---
title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Братья Карамазовы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 79 of 97
url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/79/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 79. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/79/"
---

# The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский

If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English.

> English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 79. Book XI · IX. The Devil. Ivan’s Nightmare · Черт. Кошмар Ивана Федоровича

Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/79/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/79/#p-N

[¶0] I am not a doctor, but yet I feel that the moment has come when I must inevitably give the reader some account of the nature of Ivan’s illness. Anticipating events I can say at least one thing: he was at that moment on the very eve of an attack of brain fever. Though his health had long been affected, it had offered a stubborn resistance to the fever which in the end gained complete mastery over it. Though I know nothing of medicine, I venture to hazard the suggestion that he really had perhaps, by a terrible effort of will, succeeded in delaying the attack for a time, hoping, of course, to check it completely. He knew that he was unwell, but he loathed the thought of being ill at that fatal time, at the approaching crisis in his life, when he needed to have all his wits about him, to say what he had to say boldly and resolutely and “to justify himself to himself.”

> Russian: Я не доктор, а между тем чувствую, что пришла минута, когда мне решительно необходимо объяснить хоть что-нибудь в свойстве болезни Ивана Федоровича читателю. Забегая вперед, скажу лишь одно: он был теперь, в этот вечер, именно как раз накануне белой горячки, которая наконец уже вполне овладела его издавна расстроенным, но упорно сопротивлявшимся болезни организмом. Не зная ничего в медицине, рискну высказать предположение, что действительно, может быть, ужасным напряжением воли своей он успел на время отдалить болезнь, мечтая, разумеется, совсем преодолеть ее. Он знал, что нездоров, но ему с отвращением не хотелось быть больным в это время, в эти наступающие роковые минуты его жизни, когда надо было быть налицо, высказать свое слово смело и решительно и самому «оправдать себя пред собою».

[¶1] He had, however, consulted the new doctor, who had been brought from Moscow by a fantastic notion of Katerina Ivanovna’s to which I have referred already. After listening to him and examining him the doctor came to the conclusion that he was actually suffering from some disorder of the brain, and was not at all surprised by an admission which Ivan had reluctantly made him. “Hallucinations are quite likely in your condition,” the doctor opined, “though it would be better to verify them ... you must take steps at once, without a moment’s delay, or things will go badly with you.” But Ivan did not follow this judicious advice and did not take to his bed to be nursed. “I am walking about, so I am strong enough, if I drop, it’ll be different then, any one may nurse me who likes,” he decided, dismissing the subject.

> Russian: Он, впрочем, сходил однажды к новому, прибывшему из Москвы доктору, выписанному Катериной Ивановной вследствие одной ее фантазии, о которой я уже упоминал выше. Доктор, выслушав и осмотрев его, заключил, что у него вроде даже как бы расстройства в мозгу, и нисколько не удивился некоторому признанию, которое тот с отвращением, однако, сделал ему. «Галлюцинации в вашем состоянии очень возможны,— решил доктор,— хотя надо бы их и проверить... вообще же необходимо начать лечение серьезно, не теряя ни минуты, не то будет плохо». Но Иван Федорович, выйдя от него, благоразумного совета не исполнил и лечь лечиться пренебрег: «Хожу ведь, силы есть пока, свалюсь — дело другое, тогда пусть лечит кто хочет»,— решил он, махнув рукой.

[¶2] And so he was sitting almost conscious himself of his delirium and, as I have said already, looking persistently at some object on the sofa against the opposite wall. Some one appeared to be sitting there, though goodness knows how he had come in, for he had not been in the room when Ivan came into it, on his return from Smerdyakov. This was a person or, more accurately speaking, a Russian gentleman of a particular kind, no longer young, _qui faisait la cinquantaine_, as the French say, with rather long, still thick, dark hair, slightly streaked with gray and a small pointed beard. He was wearing a brownish reefer jacket, rather shabby, evidently made by a good tailor though, and of a fashion at least three years old, that had been discarded by smart and well-to-do people for the last two years. His linen and his long scarf-like neck-tie were all such as are worn by people who aim at being stylish, but on closer inspection his linen was not over-clean and his wide scarf was very threadbare. The visitor’s check trousers were of excellent cut, but were too light in color and too tight for the present fashion. His soft fluffy white hat was out of keeping with the season.

> Russian: Итак, он сидел теперь, почти сознавая сам, что в бреду, и, как уже и сказал я, упорно приглядывался к какому-то предмету у противоположной стены на диване. Там вдруг оказался сидящим некто, бог знает как вошедший, потому что его еще не было в комнате, когда Иван Федорович, возвратясь от Смердякова, вступил в нее. Это был какой-то господин или, лучше сказать, известного сорта русский джентльмен , лет уже не молодых, «qui frisait la cinquantaine», 1 как говорят французы, с не очень сильною проседью в темных, довольно длинных и густых еще волосах и в стриженой бородке клином. Одет он был в какой-то коричневый пиджак, очевидно от лучшего портного, но уже поношенный, сшитый примерно еще третьего года и совершенно уже вышедший из моды, так что из светских достаточных людей таких уже два года никто не носил. Белье, длинный галстук в виде шарфа, всё было так, как и у всех шиковатых джентльменов, но белье, если вглядеться ближе, было грязновато, а широкий шарф очень потерт. Клетчатые панталоны гостя сидели превосходно, но были опять-таки слишком светлы и как-то слишком узки, как теперь уже перестали носить, равно как и мягкая белая пуховая шляпа, которую уже слишком не по сезону притащил с собою гость.

[¶3] In brief there was every appearance of gentility on straitened means. It looked as though the gentleman belonged to that class of idle landowners who used to flourish in the times of serfdom. He had unmistakably been, at some time, in good and fashionable society, had once had good connections, had possibly preserved them indeed, but, after a gay youth, becoming gradually impoverished on the abolition of serfdom, he had sunk into the position of a poor relation of the best class, wandering from one good old friend to another and received by them for his companionable and accommodating disposition and as being, after all, a gentleman who could be asked to sit down with any one, though, of course, not in a place of honor. Such gentlemen of accommodating temper and dependent position, who can tell a story, take a hand at cards, and who have a distinct aversion for any duties that may be forced upon them, are usually solitary creatures, either bachelors or widowers. Sometimes they have children, but if so, the children are always being brought up at a distance, at some aunt’s, to whom these gentlemen never allude in good society, seeming ashamed of the relationship. They gradually lose sight of their children altogether, though at intervals they receive a birthday or Christmas letter from them and sometimes even answer it.

> Russian: Словом, был вид порядочности при весьма слабых карманных средствах. Похоже было на то, что джентльмен принадлежит к разряду бывших белоручек-помещиков, процветавших еще при крепостном праве; очевидно, видавший свет и порядочное общество, имевший когда-то связи и сохранивший их, пожалуй, и до сих пор, но мало-помалу с обеднением после веселой жизни в молодости и недавней отмены крепостного права обратившийся вроде как бы в приживальщика хорошего тона, скитающегося по добрым старым знакомым, которые принимают его за уживчивый складный характер, да еще и ввиду того, что всё же порядочный человек, которого даже и при ком угодно можно посадить у себя за стол, хотя, конечно, на скромное место. Такие приживальщики, складного характера джентльмены, умеющие порассказать, составить партию в карты и решительно не любящие никаких поручений, если их им навязывают,— обыкновенно одиноки, или холостяки, или вдовцы, может быть и имеющие детей, но дети их воспитываются всегда где-то далеко, у каких-нибудь теток, о которых джентльмен никогда почти не упоминает в порядочном обществе, как бы несколько стыдясь такого родства. От детей же отвыкает мало-помалу совсем, изредка получая от них к своим именинам и к рождеству поздравительные письма и иногда даже отвечая на них.

[¶4] The countenance of the unexpected visitor was not so much good-natured, as accommodating and ready to assume any amiable expression as occasion might arise. He had no watch, but he had a tortoise-shell lorgnette on a black ribbon. On the middle finger of his right hand was a massive gold ring with a cheap opal stone in it.

> Russian: Физиономия неожиданного гостя была не то чтобы добродушная, а опять-таки складная и готовая, судя по обстоятельствам, на всякое любезное выражение. Часов на нем не было, но был черепаховый лорнет на черной ленте. На среднем пальце правой руки красовался массивный золотой перстень с недорогим опалом.

[¶5] Ivan was angrily silent and would not begin the conversation. The visitor waited and sat exactly like a poor relation who had come down from his room to keep his host company at tea, and was discreetly silent, seeing that his host was frowning and preoccupied. But he was ready for any affable conversation as soon as his host should begin it. All at once his face expressed a sudden solicitude.

> Russian: Иван Федорович злобно молчал и не хотел заговаривать. Гость ждал и именно сидел как приживальщик, только что сошедший сверху из отведенной ему комнаты вниз к чаю составить хозяину компанию, но смирно молчавший ввиду того, что хозяин занят и об чем-то нахмуренно думает; готовый, однако, ко всякому любезному разговору, только лишь хозяин начнет его. Вдруг лицо его выразило как бы некоторую внезапную озабоченность.

[¶6] “I say,” he began to Ivan, “excuse me, I only mention it to remind you. You went to Smerdyakov’s to find out about Katerina Ivanovna, but you came away without finding out anything about her, you probably forgot—”

> Russian: — Послушай,— начал он Ивану Федоровичу,— ты извини, я только чтобы напомнить: ты ведь к Смердякову пошел с тем, чтоб узнать про Катерину Ивановну, а ушел ничего об ней не узнав, верно забыл...

[¶7] “Ah, yes,” broke from Ivan and his face grew gloomy with uneasiness. “Yes, I’d forgotten ... but it doesn’t matter now, never mind, till to-morrow,” he muttered to himself, “and you,” he added, addressing his visitor, “I should have remembered that myself in a minute, for that was just what was tormenting me! Why do you interfere, as if I should believe that you prompted me, and that I didn’t remember it of myself?”

> Russian: — Ах да! — вырвалось вдруг у Ивана, и лицо его омрачилось заботой,— да, я забыл... Впрочем, теперь всё равно, всё до завтра,— пробормотал он про себя.— А ты,— раздражительно обратился он к гостю,— это я сам сейчас должен был вспомнить, потому что именно об этом томило тоской! Что ты выскочил, так я тебе и поверю, что это ты подсказал, а не я сам вспомнил?

[¶8] “Don’t believe it then,” said the gentleman, smiling amicably, “what’s the good of believing against your will? Besides, proofs are no help to believing, especially material proofs. Thomas believed, not because he saw Christ risen, but because he wanted to believe, before he saw. Look at the spiritualists, for instance.... I am very fond of them ... only fancy, they imagine that they are serving the cause of religion, because the devils show them their horns from the other world. That, they say, is a material proof, so to speak, of the existence of another world. The other world and material proofs, what next! And if you come to that, does proving there’s a devil prove that there’s a God? I want to join an idealist society, I’ll lead the opposition in it, I’ll say I am a realist, but not a materialist, he he!”

> Russian: — А не верь,— ласково усмехнулся джентльмен.— Что за вера насилием? Притом же в вере никакие доказательства не помогают, особенно материальные. Фома поверил не потому, что увидел воскресшего Христа, а потому, что еще прежде желал поверить. Вот, например, спириты... я их очень люблю... вообрази, они полагают, что полезны для веры, потому что им черти с того света рожки показывают. «Это, дескать, доказательство уже, так сказать, материальное, что есть тот свет». Тот свет и материальные доказательства, ай-люли! И наконец, если доказан черт, то еще неизвестно, доказан ли бог? Я хочу в идеалистическое общество записаться, оппозицию у них буду делать: «дескать реалист, а не материалист, хе-хе!»

[¶9] “Listen,” Ivan suddenly got up from the table. “I seem to be delirious.... I am delirious, in fact, talk any nonsense you like, I don’t care! You won’t drive me to fury, as you did last time. But I feel somehow ashamed.... I want to walk about the room.... I sometimes don’t see you and don’t even hear your voice as I did last time, but I always guess what you are prating, for it’s I, _I myself speaking, not you_. Only I don’t know whether I was dreaming last time or whether I really saw you. I’ll wet a towel and put it on my head and perhaps you’ll vanish into air.”

> Russian: — Слушай,— встал вдруг из-за стола Иван Федорович.— Я теперь точно в бреду... и, уж конечно, в бреду... ври что хочешь, мне всё равно! Ты меня не приведешь в исступление, как в прошлый раз. Мне только чего-то стыдно... Я хочу ходить по комнате... Я тебя иногда не вижу и голоса твоего даже не слышу, как в прошлый раз, но всегда угадываю то, что ты мелешь, потому что это я, я сам говорю, а не ты! Не знаю только, спал ли я в прошлый раз или видел тебя наяву? Вот я обмочу полотенце холодною водой и приложу к голове, и авось ты испаришься.

[¶10] Ivan went into the corner, took a towel, and did as he said, and with a wet towel on his head began walking up and down the room.

> Russian: Иван Федорович прошел в угол, взял полотенце, исполнил, как сказал, и с мокрым полотенцем на голове стал ходить взад и вперед по комнате.

[¶11] “I am so glad you treat me so familiarly,” the visitor began.

> Russian: — Мне нравится, что мы с тобой прямо стали на ты, — начал было гость.

[¶12] “Fool,” laughed Ivan, “do you suppose I should stand on ceremony with you? I am in good spirits now, though I’ve a pain in my forehead ... and in the top of my head ... only please don’t talk philosophy, as you did last time. If you can’t take yourself off, talk of something amusing. Talk gossip, you are a poor relation, you ought to talk gossip. What a nightmare to have! But I am not afraid of you. I’ll get the better of you. I won’t be taken to a mad-house!”

> Russian: — Дурак,— засмеялся Иван,— что ж я вы, что ли, стану тебе говорить. Я теперь весел, только в виске болит... и темя... только, пожалуйста, не философствуй, как в прошлый раз. Если не можешь убраться, то ври что-нибудь веселое. Сплетничай, ведь ты приживальщик, так сплетничай. Навяжется же такой кошмар! Но я не боюсь тебя. Я тебя преодолею. Не свезут в сумасшедший дом!

[¶13] “_C’est charmant_, poor relation. Yes, I am in my natural shape. For what am I on earth but a poor relation? By the way, I am listening to you and am rather surprised to find you are actually beginning to take me for something real, not simply your fancy, as you persisted in declaring last time—”

> Russian: — C’est charmant, 1 приживальщик. Да я именно в своем виде. Кто ж я на земле, как не приживальщик? Кстати, я ведь слушаю тебя и немножко дивлюсь: ей-богу, ты меня как будто уже начинаешь помаленьку принимать за нечто и в самом деле, а не за твою только фантазию, как стоял на том в прошлый раз...

[¶14] “Never for one minute have I taken you for reality,” Ivan cried with a sort of fury. “You are a lie, you are my illness, you are a phantom. It’s only that I don’t know how to destroy you and I see I must suffer for a time. You are my hallucination. You are the incarnation of myself, but only of one side of me ... of my thoughts and feelings, but only the nastiest and stupidest of them. From that point of view you might be of interest to me, if only I had time to waste on you—”

> Russian: — Ни одной минуты не принимаю тебя за реальную правду,— как-то яростно даже вскричал Иван.— Ты ложь, ты болезнь моя, ты призрак. Я только не знаю, чем тебя истребить, и вижу, что некоторое время надобно прострадать. Ты моя галлюцинация. Ты воплощение меня самого, только одной, впрочем, моей стороны... моих мыслей и чувств, только самых гадких и глупых. С этой стороны ты мог бы быть даже мне любопытен, если бы только мне было время с тобой возиться...

[¶15] “Excuse me, excuse me, I’ll catch you. When you flew out at Alyosha under the lamp-post this evening and shouted to him, ‘You learnt it from _him_! How do you know that _he_ visits me?’ you were thinking of me then. So for one brief moment you did believe that I really exist,” the gentleman laughed blandly.

> Russian: — Позволь, позволь, я тебя уличу: давеча у фонаря, когда ты вскинулся на Алешу и закричал ему: «Ты от него узнал! Почему ты узнал, что он ко мне ходит?» Это ведь ты про меня вспоминал. Стало быть, одно маленькое мгновеньице ведь верил же, верил, что я действительно есмь,— мягко засмеялся джентльмен.

[¶16] “Yes, that was a moment of weakness ... but I couldn’t believe in you. I don’t know whether I was asleep or awake last time. Perhaps I was only dreaming then and didn’t see you really at all—”

> Russian: — Да, это была слабость природы... но я не мог тебе верить. Я не знаю, спал ли я или ходил прошлый раз. Я, может быть, тогда тебя только во сне видел, а вовсе не наяву...

[¶17] “And why were you so surly with Alyosha just now? He is a dear; I’ve treated him badly over Father Zossima.”

> Russian: — А зачем ты давеча с ним так сурово, с Алешей-то? Он милый; я пред ним за старца Зосиму виноват.

[¶18] “Don’t talk of Alyosha! How dare you, you flunkey!” Ivan laughed again.

> Russian: — Молчи про Алешу! Как ты смеешь, лакей! — опять засмеялся Иван.

[¶19] “You scold me, but you laugh—that’s a good sign. But you are ever so much more polite than you were last time and I know why: that great resolution of yours—”

> Russian: — Бранишься, а сам смеешься — хороший знак. Ты, впрочем, сегодня гораздо со мной любезнее, чем в прошлый раз, и я понимаю отчего: это великое решение...

[¶20] “Don’t speak of my resolution,” cried Ivan, savagely.

> Russian: — Молчи про решение! — свирепо вскричал Иван.

[¶21] “I understand, I understand, _c’est noble, c’est charmant_, you are going to defend your brother and to sacrifice yourself ... _C’est chevaleresque_.” “Hold your tongue, I’ll kick you!”

> Russian: — Понимаю, понимаю, c’est noble, c’est charmant, 1 ты идешь защищать завтра брата и приносишь себя в жертву... c’est chevaleresque. 2 — Молчи, я тебе пинков надаю!

[¶22] “I shan’t be altogether sorry, for then my object will be attained. If you kick me, you must believe in my reality, for people don’t kick ghosts. Joking apart, it doesn’t matter to me, scold if you like, though it’s better to be a trifle more polite even to me. ‘Fool, flunkey!’ what words!”

> Russian: — Отчасти буду рад, ибо тогда моя цель достигнута: коли пинки, значит, веришь в мой реализм, потому что призраку не дают пинков. Шутки в сторону: мне ведь всё равно, бранись, коли хочешь, но всё же лучше быть хоть каплю повежливее, хотя бы даже со мной.

[¶23] “Scolding you, I scold myself,” Ivan laughed again, “you are myself, myself, only with a different face. You just say what I am thinking ... and are incapable of saying anything new!”

> Russian: А то дурак да лакей, ну что за слова! — Браня тебя, себя браню! — опять засмеялся Иван,— ты — я, сам я, только с другою рожей. Ты именно говоришь то, что я уже мыслю... и ничего не в силах сказать мне нового!

[¶24] “If I am like you in my way of thinking, it’s all to my credit,” the gentleman declared, with delicacy and dignity.

> Russian: — Если я схожусь с тобою в мыслях, то это делает мне только честь,— с деликатностью и достоинством проговорил джентльмен.

[¶25] “You choose out only my worst thoughts, and what’s more, the stupid ones. You are stupid and vulgar. You are awfully stupid. No, I can’t put up with you! What am I to do, what am I to do?” Ivan said through his clenched teeth.

> Russian: — Только всё скверные мои мысли берешь, а главное — глупые. Ты глуп и пошл. Ты ужасно глуп. Нет, я тебя не вынесу! Что мне делать, что мне делать! — проскрежетал Иван.

[¶26] “My dear friend, above all things I want to behave like a gentleman and to be recognized as such,” the visitor began in an excess of deprecating and simple-hearted pride, typical of a poor relation. “I am poor, but ... I won’t say very honest, but ... it’s an axiom generally accepted in society that I am a fallen angel. I certainly can’t conceive how I can ever have been an angel. If I ever was, it must have been so long ago that there’s no harm in forgetting it. Now I only prize the reputation of being a gentlemanly person and live as I can, trying to make myself agreeable. I love men genuinely, I’ve been greatly calumniated! Here when I stay with you from time to time, my life gains a kind of reality and that’s what I like most of all. You see, like you, I suffer from the fantastic and so I love the realism of earth. Here, with you, everything is circumscribed, here all is formulated and geometrical, while we have nothing but indeterminate equations! I wander about here dreaming. I like dreaming. Besides, on earth I become superstitious. Please don’t laugh, that’s just what I like, to become superstitious. I adopt all your habits here: I’ve grown fond of going to the public baths, would you believe it? and I go and steam myself with merchants and priests. What I dream of is becoming incarnate once for all and irrevocably in the form of some merchant’s wife weighing eighteen stone, and of believing all she believes. My ideal is to go to church and offer a candle in simple-hearted faith, upon my word it is. Then there would be an end to my sufferings. I like being doctored too; in the spring there was an outbreak of smallpox and I went and was vaccinated in a foundling hospital—if only you knew how I enjoyed myself that day. I subscribed ten roubles in the cause of the Slavs!... But you are not listening. Do you know, you are not at all well this evening? I know you went yesterday to that doctor ... well, what about your health? What did the doctor say?”

> Russian: — Друг мой, я все-таки хочу быть джентльменом и чтобы меня так и принимали,— в припадке некоторой чисто приживалыцицкой и уже вперед уступчивой и добродушной амбиции начал гость.— Я беден, но... не скажу, что очень честен, но... обыкновенно в обществе принято за аксиому, что я падший ангел. Ей-богу, не могу представить, каким образом я мог быть когда-нибудь ангелом. Если и был когда, то так давно, что не грешно и забыть. Теперь я дорожу лишь репутацией порядочного человека и живу как придется, стараясь быть приятным. Я людей люблю искренно — о, меня во многом оклеветали! Здесь, когда временами я к вам переселяюсь, моя жизнь протекает вроде чего-то как бы и в самом деле, и это мне более всего нравится. Ведь я и сам, как и ты же, страдаю от фантастического, а потому и люблю ваш земной реализм. Тут у вас всё очерчено, тут формула, тут геометрия, а у нас всё какие-то неопределенные уравнения! Я здесь хожу и мечтаю. Я люблю мечтать. К тому же на земле я становлюсь суеверен — не смейся, пожалуйста: мне именно это-то и нравится, что я становлюсь суеверен. Я здесь все ваши привычки принимаю: я в баню торговую полюбил ходить, можешь ты это представить, и люблю с купцами и попами париться. Моя мечта это — воплотиться, но чтоб уж окончательно, безвозвратно, в какую-нибудь толстую семипудовую купчиху и всему поверить, во что она верит. Мой идеал — войти в церковь и поставить свечку от чистого сердца, ей-богу так. Тогда предел моим страданиям. Вот тоже лечиться у вас полюбил: весной оспа пошла, я пошел и в воспитательном доме себе оспу привил — если б ты знал, как я был в тот день доволен: на братьев славян десять рублей пожертвовал!.. Да ты не слушаешь. Знаешь, ты что-то очень сегодня не по себе,— помолчал немного джентльмен.— Я знаю, ты ходил вчера к тому доктору... ну, как твое здоровье? Что тебе доктор сказал?

[¶27] “Fool!” Ivan snapped out.

> Russian: — Дурак! — отрезал Иван.

[¶28] “But you are clever, anyway. You are scolding again? I didn’t ask out of sympathy. You needn’t answer. Now rheumatism has come in again—”

> Russian: — Зато ты-то как умен. Ты опять бранишься? Я ведь не то чтоб из участия, а так. Пожалуй, не отвечай. Теперь вот ревматизмы опять пошли...

[¶29] “Fool!” repeated Ivan.

> Russian: — Дурак,— повторил опять Иван.

[¶30] “You keep saying the same thing; but I had such an attack of rheumatism last year that I remember it to this day.”

> Russian: — Ты всё свое, а я вот такой ревматизм прошлого года схватил, что до сих пор вспоминаю.

[¶31] “The devil have rheumatism!”

> Russian: — У черта ревматизм?

[¶32] “Why not, if I sometimes put on fleshly form? I put on fleshly form and I take the consequences. Satan _sum et nihil humanum a me alienum puto_.”

> Russian: — Почему же и нет, если я иногда воплощаюсь. Воплощаюсь, так и принимаю последствия. Сатана sum et nihil humanum a me alienum puto. 1 — Как, как?

[¶33] “What, what, Satan _sum et nihil humanum_ ... that’s not bad for the devil!”

> Russian: Сатана sum et nihil humanum... это неглупо для черта!

[¶34] “I am glad I’ve pleased you at last.”

> Russian: — Рад, что наконец угодил.

[¶35] “But you didn’t get that from me.” Ivan stopped suddenly, seeming struck. “That never entered my head, that’s strange.”

> Russian: — А ведь это ты взял не у меня,— остановился вдруг Иван как бы пораженный,— это мне никогда в голову не приходило, это странно...

[¶36] “_C’est du nouveau, n’est-ce pas?_ This time I’ll act honestly and explain to you. Listen, in dreams and especially in nightmares, from indigestion or anything, a man sees sometimes such artistic visions, such complex and real actuality, such events, even a whole world of events, woven into such a plot, with such unexpected details from the most exalted matters to the last button on a cuff, as I swear Leo Tolstoy has never invented. Yet such dreams are sometimes seen not by writers, but by the most ordinary people, officials, journalists, priests.... The subject is a complete enigma. A statesman confessed to me, indeed, that all his best ideas came to him when he was asleep. Well, that’s how it is now, though I am your hallucination, yet just as in a nightmare, I say original things which had not entered your head before. So I don’t repeat your ideas, yet I am only your nightmare, nothing more.”

> Russian: — C’est du nouveau n’est ce pas? 2 На этот раз я поступлю честно и объясню тебе. Слушай: в снах, и особенно в кошмарах, ну, там от расстройства желудка или чего-нибудь, иногда видит человек такие художественные сны, такую сложную и реальную действительность, такие события или даже целый мир событий, связанный такою интригой, с такими неожиданными подробностями, начиная с высших ваших проявлений до последней пуговицы на манишке, что, клянусь тебе, Лев Толстой не сочинит, а между тем видят такие сны иной раз вовсе не сочинители, совсем самые заурядные люди, чиновники, фельетонисты, попы... Насчет этого даже целая задача: один министр так даже мне сам признавался, что все лучшие идеи его приходят к нему, когда он спит. Ну вот так и теперь. Я хоть и твоя галлюцинация, но, как и в кошмаре, я говорю вещи оригинальные, какие тебе до сих пор в голову не приходили, так что уже вовсе не повторяю твоих мыслей, а между тем я только твой кошмар, и больше ничего. — Лжешь.

[¶37] “You are lying, your aim is to convince me you exist apart and are not my nightmare, and now you are asserting you are a dream.”

> Russian: Твоя цель именно уверить, что ты сам по себе, а не мой кошмар, и вот ты теперь подтверждаешь сам, что ты сон.

[¶38] “My dear fellow, I’ve adopted a special method to-day, I’ll explain it to you afterwards. Stay, where did I break off? Oh, yes! I caught cold then, only not here but yonder.”

> Russian: — Друг мой, сегодня я взял особую методу, я потом тебе растолкую. Постой, где же я остановился? Да, вот я тогда простудился, только не у вас, а еще там...

[¶39] “Where is yonder? Tell me, will you be here long? Can’t you go away?” Ivan exclaimed almost in despair. He ceased walking to and fro, sat down on the sofa, leaned his elbows on the table again and held his head tight in both hands. He pulled the wet towel off and flung it away in vexation. It was evidently of no use.

> Russian: — Где там? Скажи, долго ли ты у меня пробудешь, не можешь уйти? — почти в отчаянии воскликнул Иван. Он оставил ходить, сел на диван, опять облокотился на стол и стиснул обеими руками голову. Он сорвал с себя мокрое полотенце и с досадой отбросил его: очевидно, не помогало.

[¶40] “Your nerves are out of order,” observed the gentleman, with a carelessly easy, though perfectly polite, air. “You are angry with me even for being able to catch cold, though it happened in a most natural way. I was hurrying then to a diplomatic _soirée_ at the house of a lady of high rank in Petersburg, who was aiming at influence in the Ministry. Well, an evening suit, white tie, gloves, though I was God knows where and had to fly through space to reach your earth.... Of course, it took only an instant, but you know a ray of light from the sun takes full eight minutes, and fancy in an evening suit and open waistcoat. Spirits don’t freeze, but when one’s in fleshly form, well ... in brief, I didn’t think, and set off, and you know in those ethereal spaces, in the water that is above the firmament, there’s such a frost ... at least one can’t call it frost, you can fancy, 150 degrees below zero! You know the game the village girls play—they invite the unwary to lick an ax in thirty degrees of frost, the tongue instantly freezes to it and the dupe tears the skin off, so it bleeds. But that’s only in 30 degrees, in 150 degrees I imagine it would be enough to put your finger on the ax and it would be the end of it ... if only there could be an ax there.”

> Russian: — У тебя расстроены нервы,— заметил джентльмен с развязно-небрежным, но совершенно дружелюбным, однако, видом,— ты сердишься на меня даже за то, что я мог простудиться, а между тем произошло оно самым естественным образом. Я тогда поспешал на один дипломатический вечер к одной высшей петербургской даме, которая метила в министры. Ну, фрак, белый галстук, перчатки, и, однако, я был еще бог знает где, и, чтобы попасть к вам на землю, предстояло еще перелететь пространство... конечно, это один только миг, но ведь и луч света от солнца идет целых восемь минут, а тут, представь, во фраке и в открытом жилете. Духи не замерзают, но уж когда воплотился, то... словом, светренничал, и пустился, а ведь в пространствах-то этих, в эфире-то, в воде-то этой, яже бе над твердию ,— ведь это такой мороз... то есть какое мороз — это уж и морозом назвать нельзя, можешь представить: сто пятьдесят градусов ниже нуля! Известна забава деревенских девок: на тридцатиградусном морозе предлагают новичку лизнуть топор; язык мгновенно примерзает, и олух в кровь сдирает с него кожу; так ведь это только на тридцати градусах, а на ста-то пятидесяти, да тут только палец, я думаю, приложить к топору, и его как не бывало, если бы... только там мог случиться топор...

[¶41] “And can there be an ax there?” Ivan interrupted, carelessly and disdainfully. He was exerting himself to the utmost not to believe in the delusion and not to sink into complete insanity.

> Russian: — А там может случиться топор? — рассеянно и гадливо перебил вдруг Иван Федорович. Он сопротивлялся изо всех сил, чтобы не поверить своему бреду и не впасть в безумие окончательно.

[¶42] “An ax?” the guest interrupted in surprise.

> Russian: — Топор? — переспросил гость в удивлении.

[¶43] “Yes, what would become of an ax there?” Ivan cried suddenly, with a sort of savage and insistent obstinacy.

> Russian: — Ну да, что станется там с топором? — с каким-то свирепым и настойчивым упорством вдруг вскричал Иван Федорович.

[¶44] “What would become of an ax in space? _Quelle idée!_ If it were to fall to any distance, it would begin, I think, flying round the earth without knowing why, like a satellite. The astronomers would calculate the rising and the setting of the ax, _Gatzuk_ would put it in his calendar, that’s all.”

> Russian: — Что станется в пространстве с топором? Quelle idée! 1 Если куда попадет подальше, то примется, я думаю, летать вокруг Земли, сам не зная зачем, в виде спутника Астрономы вычислят восхождение и захождение топора, Гатцук внесет в календарь , вот и всё.

[¶45] “You are stupid, awfully stupid,” said Ivan peevishly. “Fib more cleverly or I won’t listen. You want to get the better of me by realism, to convince me that you exist, but I don’t want to believe you exist! I won’t believe it!”

> Russian: — Ты глуп, ты ужасно глуп! — строптиво сказал Иван,— ври умнее, а то я не буду слушать. Ты хочешь побороть меня реализмом, уверить меня, что ты есь, но я не хочу верить, что ты есь! Не поверю!!

[¶46] “But I am not fibbing, it’s all the truth; the truth is unhappily hardly ever amusing. I see you persist in expecting something big of me, and perhaps something fine. That’s a great pity, for I only give what I can—”

> Russian: — Да я и не вру, всё правда; к сожалению, правда почти всегда бывает неостроумна. Ты, я вижу, решительно ждешь от меня чего-то великого, а может быть, и прекрасного. Это очень жаль, потому что я даю лишь то, что могу.

[¶47] “Don’t talk philosophy, you ass!”

> Russian: — Не философствуй, осел!

[¶48] “Philosophy, indeed, when all my right side is numb and I am moaning and groaning. I’ve tried all the medical faculty: they can diagnose beautifully, they have the whole of your disease at their finger-tips, but they’ve no idea how to cure you. There was an enthusiastic little student here, ‘You may die,’ said he, ‘but you’ll know perfectly what disease you are dying of!’ And then what a way they have sending people to specialists! ‘We only diagnose,’ they say, ‘but go to such-and-such a specialist, he’ll cure you.’ The old doctor who used to cure all sorts of disease has completely disappeared, I assure you, now there are only specialists and they all advertise in the newspapers. If anything is wrong with your nose, they send you to Paris: there, they say, is a European specialist who cures noses. If you go to Paris, he’ll look at your nose; I can only cure your right nostril, he’ll tell you, for I don’t cure the left nostril, that’s not my speciality, but go to Vienna, there there’s a specialist who will cure your left nostril. What are you to do? I fell back on popular remedies, a German doctor advised me to rub myself with honey and salt in the bath-house. Solely to get an extra bath I went, smeared myself all over and it did me no good at all. In despair I wrote to Count Mattei in Milan. He sent me a book and some drops, bless him, and, only fancy, Hoff’s malt extract cured me! I bought it by accident, drank a bottle and a half of it, and I was ready to dance, it took it away completely. I made up my mind to write to the papers to thank him, I was prompted by a feeling of gratitude, and only fancy, it led to no end of a bother: not a single paper would take my letter. ‘It would be very reactionary,’ they said, ‘no one will believe it. _Le diable n’existe point._ You’d better remain anonymous,’ they advised me. What use is a letter of thanks if it’s anonymous? I laughed with the men at the newspaper office; ‘It’s reactionary to believe in God in our days,’ I said, ‘but I am the devil, so I may be believed in.’ ‘We quite understand that,’ they said. ‘Who doesn’t believe in the devil? Yet it won’t do, it might injure our reputation. As a joke, if you like.’ But I thought as a joke it wouldn’t be very witty. So it wasn’t printed. And do you know, I have felt sore about it to this day. My best feelings, gratitude, for instance, are literally denied me simply from my social position.”

> Russian: — Какая тут философия, когда вся правая сторона отнялась, кряхчу и мычу? Был у всей медицины: распознать умеют отлично, всю болезнь расскажут тебе как по пальцам, ну а вылечить не умеют. Студентик тут один случился восторженный: если вы, говорит, и умрете, то зато будете вполне знать, от какой болезни умерли! Опять-таки эта их манера отсылать к специалистам: мы, дескать, только распознаем, а вот поезжайте к такому-то специалисту, он уже вылечит. Совсем, совсем, я тебе скажу, исчез прежний доктор, который ото всех болезней лечил, теперь только одни специалисты и всё в газетах публикуются. Заболи у тебя нос, тебя шлют в Париж: там, дескать, европейский специалист носы лечит. Приедешь в Париж, он осмотрит нос: я вам, скажет, только правую ноздрю могу вылечить, потому что левых ноздрей не лечу, это не моя специальность , а поезжайте после меня в Вену, там вам особый специалист левую ноздрю долечит. Что будешь делать? Прибегнул к народным средствам, один немец-доктор посоветовал в бане на полке медом с солью вытереться. Я, единственно чтобы только в баню лишний раз сходить, пошел: выпачкался весь, и никакой пользы. С отчаяния графу Маттеи в Милан написал; прислал книгу и капли, бог с ним. И вообрази: мальц-экстракт Гоффа помог! Купил нечаянно, выпил полторы стклянки, и хоть танцевать, всё как рукой сняло. Непременно положил ему «спасибо» в газетах напечатать, чувство благодарности заговорило, и вот вообрази, тут уже другая история пошла: ни в одной-то редакции не принимают! «Ретроградно очень будет, говорят, никто не поверит, le diable n’existe point. 1 Вы, советуют, напечатайте анонимно». Ну какое же «спасибо», если анонимно. Смеюсь с конторщиками: «Это в бога, говорю, в наш век ретроградно верить, а ведь я черт, в меня можно».— «Понимаем, говорят, кто же в черта не верит, а все-таки нельзя, направлению повредить может. Разве в виде шутки?» Ну в шутку-то, подумал, будет неостроумно. Так и не напечатали. И веришь ли, у меня даже на сердце это осталось. Самые лучшие чувства мои, как например благодарность, мне формально запрещены единственно социальным моим положением.

[¶49] “Philosophical reflections again?” Ivan snarled malignantly.

> Russian: — Опять в философию въехал! — ненавистно проскрежетал Иван.

[¶50] “God preserve me from it, but one can’t help complaining sometimes. I am a slandered man. You upbraid me every moment with being stupid. One can see you are young. My dear fellow, intelligence isn’t the only thing! I have naturally a kind and merry heart. ‘I also write vaudevilles of all sorts.’ You seem to take me for Hlestakov grown old, but my fate is a far more serious one. Before time was, by some decree which I could never make out, I was pre-destined ‘to deny’ and yet I am genuinely good-hearted and not at all inclined to negation. ‘No, you must go and deny, without denial there’s no criticism and what would a journal be without a column of criticism?’ Without criticism it would be nothing but one ‘hosannah.’ But nothing but hosannah is not enough for life, the hosannah must be tried in the crucible of doubt and so on, in the same style. But I don’t meddle in that, I didn’t create it, I am not answerable for it. Well, they’ve chosen their scapegoat, they’ve made me write the column of criticism and so life was made possible. We understand that comedy; I, for instance, simply ask for annihilation. No, live, I am told, for there’d be nothing without you. If everything in the universe were sensible, nothing would happen. There would be no events without you, and there must be events. So against the grain I serve to produce events and do what’s irrational because I am commanded to. For all their indisputable intelligence, men take this farce as something serious, and that is their tragedy. They suffer, of course ... but then they live, they live a real life, not a fantastic one, for suffering is life. Without suffering what would be the pleasure of it? It would be transformed into an endless church service; it would be holy, but tedious. But what about me? I suffer, but still, I don’t live. I am x in an indeterminate equation. I am a sort of phantom in life who has lost all beginning and end, and who has even forgotten his own name. You are laughing— no, you are not laughing, you are angry again. You are for ever angry, all you care about is intelligence, but I repeat again that I would give away all this super-stellar life, all the ranks and honors, simply to be transformed into the soul of a merchant’s wife weighing eighteen stone and set candles at God’s shrine.”

> Russian: — Боже меня убереги, но ведь нельзя же иногда не пожаловаться. Я человек оклеветанный. Вот ты поминутно мне, что я глуп. Так и видно молодого человека. Друг мой, не в одном уме дело! У меня от природы сердце доброе и веселое, «я ведь тоже разные водевильчики» . Ты, кажется, решительно принимаешь меня за поседелого Хлестакова, и, однако, судьба моя гораздо серьезнее. Каким-то там довременным назначением, которого я никогда разобрать не мог, я определен «отрицать», между тем я искренно добр и к отрицанию совсем не способен. Нет, ступай отрицать, без отрицания-де не будет критики, а какой же журнал, если нет «отделения критики»? Без критики будет одна «осанна». Но для жизни мало одной «осанны», надо, чтоб «осанна»-то эта переходила через горнило сомнений , ну и так далее, в этом роде. Я, впрочем, во всё это не ввязываюсь, не я сотворил, не я и в ответе. Ну и выбрали козла отпущения, заставили писать в отделении критики, и получилась жизнь. Мы эту комедию понимаем: я, например, прямо и просто требую себе уничтожения. Нет, живи, говорят, потому что без тебя ничего не будет. Если бы на земле было всё благоразумно, то ничего бы и не произошло. Без тебя не будет никаких происшествий, а надо, чтобы были происшествия. Вот и служу скрепя сердце, чтобы были происшествия, и творю неразумное по приказу. Люди принимают всю эту комедию за нечто серьезное, даже при всем своем бесспорном уме. В этом их и трагедия. Ну и страдают, конечно, но... всё же зато живут, живут реально, не фантастически; ибо страдание-то и есть жизнь. Без страдания какое было бы в ней удовольствие — всё обратилось бы в один бесконечный молебен: оно свято, но скучновато. Ну а я? Я страдаю, а всё же не живу. Я икс в неопределенном уравнении. Я какой-то призрак жизни, который потерял все концы и начала, и даже сам позабыл наконец, как и назвать себя. Ты смеешься... нет, ты не смеешься, ты опять сердишься. Ты вечно сердишься, тебе бы всё только ума, а я опять-таки повторю тебе, что я отдал бы всю эту надзвездную жизнь, все чины и почести за то только, чтобы воплотиться в душу семипудовой купчихи и богу свечки ставить.

[¶51] “Then even you don’t believe in God?” said Ivan, with a smile of hatred.

> Russian: — Уж и ты в бога не веришь? — ненавистно усмехнулся Иван.

[¶52] “What can I say?—that is, if you are in earnest—”

> Russian: — То есть как тебе это сказать, если ты только серьезно...

[¶53] “Is there a God or not?” Ivan cried with the same savage intensity.

> Russian: — Есть бог или нет? — опять со свирепою настойчивостью крикнул Иван.

[¶54] “Ah, then you are in earnest! My dear fellow, upon my word I don’t know. There! I’ve said it now!”

> Russian: — А, так ты серьезно? Голубчик мой, ей-богу, не знаю, вот великое слово сказал.

[¶55] “You don’t know, but you see God? No, you are not some one apart, you are myself, you are I and nothing more! You are rubbish, you are my fancy!”

> Russian: — Не знаешь, а бога видишь? Нет, ты не сам по себе, ты — я, ты есть я и более ничего! Ты дрянь, ты моя фантазия!

[¶56] “Well, if you like, I have the same philosophy as you, that would be true. _Je pense, donc je suis_, I know that for a fact; all the rest, all these worlds, God and even Satan—all that is not proved, to my mind. Does all that exist of itself, or is it only an emanation of myself, a logical development of my ego which alone has existed for ever: but I make haste to stop, for I believe you will be jumping up to beat me directly.”

> Russian: — То есть, если хочешь, я одной с тобой философии, вот это будет справедливо. Je pense donc je suis , 1 это я знаю наверно, остальное же всё, что кругом меня, все эти миры, бог и даже сам сатана — всё это для меня не доказано, существует ли оно само по себе или есть только одна моя эманация, последовательное развитие моего я, существующего довременно и единолично... словом, я быстро прерываю, потому что ты, кажется, сейчас драться вскочишь.

[¶57] “You’d better tell me some anecdote!” said Ivan miserably.

> Russian: — Лучше бы ты какой анекдот! — болезненно проговорил Иван.

[¶58] “There is an anecdote precisely on our subject, or rather a legend, not an anecdote. You reproach me with unbelief, you see, you say, yet you don’t believe. But, my dear fellow, I am not the only one like that. We are all in a muddle over there now and all through your science. Once there used to be atoms, five senses, four elements, and then everything hung together somehow. There were atoms in the ancient world even, but since we’ve learned that you’ve discovered the chemical molecule and protoplasm and the devil knows what, we had to lower our crest. There’s a regular muddle, and, above all, superstition, scandal; there’s as much scandal among us as among you, you know; a little more in fact, and spying, indeed, for we have our secret police department where private information is received. Well, this wild legend belongs to our middle ages—not yours, but ours—and no one believes it even among us, except the old ladies of eighteen stone, not your old ladies I mean, but ours. We’ve everything you have, I am revealing one of our secrets out of friendship for you; though it’s forbidden. This legend is about Paradise. There was, they say, here on earth a thinker and philosopher. He rejected everything, ‘laws, conscience, faith,’ and, above all, the future life. He died; he expected to go straight to darkness and death and he found a future life before him. He was astounded and indignant. ‘This is against my principles!’ he said. And he was punished for that ... that is, you must excuse me, I am just repeating what I heard myself, it’s only a legend ... he was sentenced to walk a quadrillion kilometers in the dark (we’ve adopted the metric system, you know) and when he has finished that quadrillion, the gates of heaven would be opened to him and he’ll be forgiven—”

> Russian: — Анекдот есть и именно на нашу тему, то есть это не анекдот, а так, легенда. Ты вот укоряешь меня в неверии: «видишь-де, а не веришь». Но, друг мой, ведь не я же один таков, у нас там все теперь помутились, и всё от ваших наук. Еще пока были атомы, пять чувств, четыре стихии, ну тогда всё кое-как клеилось. Атомы-то и в древнем мире были. А вот как узнали у нас, что вы там открыли у себя «химическую молекулу», да «протоплазму», да черт знает что еще — так у нас и поджали хвосты. Просто сумбур начался; главное — суеверие, сплетни; сплетен ведь и у нас столько же, сколько у вас, даже капельку больше, а, наконец, и доносы, у нас ведь тоже есть такое одно отделение , где принимают известные «сведения». Так вот эта дикая легенда, еще средних наших веков — не ваших, а наших — и никто-то ей не верит даже и у нас, кроме семипудовых купчих, то есть опять-таки не ваших, а наших купчих. Всё, что у вас есть,— есть и у нас, это я уж тебе по дружбе одну тайну нашу открываю, хоть и запрещено. Легенда-то эта об рае. Был, дескать, здесь у вас на земле один такой мыслитель и философ, «всё отвергал, законы, совесть, веру» , а главное — будущую жизнь. Помер, думал, что прямо во мрак и смерть, ан перед ним — будущая жизнь. Изумился и вознегодовал: «Это, говорит, противоречит моим убеждениям». Вот его за это и присудили... то есть, видишь, ты меня извини, я ведь передаю сам, что слышал, это только легенда... присудили, видишь, его, чтобы прошел во мраке квадриллион километров (у нас ведь теперь на километры), и когда кончит этот квадриллион, то тогда ему отворят райские двери и всё простят...

[¶59] “And what tortures have you in the other world besides the quadrillion kilometers?” asked Ivan, with a strange eagerness.

> Russian: — А какие муки у вас на том свете, кроме-то квадриллиона? — с каким-то странным оживлением прервал Иван.

[¶60] “What tortures? Ah, don’t ask. In old days we had all sorts, but now they have taken chiefly to moral punishments—‘the stings of conscience’ and all that nonsense. We got that, too, from you, from the softening of your manners. And who’s the better for it? Only those who have got no conscience, for how can they be tortured by conscience when they have none? But decent people who have conscience and a sense of honor suffer for it. Reforms, when the ground has not been prepared for them, especially if they are institutions copied from abroad, do nothing but mischief! The ancient fire was better. Well, this man, who was condemned to the quadrillion kilometers, stood still, looked round and lay down across the road. ‘I won’t go, I refuse on principle!’ Take the soul of an enlightened Russian atheist and mix it with the soul of the prophet Jonah, who sulked for three days and nights in the belly of the whale, and you get the character of that thinker who lay across the road.”

> Russian: — Какие муки? Ах, и не спрашивай: прежде было и так и сяк, а ныне всё больше нравственные пошли, «угрызения совести» и весь этот вздор. Это тоже от вас завелось, от «смягчения ваших нравов» . Ну и кто же выиграл, выиграли одни бессовестные, потому что ж ему за угрызения совести, когда и совести-то нет вовсе. Зато пострадали люди порядочные, у которых еще оставалась совесть и честь... То-то вот реформы-то на неприготовленную-то почву, да еще списанные с чужих учреждений,— один только вред! Древний огонек-то лучше бы. Ну, так вот этот осужденный на квадриллион постоял, посмотрел и лег поперек дороги: «Не хочу идти, из принципа не пойду!» Возьми душу русского просвещенного атеиста и смешай с душой пророка Ионы, будировавшего во чреве китове три дня и три ночи ,— вот тебе характер этого улегшегося на дороге мыслителя.

[¶61] “What did he lie on there?”

> Russian: — На чем же он там улегся?

[¶62] “Well, I suppose there was something to lie on. You are not laughing?”

> Russian: — Ну, там, верно, было на чем. Ты не смеешься?

[¶63] “Bravo!” cried Ivan, still with the same strange eagerness. Now he was listening with an unexpected curiosity. “Well, is he lying there now?”

> Russian: — Молодец! — крикнул Иван, всё в том же странном оживлении. Теперь он слушал с каким-то неожиданным любопытством.— Ну что ж, и теперь лежит?

[¶64] “That’s the point, that he isn’t. He lay there almost a thousand years and then he got up and went on.”

> Russian: — То-то и есть, что нет. Он пролежал почти тысячу лет, а потом встал и пошел.

[¶65] “What an ass!” cried Ivan, laughing nervously and still seeming to be pondering something intently. “Does it make any difference whether he lies there for ever or walks the quadrillion kilometers? It would take a billion years to walk it?”

> Russian: — Вот осел-то!— воскликнул Иван, нервно захохотав, всё как бы что-то усиленно соображая.— Не всё ли равно, лежать ли вечно или идти квадриллион верст? Ведь это биллион лет ходу?

[¶66] “Much more than that. I haven’t got a pencil and paper or I could work it out. But he got there long ago, and that’s where the story begins.”

> Russian: — Даже гораздо больше, вот только нет карандашика и бумажки, а то бы рассчитать можно. Да ведь он давно уже дошел, и тут-то и начинается анекдот.

[¶67] “What, he got there? But how did he get the billion years to do it?”

> Russian: — Как дошел! Да где ж он биллион лет взял?

[¶68] “Why, you keep thinking of our present earth! But our present earth may have been repeated a billion times. Why, it’s become extinct, been frozen; cracked, broken to bits, disintegrated into its elements, again ‘the water above the firmament,’ then again a comet, again a sun, again from the sun it becomes earth—and the same sequence may have been repeated endlessly and exactly the same to every detail, most unseemly and insufferably tedious—”

> Russian: — Да ведь ты думаешь всё про нашу теперешнюю землю! Да ведь теперешняя земля, может, сама-то биллион раз повторялась; ну, отживала, леденела, трескалась, рассыпалась, разлагалась на составные начала, опять вода, яже бе над твердию, потом опять комета, опять солнце, опять из солнца земля — ведь это развитие, может, уже бесконечно раз повторяется, и всё в одном и том же виде, до черточки. Скучища неприличнейшая...

[¶69] “Well, well, what happened when he arrived?”

> Russian: — Ну-ну, что же вышло, когда дошел?

[¶70] “Why, the moment the gates of Paradise were open and he walked in, before he had been there two seconds, by his watch (though to my thinking his watch must have long dissolved into its elements on the way), he cried out that those two seconds were worth walking not a quadrillion kilometers but a quadrillion of quadrillions, raised to the quadrillionth power! In fact, he sang ‘hosannah’ and overdid it so, that some persons there of lofty ideas wouldn’t shake hands with him at first—he’d become too rapidly reactionary, they said. The Russian temperament. I repeat, it’s a legend. I give it for what it’s worth. So that’s the sort of ideas we have on such subjects even now.”

> Russian: — А только что ему отворили в рай, и он вступил, то, не пробыв еще двух секунд — и это по часам, по часам (хотя часы его, по-моему, давно должны были бы разложиться на составные элементы у него в кармане дорогой),— не пробыв двух секунд, воскликнул, что за эти две секунды не только квадриллион, но квадриллион квадриллионов пройти можно, да еще возвысив в квадриллионную степень! Словом, пропел «осанну», да и пересолил, так что иные там, с образом мыслей поблагороднее, так даже руки ему не хотели подать на первых порах: слишком-де уж стремительно в консерваторы перескочил. Русская натура. Повторяю: легенда. За что купил, за то и продал. Так вот еще какие там у нас обо всех этих предметах понятия ходят.

[¶71] “I’ve caught you!” Ivan cried, with an almost childish delight, as though he had succeeded in remembering something at last. “That anecdote about the quadrillion years, I made up myself! I was seventeen then, I was at the high school. I made up that anecdote and told it to a schoolfellow called Korovkin, it was at Moscow.... The anecdote is so characteristic that I couldn’t have taken it from anywhere. I thought I’d forgotten it ... but I’ve unconsciously recalled it—I recalled it myself—it was not you telling it! Thousands of things are unconsciously remembered like that even when people are being taken to execution ... it’s come back to me in a dream. You are that dream! You are a dream, not a living creature!”

> Russian: — Я тебя поймал! — вскричал Иван с какою-то почти детскою радостью, как бы уже окончательно что-то припомнив,— этот анекдот о квадриллионе лет — это я сам сочинил! Мне было тогда семнадцать лет, я был в гимназии... я этот анекдот тогда сочинил и рассказал одному товарищу, фамилия его Коровкин, это было в Москве... Анекдот этот так характерен, что я не мог его ниоткуда взять. Я его было забыл... но он мне припомнился теперь бессознательно — мне самому, а не ты рассказал! Как тысячи вещей припоминаются иногда бессознательно, даже когда казнить везут ... во сне припомнился. Вот ты и есть этот сон! Ты сон и не существуешь!

[¶72] “From the vehemence with which you deny my existence,” laughed the gentleman, “I am convinced that you believe in me.”

> Russian: — По азарту, с каким ты отвергаешь меня,— засмеялся джентльмен,— я убеждаюсь, что ты все-таки в меня веришь.

[¶73] “Not in the slightest! I haven’t a hundredth part of a grain of faith in you!”

> Russian: — Нимало! На сотую долю не верю!

[¶74] “But you have the thousandth of a grain. Homeopathic doses perhaps are the strongest. Confess that you have faith even to the ten-thousandth of a grain.”

> Russian: — Но на тысячную веришь. Гомеопатические-то доли ведь самые, может быть, сильные. Признайся, что веришь, ну на десятитысячную...

[¶75] “Not for one minute,” cried Ivan furiously. “But I should like to believe in you,” he added strangely.

> Russian: — Ни одной минуты!— яростно вскричал Иван.— Я, впрочем, желал бы в тебя поверить!— странно вдруг прибавил он.

[¶76] “Aha! There’s an admission! But I am good-natured. I’ll come to your assistance again. Listen, it was I caught you, not you me. I told you your anecdote you’d forgotten, on purpose, so as to destroy your faith in me completely.”

> Russian: — Эге! Вот, однако, признание! Но я добр, я тебе и тут помогу. Слушай: это я тебя поймал, а не ты меня! Я нарочно тебе твой же анекдот рассказал, который ты уже забыл, чтобы ты окончательно во мне разуверился.

[¶77] “You are lying. The object of your visit is to convince me of your existence!”

> Russian: — Лжешь! Цель твоего появления уверить меня, что ты есь.

[¶78] “Just so. But hesitation, suspense, conflict between belief and disbelief—is sometimes such torture to a conscientious man, such as you are, that it’s better to hang oneself at once. Knowing that you are inclined to believe in me, I administered some disbelief by telling you that anecdote. I lead you to belief and disbelief by turns, and I have my motive in it. It’s the new method. As soon as you disbelieve in me completely, you’ll begin assuring me to my face that I am not a dream but a reality. I know you. Then I shall have attained my object, which is an honorable one. I shall sow in you only a tiny grain of faith and it will grow into an oak-tree—and such an oak-tree that, sitting on it, you will long to enter the ranks of ‘the hermits in the wilderness and the saintly women,’ for that is what you are secretly longing for. You’ll dine on locusts, you’ll wander into the wilderness to save your soul!”

> Russian: — Именно. Но колебания, но беспокойство, но борьба веры и неверия — это ведь такая иногда мука для совестливого человека, вот как ты, что лучше повеситься. Я именно, зная, что ты капельку веришь в меня, подпустил тебе неверия уже окончательно, рассказав этот анекдот. Я тебя вожу между верой и безверием попеременно, и тут у меня своя цель. Новая метода-с: ведь когда ты во мне совсем разуверишься, то тотчас меня же в глаза начнешь уверять, что я не сон, а есмь в самом деле, я тебя уж знаю; вот я тогда и достигну цели. А цель моя благородная. Я в тебя только крохотное семечко веры брошу, а из него вырастет дуб — да еще такой дуб, что ты, сидя на дубе-то, в «отцы пустынники и в жены непорочны» пожелаешь вступить ; ибо тебе оченно, оченно того втайне хочется, акриды кушать будешь, спасаться в пустыню потащишься!

[¶79] “Then it’s for the salvation of my soul you are working, is it, you scoundrel?”

> Russian: — Так ты, негодяй, для спасения моей души стараешься?

[¶80] “One must do a good work sometimes. How ill-humored you are!”

> Russian: — Надо же хоть когда-нибудь доброе дело сделать. Злишься-то ты, злишься, как я погляжу!

[¶81] “Fool! did you ever tempt those holy men who ate locusts and prayed seventeen years in the wilderness till they were overgrown with moss?”

> Russian: — Шут! А искушал ты когда-нибудь вот этаких-то, вот что акриды-то едят, да по семнадцати лет в голой пустыне молятся, мохом обросли?

[¶82] “My dear fellow, I’ve done nothing else. One forgets the whole world and all the worlds, and sticks to one such saint, because he is a very precious diamond. One such soul, you know, is sometimes worth a whole constellation. We have our system of reckoning, you know. The conquest is priceless! And some of them, on my word, are not inferior to you in culture, though you won’t believe it. They can contemplate such depths of belief and disbelief at the same moment that sometimes it really seems that they are within a hair’s-breadth of being ‘turned upside down,’ as the actor Gorbunov says.”

> Russian: — Голубчик мой, только это и делал. Весь мир и миры забудешь, а к одному этакому прилепишься, потому что бриллиант-то уж очень драгоценен; одна ведь такая душа стоит иной раз целого созвездия — у нас ведь своя арифметика. Победа-то драгоценна! А ведь иные из них, ей-богу, не ниже тебя по развитию, хоть ты этому и не поверишь: такие бездны веры и неверия могут созерцать в один и тот же момент, что, право, иной раз кажется, только бы еще один волосок — и полетит человек «вверх тормашки», как говорит актер Горбунов .

[¶83] “Well, did you get your nose pulled?”[8]

> Russian: — Ну и что ж, отходил с носом?

[¶84] “My dear fellow,” observed the visitor sententiously, “it’s better to get off with your nose pulled than without a nose at all. As an afflicted marquis observed not long ago (he must have been treated by a specialist) in confession to his spiritual father—a Jesuit. I was present, it was simply charming. ‘Give me back my nose!’ he said, and he beat his breast. ‘My son,’ said the priest evasively, ‘all things are accomplished in accordance with the inscrutable decrees of Providence, and what seems a misfortune sometimes leads to extraordinary, though unapparent, benefits. If stern destiny has deprived you of your nose, it’s to your advantage that no one can ever pull you by your nose.’ ‘Holy father, that’s no comfort,’ cried the despairing marquis. ‘I’d be delighted to have my nose pulled every day of my life, if it were only in its proper place.’ ‘My son,’ sighs the priest, ‘you can’t expect every blessing at once. This is murmuring against Providence, who even in this has not forgotten you, for if you repine as you repined just now, declaring you’d be glad to have your nose pulled for the rest of your life, your desire has already been fulfilled indirectly, for when you lost your nose, you were led by the nose.’”

> Russian: — Друг мой,— заметил сентенциозно гость,— с носом всё же лучше отойти, чем иногда совсем без носа, как недавно еще изрек один болящий маркиз (должно быть, специалист лечил) на исповеди своему духовному отцу-иезуиту Я присутствовал — просто прелесть. «Возвратите мне, говорит, мой нос!» И бьет себя в грудь. «Сын мой,— виляет патер,— по неисповедимым судьбам провидения всё восполняется и видимая беда влечет иногда за собою чрезвычайную, хотя и невидимую выгоду. Если строгая судьба лишила вас носа, то выгода ваша в том, что уже никто во всю вашу жизнь не осмелится вам сказать, что вы остались с носом».— «Отец святой, это не утешение!— восклицает отчаянный,— я был бы, напротив, в восторге всю жизнь каждый день оставаться с носом, только бы он был у меня на надлежащем месте!» — «Сын мой,— вздыхает патер,— всех благ нельзя требовать разом, и это уже ропот на провидение, которое даже и тут не забыло вас; ибо если вы вопиете, как возопили сейчас, что с радостью готовы бы всю жизнь оставаться с носом, то и тут уже косвенно исполнено желание ваше: ибо, потеряв нос, вы тем самым всё же как бы остались с носом... »

[¶85] “Fool, how stupid!” cried Ivan.

> Russian: — Фу, как глупо! — крикнул Иван.

[¶86] “My dear friend, I only wanted to amuse you. But I swear that’s the genuine Jesuit casuistry and I swear that it all happened word for word as I’ve told you. It happened lately and gave me a great deal of trouble. The unhappy young man shot himself that very night when he got home. I was by his side till the very last moment. Those Jesuit confessionals are really my most delightful diversion at melancholy moments. Here’s another incident that happened only the other day. A little blonde Norman girl of twenty—a buxom, unsophisticated beauty that would make your mouth water—comes to an old priest. She bends down and whispers her sin into the grating. ‘Why, my daughter, have you fallen again already?’ cries the priest. ‘O Sancta Maria, what do I hear! Not the same man this time, how long is this going on? Aren’t you ashamed!’ ‘_Ah, mon père_,’ answers the sinner with tears of penitence, ‘_ça lui fait tant de plaisir, et à moi si peu de peine!_’ Fancy, such an answer! I drew back. It was the cry of nature, better than innocence itself, if you like. I absolved her sin on the spot and was turning to go, but I was forced to turn back. I heard the priest at the grating making an appointment with her for the evening—though he was an old man hard as flint, he fell in an instant! It was nature, the truth of nature asserted its rights! What, you are turning up your nose again? Angry again? I don’t know how to please you—”

> Russian: — Друг мой, я хотел только тебя рассмешить, но, клянусь, это настоящая иезуитская казуистика, и, клянусь, всё эго случилось буква в букву, как я изложил тебе. Случай этот недавний и доставил мне много хлопот. Несчастный молодой человек, возвратясь домой, в ту же ночь застрелился; я был при нем неотлучно до последнего момента... Что же до исповедальных этих иезуитских будочек, то это воистину самое милое мое развлечение в грустные минуты жизни. Вот тебе еще один случай, совсем уж на днях. Приходит к старику патеру блондиночка, норманочка, лет двадцати, девушка. Красота, телеса, натура — слюнки текут. Нагнулась, шепчет патеру в дырочку свой грех. «Что вы, дочь моя, неужели вы опять уже пали?..— восклицает патер.— О Sancta Maria, 1 что я слышу: уже не с тем. Но доколе же это продолжится, и как вам это не стыдно!» — «Ah mon père, 2 — отвечает грешница, вся в покаянных слезах.— Ça lui fait tant de plaisir et à moi si peu de peine! » 3 Ну, представь себе такой ответ! Тут уж и я отступился: это крик самой природы, это, если хочешь, лучше самой невинности! Я тут же отпустил ей грех и повернулся было идти, но тотчас же принужден был и воротиться: слышу, патер в дырочку ей назначает вечером свидание, а ведь старик — кремень, и вот пал в одно мгновение! Природа-то, правда-то природы взяла свое! Что, опять воротишь нос, опять сердишься? Не знаю уж, чем и угодить тебе...

[¶87] “Leave me alone, you are beating on my brain like a haunting nightmare,” Ivan moaned miserably, helpless before his apparition. “I am bored with you, agonizingly and insufferably. I would give anything to be able to shake you off!”

> Russian: — Оставь меня, ты стучишь в моем мозгу как неотвязный кошмар,— болезненно простонал Иван, в бессилии пред своим видением,— мне скучно с тобою, невыносимо и мучительно! Я бы много дал, если бы мог прогнать тебя!

[¶88] “I repeat, moderate your expectations, don’t demand of me ‘everything great and noble’ and you’ll see how well we shall get on,” said the gentleman impressively. “You are really angry with me for not having appeared to you in a red glow, with thunder and lightning, with scorched wings, but have shown myself in such a modest form. You are wounded, in the first place, in your esthetic feelings, and, secondly, in your pride. How could such a vulgar devil visit such a great man as you! Yes, there is that romantic strain in you, that was so derided by Byelinsky. I can’t help it, young man, as I got ready to come to you I did think as a joke of appearing in the figure of a retired general who had served in the Caucasus, with a star of the Lion and the Sun on my coat. But I was positively afraid of doing it, for you’d have thrashed me for daring to pin the Lion and the Sun on my coat, instead of, at least, the Polar Star or the Sirius. And you keep on saying I am stupid, but, mercy on us! I make no claim to be equal to you in intelligence. Mephistopheles declared to Faust that he desired evil, but did only good. Well, he can say what he likes, it’s quite the opposite with me. I am perhaps the one man in all creation who loves the truth and genuinely desires good. I was there when the Word, Who died on the Cross, rose up into heaven bearing on His bosom the soul of the penitent thief. I heard the glad shrieks of the cherubim singing and shouting hosannah and the thunderous rapture of the seraphim which shook heaven and all creation, and I swear to you by all that’s sacred, I longed to join the choir and shout hosannah with them all. The word had almost escaped me, had almost broken from my lips ... you know how susceptible and esthetically impressionable I am. But common sense—oh, a most unhappy trait in my character—kept me in due bounds and I let the moment pass! For what would have happened, I reflected, what would have happened after my hosannah? Everything on earth would have been extinguished at once and no events could have occurred. And so, solely from a sense of duty and my social position, I was forced to suppress the good moment and to stick to my nasty task. Somebody takes all the credit of what’s good for Himself, and nothing but nastiness is left for me. But I don’t envy the honor of a life of idle imposture, I am not ambitious. Why am I, of all creatures in the world, doomed to be cursed by all decent people and even to be kicked, for if I put on mortal form I am bound to take such consequences sometimes? I know, of course, there’s a secret in it, but they won’t tell me the secret for anything, for then perhaps, seeing the meaning of it, I might bawl hosannah, and the indispensable minus would disappear at once, and good sense would reign supreme throughout the whole world. And that, of course, would mean the end of everything, even of magazines and newspapers, for who would take them in? I know that at the end of all things I shall be reconciled. I, too, shall walk my quadrillion and learn the secret. But till that happens I am sulking and fulfill my destiny though it’s against the grain—that is, to ruin thousands for the sake of saving one. How many souls have had to be ruined and how many honorable reputations destroyed for the sake of that one righteous man, Job, over whom they made such a fool of me in old days! Yes, till the secret is revealed, there are two sorts of truths for me—one, their truth, yonder, which I know nothing about so far, and the other my own. And there’s no knowing which will turn out the better.... Are you asleep?”

> Russian: — Повторяю, умерь свои требования, не требуй от меня «всего великого и прекрасного» и увидишь, как мы дружно с тобой уживемся,— внушительно проговорил джентльмен.— Воистину ты злишься на меня за то, что я не явился тебе как-нибудь в красном сиянии, «гремя и блистая», с опаленными крыльями , а предстал в таком скромном виде. Ты оскорблен, во-первых, в эстетических чувствах твоих, а во-вторых, в гордости: как, дескать, к такому великому человеку мог войти такой пошлый черт? Нет, в тебе таки есть эта романтическая струйка, столь осмеянная еще Белинским. Что делать, молодой человек. Я вот думал давеча, собираясь к тебе, для шутки предстать в виде отставного действительного статского советника, служившего на Кавказе, со звездой Льва и Солнца на фраке , но решительно побоялся, потому ты избил бы меня только за то, как я смел прицепить на фрак Льва и Солнце, а не прицепил по крайней мере Полярную звезду али Сириуса . И всё ты о том, что я глуп. Но бог мой, я и претензий не имею равняться с тобой умом. Мефистофель, явившись к Фаусту, засвидетельствовал о себе, что он хочет зла, а делает лишь добро. Ну, это как ему угодно, я же совершенно напротив. Я, может быть, единственный человек во всей природе, который любит истину и искренно желает добра. Я был при том, когда умершее на кресте Слово восходило в небо, неся на персях своих душу распятого одесную разбойника , я слышал радостные взвизги херувимов, поющих и вопиющих: «Осанна», и громовый вопль восторга серафимов, от которого потряслось небо и всё мироздание. И вот, клянусь же всем, что есть свято, я хотел примкнуть к хору и крикнуть со всеми: «Осанна!» Уже слетало, уже рвалось из груди... я ведь, ты знаешь, очень чувствителен и художественно восприимчив. Но здравый смысл — о, самое несчастное свойство моей природы — удержал меня и тут в должных границах, и я пропустил мгновение! Ибо что же,— подумал я в ту же минуту,— что же бы вышло после моей-то «осанны»? Тотчас бы всё угасло на свете и не стало бы случаться никаких происшествий. И вот единственно по долгу службы и по социальному моему положению я принужден был задавить в себе хороший момент и остаться при пакостях. Честь добра кто-то берет всю себе, а мне оставлены в удел только пакости. Но я не завидую чести жить на шаромыжку , я не честолюбив. Почему изо всех существ в мире только я лишь один обречен на проклятия ото всех порядочных людей и даже на пинки сапогами, ибо, воплощаясь, должен принимать иной раз и такие последствия? Я ведь знаю, тут есть секрет, но секрет мне ни за что не хотят открыть, потому что я, пожалуй, тогда, догадавшись в чем дело, рявкну «осанну», и тотчас исчезнет необходимый минус и начнется во всем мире благоразумие, а с ним, разумеется, и конец всему, даже газетам и журналам, потому что кто ж на них тогда станет подписываться. Я ведь знаю, в конце концов я помирюсь, дойду и я мой квадриллион и узнаю секрет. Но пока это произойдет, будирую и скрепя сердце исполняю мое назначение: губить тысячи, чтобы спасся один. Сколько, например, надо была погубить душ и опозорить честных репутаций, чтобы получить одного только праведного Иова, на котором меня так зло поддели во время оно! Нет, пока не открыт секрет, для меня существуют две правды: одна тамошняя, ихняя, мне пока совсем неизвестная, а другая моя. И еще неизвестно, которая будет почище... Ты заснул?

[¶89] “I might well be,” Ivan groaned angrily. “All my stupid ideas—outgrown, thrashed out long ago, and flung aside like a dead carcass—you present to me as something new!”

> Russian: — Еще бы,— злобно простонал Иван,— всё, что ни есть глупого в природе моей, давно уже пережитого, перемолотого в уме моем, отброшенного, как падаль,— ты мне же подносишь как какую-то новость!

[¶90] “There’s no pleasing you! And I thought I should fascinate you by my literary style. That hosannah in the skies really wasn’t bad, was it? And then that ironical tone _à la_ Heine, eh?”

> Russian: — Не потрафил и тут! А я-то думал тебя даже литературным изложением прельстить: эта «осанна»-то в небе, право, недурно ведь у меня вышло? Затем сейчас этот саркастический тон à la Гейне , а, не правда ли?

[¶91] “No, I was never such a flunkey! How then could my soul beget a flunkey like you?”

> Russian: — Нет, я никогда не был таким лакеем! Почему же душа моя могла породить такого лакея, как ты?

[¶92] “My dear fellow, I know a most charming and attractive young Russian gentleman, a young thinker and a great lover of literature and art, the author of a promising poem entitled _The Grand Inquisitor_. I was only thinking of him!”

> Russian: — Друг мой, я знаю одного прелестнейшего и милейшего русского барчонка: молодого мыслителя и большого любителя литературы и изящных вещей, автора поэмы, которая обещает, под названием: «Великий инквизитор»... Я его только и имел в виду!

[¶93] “I forbid you to speak of _The Grand Inquisitor_,” cried Ivan, crimson with shame.

> Russian: — Я тебе запрещаю говорить о «Великом инквизиторе»,— воскликнул Иван, весь покраснев от стыда.

[¶94] “And the _Geological Cataclysm_. Do you remember? That was a poem, now!”

> Russian: — Ну, а «Геологический-то переворот»? Помнишь? Вот это так уж поэмка!

[¶95] “Hold your tongue, or I’ll kill you!”

> Russian: — Молчи, или я убью тебя!

[¶96] “You’ll kill me? No, excuse me, I will speak. I came to treat myself to that pleasure. Oh, I love the dreams of my ardent young friends, quivering with eagerness for life! ‘There are new men,’ you decided last spring, when you were meaning to come here, ‘they propose to destroy everything and begin with cannibalism. Stupid fellows! they didn’t ask my advice! I maintain that nothing need be destroyed, that we only need to destroy the idea of God in man, that’s how we have to set to work. It’s that, that we must begin with. Oh, blind race of men who have no understanding! As soon as men have all of them denied God—and I believe that period, analogous with geological periods, will come to pass—the old conception of the universe will fall of itself without cannibalism, and, what’s more, the old morality, and everything will begin anew. Men will unite to take from life all it can give, but only for joy and happiness in the present world. Man will be lifted up with a spirit of divine Titanic pride and the man-god will appear. From hour to hour extending his conquest of nature infinitely by his will and his science, man will feel such lofty joy from hour to hour in doing it that it will make up for all his old dreams of the joys of heaven. Every one will know that he is mortal and will accept death proudly and serenely like a god. His pride will teach him that it’s useless for him to repine at life’s being a moment, and he will love his brother without need of reward. Love will be sufficient only for a moment of life, but the very consciousness of its momentariness will intensify its fire, which now is dissipated in dreams of eternal love beyond the grave’... and so on and so on in the same style. Charming!”

> Russian: — Это меня-то убьешь? Нет, уж извини, выскажу. Я и пришел, чтоб угостить себя этим удовольствием. О, я люблю мечты пылких, молодых, трепещущих жаждой жизни друзей моих! «Там новые люди,— решил ты еще прошлою весной, сюда собираясь,— они полагают разрушить всё и начать с антропофагии . Глупцы, меня не спросились! По-моему, и разрушать ничего не надо, а надо всего только разрушить в человечестве идею о боге, вот с чего надо приняться за дело! С этого, с этого надобно начинать — о слепцы, ничего не понимающие! Раз человечество отречется поголовно от бога (а я верю, что этот период — параллель геологическим периодам — совершится), то само собою, без антропофагии, падет всё прежнее мировоззрение и, главное, вся прежняя нравственность, и наступит всё новое. Люди совокупятся, чтобы взять от жизни всё, что она может дать, но непременно для счастия и радости в одном только здешнем мире . Человек возвеличится духом божеской, титанической гордости и явится человеко-бог. Ежечасно побеждая уже без границ природу, волею своею и наукой, человек тем самым ежечасно будет ощущать наслаждение столь высокое, что оно заменит ему все прежние упования наслаждений небесных. Всякий узнает, что он смертен весь, без воскресения, и примет смерть гордо и спокойно, как бог. Он из гордости поймет, что ему нечего роптать за то, что жизнь есть мгновение, и возлюбит брата своего уже безо всякой мзды. Любовь будет удовлетворять лишь мгновению жизни, но одно уже сознание ее мгновенности усилит огонь ее настолько, насколько прежде расплывалась она в упованиях на любовь загробную и бесконечную»... ну и прочее, и прочее в том же роде. Премило!

[¶97] Ivan sat with his eyes on the floor, and his hands pressed to his ears, but he began trembling all over. The voice continued.

> Russian: Иван сидел, зажав себе уши руками и смотря в землю, но начал дрожать всем телом. Голос продолжал:

[¶98] “The question now is, my young thinker reflected, is it possible that such a period will ever come? If it does, everything is determined and humanity is settled for ever. But as, owing to man’s inveterate stupidity, this cannot come about for at least a thousand years, every one who recognizes the truth even now may legitimately order his life as he pleases, on the new principles. In that sense, ‘all things are lawful’ for him. What’s more, even if this period never comes to pass, since there is anyway no God and no immortality, the new man may well become the man-god, even if he is the only one in the whole world, and promoted to his new position, he may lightheartedly overstep all the barriers of the old morality of the old slave-man, if necessary. There is no law for God. Where God stands, the place is holy. Where I stand will be at once the foremost place ... ‘all things are lawful’ and that’s the end of it! That’s all very charming; but if you want to swindle why do you want a moral sanction for doing it? But that’s our modern Russian all over. He can’t bring himself to swindle without a moral sanction. He is so in love with truth—”

> Russian: — Вопрос теперь в том, думал мой юный мыслитель: возможно ли, чтобы такой период наступил когда-нибудь или нет? Если наступит, то всё решено, и человечество устроится окончательно. Но так как, ввиду закоренелой глупости человеческой , это, пожалуй, еще и в тысячу лет не устроится, то всякому, сознающему уже и теперь истину, позволительно устроиться совершенно как ему угодно, на новых началах. В этом смысле ему «всё позволено». Мало того: если даже период этот и никогда не наступит, но так как бога и бессмертия все-таки нет, то новому человеку позволительно стать человеко-богом, даже хотя бы одному в целом мире, и, уж конечно, в новом чине, с легким сердцем перескочить всякую прежнюю нравственную преграду прежнего раба-человека, если оно понадобится. Для бога не существует закона! Где станет бог — там уже место божие! Где стану я, там сейчас же будет первое место... «всё дозволено», и шабаш! Всё это очень мило; только если захотел мошенничать, зачем бы еще, кажется, санкция истины? Но уж таков наш русский современный человечек: без санкции и смошенничать не решится, до того уж истину возлюбил...

[¶99] The visitor talked, obviously carried away by his own eloquence, speaking louder and louder and looking ironically at his host. But he did not succeed in finishing; Ivan suddenly snatched a glass from the table and flung it at the orator.

> Russian: Гость говорил, очевидно увлекаясь своим красноречием, всё более и более возвышая голос и насмешливо поглядывая на хозяина; но ему не удалось докончить: Иван вдруг схватил со стола стакан и с размаху пустил в оратора.

[¶100] “_Ah, mais c’est bête enfin_,” cried the latter, jumping up from the sofa and shaking the drops of tea off himself. “He remembers Luther’s inkstand! He takes me for a dream and throws glasses at a dream! It’s like a woman! I suspected you were only pretending to stop up your ears.”

> Russian: — Ah, mais c’est bête enfin! 1 — воскликнул тот, вскакивая с дивана и смахивая пальцами с себя брызги чаю,— вспомнил Лютерову чернильницу! Сам же меня считает за сон и кидается стаканами в сон! Это по-женски! А ведь я так и подозревал, что ты делал только вид, что заткнул свои уши, а ты слушал...

[¶101] A loud, persistent knocking was suddenly heard at the window. Ivan jumped up from the sofa.

> Russian: В раму окна вдруг раздался со двора твердый и настойчивый стук. Иван Федорович вскочил с дивана.

[¶102] “Do you hear? You’d better open,” cried the visitor; “it’s your brother Alyosha with the most interesting and surprising news, I’ll be bound!”

> Russian: — Слышишь, лучше отвори,— вскричал гость,— это брат твой Алеша с самым неожиданным и любопытным известием, уж я тебе отвечаю!

[¶103] “Be silent, deceiver, I knew it was Alyosha, I felt he was coming, and of course he has not come for nothing; of course he brings ‘news,’” Ivan exclaimed frantically.

> Russian: — Молчи, обманщик, я прежде тебя знал, что это Алеша, я его предчувствовал, и, уж конечно, он недаром, конечно с «известием»!..— воскликнул исступленно Иван.

[¶104] “Open, open to him. There’s a snowstorm and he is your brother. _Monsieur sait-il le temps qu’il fait? C’est à ne pas mettre un chien dehors_.” The knocking continued. Ivan wanted to rush to the window, but something seemed to fetter his arms and legs. He strained every effort to break his chains, but in vain. The knocking at the window grew louder and louder. At last the chains were broken and Ivan leapt up from the sofa. He looked round him wildly. Both candles had almost burnt out, the glass he had just thrown at his visitor stood before him on the table, and there was no one on the sofa opposite. The knocking on the window frame went on persistently, but it was by no means so loud as it had seemed in his dream; on the contrary, it was quite subdued.

> Russian: — Отопри же, отопри ему. На дворе метель, а он брат твой. Monsieur, sait-il le temps qu’il fait? C’est à ne pas mettre un chien dehors ... 1 Стук продолжался. Иван хотел было кинуться к окну; но что-то как бы вдруг связало ему ноги и руки. Изо всех сил он напрягался как бы порвать свои путы, но тщетно. Стук в окно усиливался всё больше и громче. Наконец вдруг порвались путы, и Иван Федорович вскочил на диване. Он дико осмотрелся. Обе свечки почти догорели, стакан, который он только что бросил в своего гостя, стоял пред ним на столе, а на противоположном диване никого не было. Стук в оконную раму хотя и продолжался настойчиво, но совсем не так громко, как сейчас только мерещилось ему во сне, напротив, очень сдержанно.

[¶105] “It was not a dream! No, I swear it was not a dream, it all happened just now!” cried Ivan. He rushed to the window and opened the movable pane.

> Russian: — Это не сон! Нет, клянусь, это был не сон, это всё сейчас было!— вскричал Иван Федорович, бросился к окну и отворил форточку.

[¶106] “Alyosha, I told you not to come,” he cried fiercely to his brother. “In two words, what do you want? In two words, do you hear?”

> Russian: — Алеша, я ведь не велел приходить!— свирепо крикнул он брату.— В двух словах: чего тебе надо? В двух словах, слышишь?

[¶107] “An hour ago Smerdyakov hanged himself,” Alyosha answered from the yard.

> Russian: — Час тому назад повесился Смердяков,— ответил со двора Алеша.

[¶108] “Come round to the steps, I’ll open at once,” said Ivan, going to open the door to Alyosha.

> Russian: — Пройди на крыльцо, сейчас отворю тебе,— сказал Иван и пошел отворять Алеше.