varvinsky, the doctor he met in the hospital, confidently asserted in reply to Ivan’s persistent questions, that Smerdyakov’s epileptic attack was unmistakably genuine, and were surprised indeed at Ivan asking whether he might not have been shamming on the day of the catastrophe. They gave him to understand that the attack was an exceptional one, the fits persisting and recurring several times, so that the patient’s life was positively in danger, and it was only now, after they had applied remedies, that they could assert with confidence that the patient would survive. “Though it might well be,” added Doctor Herzenstube, “that his reason would be impaired for a considerable period, if not permanently.” On Ivan’s asking impatiently whether that meant that he was now mad, they told him that this was not yet the case, in the full sense of the word, but that certain abnormalities were perceptible. Ivan decided to find out for himself what those abnormalities were.

> Russian: Доктор Герценштубе и встретившийся Ивану Федоровичу в больнице врач Варвинский на настойчивые вопросы Ивана Федоровича твердо отвечали, что падучая болезнь Смердякова несомненна, и даже удивились вопросу: «Не притворялся ли он в день катастрофы?» Они дали ему понять, что припадок этот был даже необыкновенный, продолжался и повторялся несколько дней, так что жизнь пациента была в решительной опасности, и что только теперь, после принятых мер, можно уже сказать утвердительно, что больной останется в живых, хотя очень возможно (прибавил доктор Герценштубе), что рассудок его останется отчасти расстроен «если не на всю жизнь, то на довольно продолжительное время». На нетерпеливый спрос Ивана Федоровича, что, «стало быть, он теперь сумасшедший?», ему ответили, что «этого в полном смысле еще нет, но что замечаются некоторые ненормальности». Иван Федорович положил сам узнать, какие это ненормальности.

[¶7] At the hospital he was at once allowed to see the patient. Smerdyakov was lying on a truckle-bed in a separate ward. There was only one other bed in the room, and in it lay a tradesman of the town, swollen with dropsy, who was obviously almost dying; he could be no hindrance to their conversation. Smerdyakov grinned uncertainly on seeing Ivan, and for the first instant seemed nervous. So at least Ivan fancied. But that was only momentary. For the rest of the time he was struck, on the contrary, by Smerdyakov’s composure. From the first glance Ivan had no doubt that he was very ill. He was very weak; he spoke slowly, seeming to move his tongue with difficulty; he was much thinner and sallower. Throughout the interview, which lasted twenty minutes, he kept complaining of headache and of pain in all his limbs. His thin emasculate face seemed to have become so tiny; his hair was ruffled, and his crest of curls in front stood up in a thin tuft. But in the left eye, which was screwed up and seemed to be insinuating something, Smerdyakov showed himself unchanged. “It’s always worth while speaking to a clever man.” Ivan was reminded of that at once. He sat down on the stool at his feet. Smerdyakov, with painful effort, shifted his position in bed, but he was not the first to speak. He remained dumb, and did not even look much interested.

> Russian: В больнице его тотчас же допустили к свиданию. Смердяков находился в отдельном помещении и лежал на койке. Тут же подле него была еще койка, которую занимал один расслабленный городской мещанин, весь распухший от водяной, видимо готовый завтра или послезавтра умереть; разговору он помешать не мог. Смердяков осклабился недоверчиво, завидев Ивана Федоровича, и в первое мгновение как будто даже сробел. Так по крайней мере мелькнуло у Ивана Федоровича. Но это было лишь мгновение, напротив, во все остальное время Смердяков почти поразил его своим спокойствием. С самого первого взгляда на него Иван Федорович несомненно убедился в полном и чрезвычайном болезненном его состоянии: он был очень слаб, говорил медленно и как бы с трудом ворочая языком: очень похудел и пожелтел. Во все минут двадцать свидания жаловался на головную боль и на лом во всех членах. Скопческое, сухое лицо его стало как будто таким маленьким, височки были всклочены, вместо хохолка торчала вверх одна только тоненькая прядка волосиков. Но прищуренный и как бы на что-то намекающий левый глазок выдавал прежнего Смердякова. «С умным человеком и поговорить любопытно»,— тотчас же вспомнилось Ивану Федоровичу. Он уселся у него в ногах на табурете. Смердяков со страданием пошевельнулся всем телом на постели, но не заговорил первый, молчал, да и глядел уже как бы не очень любопытно.

[¶8] “Can you talk to me?” asked Ivan. “I won’t tire you much.”

> Russian: — Можешь со мной говорить? — спросил Иван Федорович,— очень не утомлю.

[¶9] “Certainly I can,” mumbled Smerdyakov, in a faint voice. “Has your honor been back long?” he added patronizingly, as though encouraging a nervous visitor.

> Russian: — Очень могу-с,— промямлил Смердяков слабым голосом.— Давно приехать изволили? — прибавил он снисходительно, как бы поощряя сконфузившегося посетителя.

[¶10] “I only arrived to-day.... To see the mess you are in here.”

> Russian: — Да вот только сегодня... Кашу вашу здешнюю расхлебывать.

[¶11] Smerdyakov sighed.

> Russian: — Смердяков вздохнул.

[¶12] “Why do you sigh? You knew of it all along,” Ivan blurted out.

> Russian: — Чего вздыхаешь, ведь ты знал? — прямо брякнул Иван Федорович.

[¶13] Smerdyakov was stolidly silent for a while.

> Russian: Смердяков солидно помолчал.

[¶14] “How could I help knowing? It was clear beforehand. But how could I tell it would turn out like that?”

> Russian: — Как же это было не знать-с? Наперед ясно было. Только как же было и знать-с, что так поведут?

[¶15] “What would turn out? Don’t prevaricate! You’ve foretold you’d have a fit; on the way down to the cellar, you know. You mentioned the very spot.”

> Russian: — Что поведут? Ты не виляй! Ведь вот ты же предсказал, что с тобой падучая будет тотчас, как в погреб полезешь? Прямо так на погреб и указал.

[¶16] “Have you said so at the examination yet?” Smerdyakov queried with composure.

> Russian: — Вы это уже в допросе показали? — спокойно полюбопытствовал Смердяков.

[¶17] Ivan felt suddenly angry.

> Russian: Иван Федорович вдруг рассердился.

[¶18] “No, I haven’t yet, but I certainly shall. You must explain a great deal to me, my man; and let me tell you, I am not going to let you play with me!”

> Russian: — Нет, еще не показал, но покажу непременно. Ты мне, брат, многое разъяснить сейчас должен, и знай, голубчик, что я с собою играть не позволю!

[¶19] “Why should I play with you, when I put my whole trust in you, as in God Almighty?” said Smerdyakov, with the same composure, only for a moment closing his eyes.

> Russian: — А зачем бы мне такая игра-с, когда на вас все мое упование, единственно как на господа бога-с!— проговорил Смердяков, все так же совсем спокойно и только на минутку закрыв глазки.

[¶20] “In the first place,” began Ivan, “I know that epileptic fits can’t be told beforehand. I’ve inquired; don’t try and take me in. You can’t foretell the day and the hour. How was it you told me the day and the hour beforehand, and about the cellar, too? How could you tell that you would fall down the cellar stairs in a fit, if you didn’t sham a fit on purpose?”

> Russian: — Во-первых,— приступил Иван Федорович,— я знаю, что падучую нельзя наперед предсказать. Я справлялся, ты не виляй. День и час нельзя предсказать. Как же ты мне тогда предсказал и день и час, да еще и с погребом? Как ты мог наперед узнать, что провалишься именно в этот погреб в припадке, если не притворился в падучей нарочно?

[¶21] “I had to go to the cellar anyway, several times a day, indeed,” Smerdyakov drawled deliberately. “I fell from the garret just in the same way a year ago. It’s quite true you can’t tell the day and hour of a fit beforehand, but you can always have a presentiment of it.”

> Russian: — В погреб надлежало и без того идти-с, в день по нескольку даже раз-с,— не спеша протянул Смердяков.— Так точно год тому назад я с чердака полетел-с. Беспременно так, что падучую нельзя предсказать вперед днем и часом, но предчувствие всегда можно иметь.

[¶22] “But you did foretell the day and the hour!”

> Russian: — А ты предсказал день и час!

[¶23] “In regard to my epilepsy, sir, you had much better inquire of the doctors here. You can ask them whether it was a real fit or a sham; it’s no use my saying any more about it.”

> Russian: — Насчет моей болезни падучей-с осведомьтесь всего лучше, сударь, у докторов здешних: истинная ли была со мной али не истинная, а мне и говорить вам больше на сей предмет нечего.

[¶24] “And the cellar? How could you know beforehand of the cellar?”

> Russian: — А погреб? Погреб-то как ты предузнал?

[¶25] “You don’t seem able to get over that cellar! As I was going down to the cellar, I was in terrible dread and doubt. What frightened me most was losing you and being left without defense in all the world. So I went down into the cellar thinking, ‘Here, it’ll come on directly, it’ll strike me down directly, shall I fall?’ And it was through this fear that I suddenly felt the spasm that always comes ... and so I went flying. All that and all my previous conversation with you at the gate the evening before, when I told you how frightened I was and spoke of the cellar, I told all that to Doctor Herzenstube and Nikolay Parfenovitch, the investigating lawyer, and it’s all been written down in the protocol. And the doctor here, Mr. Varvinsky, maintained to all of them that it was just the thought of it brought it on, the apprehension that I might fall. It was just then that the fit seized me. And so they’ve written it down, that it’s just how it must have happened, simply from my fear.”

> Russian: — Дался вам этот самый погреб! Я тогда, как в этот погреб полез, то в страхе был и в сумлении; потому больше в страхе, что был вас лишимшись и ни от кого уже защиты не ждал в целом мире. Лезу я тогда в этот самый погреб и думаю: «Вот сейчас придет, вот она ударит, провалюсь али нет?», и от самого этого сумления вдруг схватила меня в горле эта самая неминучая спазма-с... ну и полетел. Всё это самое и весь разговор наш предыдущий с вами-с, накануне того дня вечером у ворот-с, как я вам тогда мой страх сообщил и про погреб-с,— всё это я в подробности открыл господину доктору Герценштубе и следователю Николаю Парфеновичу, и всё они в протокол записали-с. А здешний доктор господин Варвинский так пред всеми ими особо настаивали, что так именно от думы оно и произошло, от самой то есть той мнительности, «что вот, дескать, упаду аль не упаду?» А она тут и подхватила. Так и записали-с, что беспременно этому так и надо было произойти, от единого то есть моего страху-с.

[¶26] As he finished, Smerdyakov drew a deep breath, as though exhausted.

> Russian: Проговорив это, Смердяков, как бы измученный утомлением, глубоко перевел дыхание.

[¶27] “Then you have said all that in your evidence?” said Ivan, somewhat taken aback. He had meant to frighten him with the threat of repeating their conversation, and it appeared that Smerdyakov had already reported it all himself.

> Russian: — Так ты уж это объявлял в показании? — спросил несколько опешенный Иван Федорович. Он именно хотел было пугнуть его тем, что объявит про их тогдашний разговор, а оказалось, что тот уж и сам всё объявил.

[¶28] “What have I to be afraid of? Let them write down the whole truth,” Smerdyakov pronounced firmly.

> Russian: — Чего мне бояться? Пускай всю правду истинную запишут,— твердо произнес Смердяков.

[¶29] “And have you told them every word of our conversation at the gate?”

> Russian: — И про наш разговор с тобой у ворот всё до слова рассказал?

[¶30] “No, not to say every word.”

> Russian: — Нет, не то чтобы всё до слова-с.

[¶31] “And did you tell them that you can sham fits, as you boasted then?”

> Russian: — А что представляться в падучей умеешь, как хвастался мне тогда, тоже сказал?

[¶32] “No, I didn’t tell them that either.”

> Russian: — Нет, этого тоже не сказал-с.

[¶33] “Tell me now, why did you send me then to Tchermashnya?”

> Russian: — Скажи ты мне теперь, для чего ты меня тогда в Чермашню посылал?

[¶34] “I was afraid you’d go away to Moscow; Tchermashnya is nearer, anyway.”

> Russian: — Боялся, что в Москву уедете, в Чермашню всё же ближе-с.

[¶35] “You are lying; you suggested my going away yourself; you told me to get out of the way of trouble.”

> Russian: — Врешь, ты сам приглашал меня уехать: уезжайте, говорил, от греха долой!

[¶36] “That was simply out of affection and my sincere devotion to you, foreseeing trouble in the house, to spare you. Only I wanted to spare myself even more. That’s why I told you to get out of harm’s way, that you might understand that there would be trouble in the house, and would remain at home to protect your father.”

> Russian: — Это я тогда по единому к вам дружеству и по сердечной моей преданности, предчувствуя в доме беду-с, вас жалеючи. Только себя больше вашего сожалел-с. Потому и говорил: уезжайте от греха, чтобы вы поняли, что дома худо будет, и остались бы родителя защитить.

[¶37] “You might have said it more directly, you blockhead!” Ivan suddenly fired up.

> Russian: — Так ты бы прямее сказал, дурак! — вспыхнул вдруг Иван Федорович.

[¶38] “How could I have said it more directly then? It was simply my fear that made me speak, and you might have been angry, too. I might well have been apprehensive that Dmitri Fyodorovitch would make a scene and carry away that money, for he considered it as good as his own; but who could tell that it would end in a murder like this? I thought that he would only carry off the three thousand that lay under the master’s mattress in the envelope, and you see, he’s murdered him. How could you guess it either, sir?”

> Russian: — Как же бы я мог тогда прямее сказать-с? Один лишь страх во мне говорил-с, да и вы могли осердиться. Я, конечно, опасаться мог, чтобы Дмитрий Федорович не сделали какого скандалу, и самые эти деньги не унесли, так как их всё равно что за свои почитали, а вот кто же знал, что таким убивством кончится? Думал, они просто только похитят эти три тысячи рублей, что у барина под тюфяком лежали-с, в пакете-с, а они вот убили-с. Где же и вам угадать было, сударь?

[¶39] “But if you say yourself that it couldn’t be guessed, how could I have guessed and stayed at home? You contradict yourself!” said Ivan, pondering.

> Russian: — Так если сам говоришь, что нельзя было угадать, как же я мог догадаться и остаться? Что ты путаешь? — вдумываясь, проговорил Иван Федорович.

[¶40] “You might have guessed from my sending you to Tchermashnya and not to Moscow.”

> Russian: — А потому и могли догадаться, что я вас в Чермашню направляю вместо этой Москвы-с.

[¶41] “How could I guess it from that?”

> Russian: — Да как тут догадаться!

[¶42] Smerdyakov seemed much exhausted, and again he was silent for a minute.

> Russian: Смердяков казался очень утомленным и опять помолчал с минуту.

[¶43] “You might have guessed from the fact of my asking you not to go to Moscow, but to Tchermashnya, that I wanted to have you nearer, for Moscow’s a long way off, and Dmitri Fyodorovitch, knowing you are not far off, would not be so bold. And if anything had happened, you might have come to protect me, too, for I warned you of Grigory Vassilyevitch’s illness, and that I was afraid of having a fit. And when I explained those knocks to you, by means of which one could go in to the deceased, and that Dmitri Fyodorovitch knew them all through me, I thought that you would guess yourself that he would be sure to do something, and so wouldn’t go to Tchermashnya even, but would stay.”

> Russian: — Тем самым-с догадаться могли-с, что коли я вас от Москвы в Чермашню отклоняю, то, значит, присутствия вашего здесь желаю ближайшего, потому что Москва далеко, а Дмитрий Федорович, знамши, что вы недалеко, не столь ободрены будут. Да и меня могли в большей скорости, в случае чего, приехать и защитить, ибо сам я вам на болезнь Григория Васильича к тому же указывал, да и то, что падучей боюсь. А объяснив вам про эти стуки, по которым к покойному можно было войти, и что они Дмитрию Федоровичу через меня все известны, думал, что вы уже сами тогда догадаетесь, что они что-нибудь непременно совершат, и не то что в Чермашню, а и вовсе останетесь.

[¶44] “He talks very coherently,” thought Ivan, “though he does mumble; what’s the derangement of his faculties that Herzenstube talked of?”

> Russian: «Он очень связно говорит,— подумал Иван Федорович,— хоть и мямлит; про какое же Герценштубе говорил расстройство способностей?»

[¶45] “You are cunning with me, damn you!” he exclaimed, getting angry.

> Russian: — Хитришь ты со мной, черт тебя дери! — воскликнул он, осердившись.

[¶46] “But I thought at the time that you quite guessed,” Smerdyakov parried with the simplest air. “If I’d guessed, I should have stayed,” cried Ivan.

> Russian: — А я, признаться, тогда подумал, что вы уж совсем догадались,— с самым простодушным видом отпарировал Смердяков. — Кабы догадался, так остался бы! — вскричал Иван Федорович, опять вспыхнув.

[¶47] “Why, I thought that it was because you guessed, that you went away in such a hurry, only to get out of trouble, only to run away and save yourself in your fright.”

> Russian: — Ну-с, а я-то думал, что вы, обо всем догадамшись, скорее как можно уезжаете лишь от греха одного, чтобы только убежать куда-нибудь, себя спасая от страху-с.

[¶48] “You think that every one is as great a coward as yourself?”

> Russian: — Ты думал, что все такие же трусы, как ты?

[¶49] “Forgive me, I thought you were like me.”

> Russian: — Простите-с, подумал, что и вы, как и я.

[¶50] “Of course, I ought to have guessed,” Ivan said in agitation; “and I did guess there was some mischief brewing on your part ... only you are lying, you are lying again,” he cried, suddenly recollecting. “Do you remember how you went up to the carriage and said to me, ‘It’s always worth while speaking to a clever man’? So you were glad I went away, since you praised me?”

> Russian: — Конечно, надо было догадаться,— волновался Иван,— да я и догадывался об чем-нибудь мерзком с твоей стороны... Только ты врешь, опять врешь,— вскричал он, вдруг припомнив.— Помнишь, как ты к тарантасу тогда подошел и мне сказал: «С умным человеком и поговорить любопытно». Значит, рад был, что я уезжаю, коль похвалил?

[¶51] Smerdyakov sighed again and again. A trace of color came into his face.

> Russian: Смердяков еще и еще раз вздохнул. В лице его как бы показалась краска.

[¶52] “If I was pleased,” he articulated rather breathlessly, “it was simply because you agreed not to go to Moscow, but to Tchermashnya. For it was nearer, anyway. Only when I said these words to you, it was not by way of praise, but of reproach. You didn’t understand it.”

> Russian: — Если был рад,— произнес он, несколько задыхаясь,— то тому единственно, что не в Москву, а в Чермашню согласились. Потому всё же ближе; а только я вам те самые слова не в похвалу тогда произнес, а в попрек-с. Не разобрали вы этого-с.

[¶53] “What reproach?”

> Russian: — В какой попрек?

[¶54] “Why, that foreseeing such a calamity you deserted your own father, and would not protect us, for I might have been taken up any time for stealing that three thousand.”

> Russian: — А то, что, предчувствуя такую беду, собственного родителя оставляете-с и нас защитить не хотите, потому что меня за эти три тысячи всегда могли притянуть, что я их украл-с.

[¶55] “Damn you!” Ivan swore again. “Stay, did you tell the prosecutor and the investigating lawyer about those knocks?”

> Russian: — Черт тебя дери! — опять обругался Иван.— Стой: ты про знаки, про стуки эти, следователю и прокурору объявил?

[¶56] “I told them everything just as it was.”

> Russian: — Всё как есть объявил-с.

[¶57] Ivan wondered inwardly again.

> Russian: Иван Федорович опять про себя удивился.

[¶58] “If I thought of anything then,” he began again, “it was solely of some wickedness on your part. Dmitri might kill him, but that he would steal—I did not believe that then.... But I was prepared for any wickedness from you. You told me yourself you could sham a fit. What did you say that for?”

> Russian: — Если я подумал тогда об чем,— начал он опять,— то это про мерзость какую-нибудь единственно с твоей стороны. Дмитрий мог убить, но что он украдет — я тогда не верил... А с твоей стороны всякой мерзости ждал. Сам же ты мне сказал, что притворяться в падучей умеешь, для чего ты это сказал? — По единому моему простодушию.

[¶59] “It was just through my simplicity, and I never have shammed a fit on purpose in my life. And I only said so then to boast to you. It was just foolishness. I liked you so much then, and was open-hearted with you.”

> Russian: Да и никогда я в жизни не представлялся в падучей нарочно, а так только, чтоб похвалиться пред вами, сказал. Одна глупость-с. Полюбил я вас тогда очень и был с вами по всей простоте.

[¶60] “My brother directly accuses you of the murder and theft.”

> Russian: — Брат прямо тебя обвиняет, что ты убил и что ты украл.

[¶61] “What else is left for him to do?” said Smerdyakov, with a bitter grin. “And who will believe him with all the proofs against him? Grigory Vassilyevitch saw the door open. What can he say after that? But never mind him! He is trembling to save himself.”

> Russian: — Да им что же больше остается? — горько осклабился Смердяков,— и кто же им поверит после всех тех улик? Дверь-то Григорий Васильевич отпертую видели-с, после этого как же-с. Да что уж, бог с ними! Себя спасая, дрожат...

[¶62] He slowly ceased speaking; then suddenly, as though on reflection, added:

> Russian: Он тихо помолчал и вдруг, как бы сообразив, прибавил:

[¶63] “And look here again. He wants to throw it on me and make out that it is the work of my hands—I’ve heard that already. But as to my being clever at shamming a fit: should I have told you beforehand that I could sham one, if I really had had such a design against your father? If I had been planning such a murder could I have been such a fool as to give such evidence against myself beforehand? And to his son, too! Upon my word! Is that likely? As if that could be, such a thing has never happened. No one hears this talk of ours now, except Providence itself, and if you were to tell of it to the prosecutor and Nikolay Parfenovitch you might defend me completely by doing so, for who would be likely to be such a criminal, if he is so open-hearted beforehand? Any one can see that.”

> Russian: — Ведь вот-с, опять это самое: они на меня свалить желают, что это моих рук дело-с,— это я уже слышал-с,— а вот хоть бы это самое, что я в падучей представляться мастер ну сказал ли бы я вам наперед, что представляться умею, если б у меня в самом деле какой замысел тогда был на родителя вашего? Коль такое убивство уж я замыслил, то можно ли быть столь дураком, чтобы вперед на себя такую улику сказать, да еще сыну родному помилуйте-с?! Похоже это на вероятие? Это, чтоб это могло быть-с, так, напротив, совсем никогда-с. Вот теперь этого нашего с вами разговору никто не слышит, кроме самого этого провидения-с, а если бы вы сообщили прокурору и Николаю Парфеновичу, так тем самым могли бы меня вконец за щитить-с: ибо что за злодей за такой, коли заранее столь простодушен? Все это рассудить очень могут.

[¶64] “Well,” and Ivan got up to cut short the conversation, struck by Smerdyakov’s last argument. “I don’t suspect you at all, and I think it’s absurd, indeed, to suspect you. On the contrary, I am grateful to you for setting my mind at rest. Now I am going, but I’ll come again. Meanwhile, good-by. Get well. Is there anything you want?”

> Russian: — Слушай,— встал с места Иван Федорович, пораженный последним доводом Смердякова и прерывая разговор,— я тебя вовсе не подозреваю и даже считаю смешным обвинять... напротив, благодарен тебе, что ты меня успокоил. Теперь иду, но опять зайду. Пока прощай, выздоравливай. Не нуждаешься ли в чем?

[¶65] “I am very thankful for everything. Marfa Ignatyevna does not forget me, and provides me anything I want, according to her kindness. Good people visit me every day.”

> Russian: — Во всем благодарен-с Марфа Игнатьевна не забывает меня-с и во всем способствует, коли что мне надо, по прежней своей доброте. Ежедневно навещают добрые люди.

[¶66] “Good-by. But I shan’t say anything of your being able to sham a fit, and I don’t advise you to, either,” something made Ivan say suddenly.

> Russian: — До свидания. Я, впрочем, про то, что ты притвориться умеешь, не скажу... да и тебе советую не показывать,— проговорил вдруг почему-то Иван.

[¶67] “I quite understand. And if you don’t speak of that, I shall say nothing of that conversation of ours at the gate.”

> Russian: — Оченно понимаю-с. А коли вы этого не покажете, то и я-с всего нашего с вами разговору тогда у ворот не объявлю...

[¶68] Then it happened that Ivan went out, and only when he had gone a dozen steps along the corridor, he suddenly felt that there was an insulting significance in Smerdyakov’s last words. He was almost on the point of turning back, but it was only a passing impulse, and muttering, “Nonsense!” he went out of the hospital.

> Russian: Тут случилось так, что Иван Федорович вдруг вышел и, только пройдя уже шагов десять по коридору, вдруг почувствовал, что в последней фразе Смердякова заключался какой-то обидный смысл. Он хотел было уже вернуться, но это только мелькнуло, и проговорив: «Глупости!» — он поскорее пошел из больницы.

[¶69] His chief feeling was one of relief at the fact that it was not Smerdyakov, but Mitya, who had committed the murder, though he might have been expected to feel the opposite. He did not want to analyze the reason for this feeling, and even felt a positive repugnance at prying into his sensations. He felt as though he wanted to make haste to forget something. In the following days he became convinced of Mitya’s guilt, as he got to know all the weight of evidence against him. There was evidence of people of no importance, Fenya and her mother, for instance, but the effect of it was almost overpowering. As to Perhotin, the people at the tavern, and at Plotnikov’s shop, as well as the witnesses at Mokroe, their evidence seemed conclusive. It was the details that were so damning. The secret of the knocks impressed the lawyers almost as much as Grigory’s evidence as to the open door. Grigory’s wife, Marfa, in answer to Ivan’s questions, declared that Smerdyakov had been lying all night the other side of the partition wall. “He was not three paces from our bed,” and that although she was a sound sleeper she waked several times and heard him moaning, “He was moaning the whole time, moaning continually.”

> Russian: Главное, он чувствовал, что действительно был успокоен, и именно тем обстоятельством, что виновен не Смердяков, а брат его Митя, хотя, казалось бы, должно было выйти напротив. Почему так было — он не хотел тогда разбирать, даже чувствовал отвращение копаться в своих ощущениях. Ему поскорее хотелось как бы что-то забыть. Затем в следующие несколько дней он уже совсем убедился в виновности Мити, когда ближе и основательнее ознакомился со всеми удручавшими того уликами. Были показания самых ничтожных людей, но почти потрясающие, например Фени и ее матери. Про Перхотина, про трактир, про лавку Плотниковых, про свидетелей в Мокром и говорить было нечего. Главное, удручали подробности. Известие о тайных «стуках» поразило следователя и прокурора почти в той же степени, как и показание Григория об отворенной двери. Жена Григория, Марфа Игнатьевна, на спрос Ивана Федоровича, прямо заявила ему, что Смердяков всю ночь лежал у них за перегородкой, «трех шагов от нашей постели не было», и что хоть и спала она сама крепко, но много раз пробуждалась, слыша, как он тут стонет: «Всё время стонал, беспрерывно стонал».

[¶70] Talking to Herzenstube, and giving it as his opinion that Smerdyakov was not mad, but only rather weak, Ivan only evoked from the old man a subtle smile.

> Russian: Поговорив с Герценштубе и сообщив ему свое мнение о том, что Смердяков вовсе не кажется ему помешанным, а только слабым, он только вызвал у старика тоненькую улыбочку.

[¶71] “Do you know how he spends his time now?” he asked; “learning lists of French words by heart. He has an exercise-book under his pillow with the French words written out in Russian letters for him by some one, he he he!”

> Russian: «А вы знаете, чем он теперь особенно занимается? — спросил он Ивана Федоровича,— французские вокабулы наизусть учит; у него под подушкой тетрадка лежит и французские слова русскими буквами кем-то записаны, хе-хе-хе!»

[¶72] Ivan ended by dismissing all doubts. He could not think of Dmitri without repulsion. Only one thing was strange, however. Alyosha persisted that Dmitri was not the murderer, and that “in all probability” Smerdyakov was. Ivan always felt that Alyosha’s opinion meant a great deal to him, and so he was astonished at it now. Another thing that was strange was that Alyosha did not make any attempt to talk about Mitya with Ivan, that he never began on the subject and only answered his questions. This, too, struck Ivan particularly.

> Russian: Иван Федорович оставил наконец все сомнения. О брате Дмитрии он уже и подумать не мог без омерзения. Одно было все-таки странно: что Алеша упорно продолжал стоять на том, что убил не Дмитрий, а «по всей вероятности» Смердяков. Иван всегда чувствовал, что мнение Алеши для него высоко, а потому теперь очень недоумевал на него. Странно было и то, что Алеша не искал с ним разговоров о Мите и сам не начинал никогда, а лишь отвечал на вопросы Ивана. Это тоже сильно заметил Иван Федорович.

[¶73] But he was very much preoccupied at that time with something quite apart from that. On his return from Moscow, he abandoned himself hopelessly to his mad and consuming passion for Katerina Ivanovna. This is not the time to begin to speak of this new passion of Ivan’s, which left its mark on all the rest of his life: this would furnish the subject for another novel, which I may perhaps never write. But I cannot omit to mention here that when Ivan, on leaving Katerina Ivanovna with Alyosha, as I’ve related already, told him, “I am not keen on her,” it was an absolute lie: he loved her madly, though at times he hated her so that he might have murdered her. Many causes helped to bring about this feeling. Shattered by what had happened with Mitya, she rushed on Ivan’s return to meet him as her one salvation. She was hurt, insulted and humiliated in her feelings. And here the man had come back to her, who had loved her so ardently before (oh! she knew that very well), and whose heart and intellect she considered so superior to her own. But the sternly virtuous girl did not abandon herself altogether to the man she loved, in spite of the Karamazov violence of his passions and the great fascination he had for her. She was continually tormented at the same time by remorse for having deserted Mitya, and in moments of discord and violent anger (and they were numerous) she told Ivan so plainly. This was what he had called to Alyosha “lies upon lies.” There was, of course, much that was false in it, and that angered Ivan more than anything.... But of all this later.

> Russian: Впрочем, в то время он очень был развлечен одним совсем посторонним обстоятельством: приехав из Москвы, он в первые же дни весь и бесповоротно отдался пламенной и безумной страсти своей к Катерине Ивановне. Здесь не место начинать об этой новой страсти Ивана Федоровича, отразившейся потом на всей его жизни: это всё могло бы послужить канвой уже иного рассказа, другого романа, который и не знаю, предприму ли еще когда-нибудь. Но всё же не могу умолчать и теперь о том, что когда Иван Федорович, идя, как уже описал я, ночью с Алешей от Катерины Ивановны, сказал ему «Я-то до нее не охотник»,— то страшно лгал в ту минуту: он безумно любил ее, хотя правда и то, что временами ненавидел ее до того, что мог даже убить. Тут сходилось много причин: вся потрясенная событием с Митей, она бросилась к возвратившемуся к ней опять Ивану Федоровичу как бы к какому своему спасителю. Она была обижена, оскорблена, унижена в своих чувствах. И вот явился опять человек, который ее и прежде так любил,— о, она слишком это знала,— и которого ум и сердце она всегда ставила столь высоко над собой. Но строгая девушка не отдала себя в жертву всю, несмотря на весь карамазовский безудерж желаний своего влюбленного и на всё обаяние его на нее. В то же время мучилась беспрерывно раскаянием, что изменила Мите, и в грозные, ссорные минуты с Иваном (а их было много) прямо высказывала это ему. Это-то и назвал он, говоря с Алешей, «ложью на лжи». Тут, конечно, было и в самом деле много лжи, и это всего более раздражало Ивана Федоровича... но всё это потом. Словом, он на время почти забыл о Смердякове.

[¶74] He did, in fact, for a time almost forget Smerdyakov’s existence, and yet, a fortnight after his first visit to him, he began to be haunted by the same strange thoughts as before. It’s enough to say that he was continually asking himself, why was it that on that last night in Fyodor Pavlovitch’s house he had crept out on to the stairs like a thief and listened to hear what his father was doing below? Why had he recalled that afterwards with repulsion? Why next morning, had he been suddenly so depressed on the journey? Why, as he reached Moscow, had he said to himself, “I am a scoundrel”? And now he almost fancied that these tormenting thoughts would make him even forget Katerina Ivanovna, so completely did they take possession of him again. It was just after fancying this, that he met Alyosha in the street. He stopped him at once, and put a question to him:

> Russian: И, однако, две недели спустя после первого к нему посещения начали его опять мучить всё те же странные мысли, как и прежде. Довольно сказать, что он беспрерывно стал себя спрашивать: для чего он тогда, в последнюю свою ночь, в доме Федора Павловича, пред отъездом своим, сходил тихонько, как вор, на лестницу и прислушивался, что делает внизу отец? Почему с отвращением вспоминал это потом, почему на другой день утром в дороге так вдруг затосковал, а въезжая в Москву, сказал себе: «Я подлец!» И вот теперь ему однажды подумалось, что из-за всех этих мучительных мыслей он, пожалуй, готов забыть даже и Катерину Ивановну, до того они сильно им вдруг опять овладели! Как раз, подумав это, он встретил Алешу на улице. Он тотчас остановил его и вдруг задал ему вопрос:

[¶75] “Do you remember when Dmitri burst in after dinner and beat father, and afterwards I told you in the yard that I reserved ‘the right to desire’?... Tell me, did you think then that I desired father’s death or not?”

> Russian: — Помнишь ты, когда после обеда Дмитрий ворвался в дом и избил отца, и я потом сказал тебе на дворе, что «право желаний» оставляю за собой,— скажи, подумал ты тогда, что я желаю смерти отца, или нет?

[¶76] “I did think so,” answered Alyosha, softly.

> Russian: — Подумал,— тихо ответил Алеша.

[¶77] “It was so, too; it was not a matter of guessing. But didn’t you fancy then that what I wished was just that ‘one reptile should devour another’; that is, just that Dmitri should kill father, and as soon as possible ... and that I myself was even prepared to help to bring that about?”

> Russian: — Оно, впрочем, так и было, тут и угадывать было нечего. Но не подумалось ли тебе тогда и то, что я именно желаю, чтоб «один гад съел другую гадину», то есть чтоб именно Дмитрий отца убил, да еще поскорее... и что и сам я поспособствовать даже не прочь?

[¶78] Alyosha turned rather pale, and looked silently into his brother’s face.

> Russian: Алеша слегка побледнел и молча смотрел в глаза брату.

[¶79] “Speak!” cried Ivan, “I want above everything to know what you thought then. I want the truth, the truth!”

> Russian: — Говори же! — воскликнул Иван.— Я изо всей силы хочу знать, что ты тогда подумал. Мне надо; правду, правду!

[¶80] He drew a deep breath, looking angrily at Alyosha before his answer came.

> Russian: — Он тяжело перевел дух, уже заранее с какою-то злобой смотря на Алешу.

[¶81] “Forgive me, I did think that, too, at the time,” whispered Alyosha, and he did not add one softening phrase.

> Russian: — Прости меня, я и это тогда подумал,— прошептал Алеша и замолчал, не прибавив ни одного «облегчающего обстоятельства».

[¶82] “Thanks,” snapped Ivan, and, leaving Alyosha, he went quickly on his way. From that time Alyosha noticed that Ivan began obviously to avoid him and seemed even to have taken a dislike to him, so much so that Alyosha gave up going to see him. Immediately after that meeting with him, Ivan had not gone home, but went straight to Smerdyakov again.

> Russian: — Спасибо! — отрезал Иван и, бросив Алешу, быстро пошел своею дорогой. С тех пор Алеша заметил, что брат Иван как-то резко начал от него отдаляться и даже как бы невзлюбил его, так что потом и сам он уже перестал ходить к нему. Но в ту минуту, сейчас после той с ним встречи, Иван Федорович, не заходя домой, вдруг направился опять к Смердякову.