---
title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Братья Карамазовы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 81 of 97
url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/81/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 81. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/81/"
---

# The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский

If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English.

> English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 81. Book XII · I. The Fatal Day · Роковой день

Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/81/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/81/#p-N

### Book XII. A Judicial Error · Книга двенадцатая. Судебная ошибка

[¶1] At ten o’clock in the morning of the day following the events I have described, the trial of Dmitri Karamazov began in our district court.

> Russian: На другой день после описанных мною событий, в десять часов утра, открылось заседание нашего окружного суда и начался суд над Дмитрием Карамазовым.

[¶2] I hasten to emphasize the fact that I am far from esteeming myself capable of reporting all that took place at the trial in full detail, or even in the actual order of events. I imagine that to mention everything with full explanation would fill a volume, even a very large one. And so I trust I may not be reproached, for confining myself to what struck me. I may have selected as of most interest what was of secondary importance, and may have omitted the most prominent and essential details. But I see I shall do better not to apologize. I will do my best and the reader will see for himself that I have done all I can.

> Russian: Скажу вперед, и скажу с настойчивостью: я далеко не считаю себя в силах передать всё то, что произошло на суде, и не только в надлежащей полноте, но даже и в надлежащем порядке. Мне всё кажется, что если бы всё припомнить и всё как следует разъяснить, то потребуется целая книга, и даже пребольшая. А потому пусть не посетуют на меня, что я передам лишь то, что меня лично поразило и что я особенно запомнил. Я мог принять второстепенное за главнейшее, даже совсем упустить самые резкие необходимейшие черты... А впрочем, вижу, что лучше не извиняться. Сделаю как умею, и читатели сами поймут, что я сделал лишь как умел.

[¶3] And, to begin with, before entering the court, I will mention what surprised me most on that day. Indeed, as it appeared later, every one was surprised at it, too. We all knew that the affair had aroused great interest, that every one was burning with impatience for the trial to begin, that it had been a subject of talk, conjecture, exclamation and surmise for the last two months in local society. Every one knew, too, that the case had become known throughout Russia, but yet we had not imagined that it had aroused such burning, such intense, interest in every one, not only among ourselves, but all over Russia. This became evident at the trial this day.

> Russian: И во-первых, прежде чем мы войдем в залу суда, упомяну о том, что меня в этот день особенно удивило. Впрочем, удивило не одного меня, а, как оказалось впоследствии, и всех. Именно: все знали, что дело это заинтересовало слишком многих, что все сгорали от нетерпения, когда начнется суд, что в обществе нашем много говорили, предполагали, восклицали, мечтали уже целые два месяца. Все знали тоже, что дело это получило всероссийскую огласку, но все-таки не представляли себе, что оно до такой уже жгучей, до такой раздражительной степени потрясло всех и каждого , да и не у нас только, а повсеместно, как оказалось это на самом суде в этот день.

[¶4] Visitors had arrived not only from the chief town of our province, but from several other Russian towns, as well as from Moscow and Petersburg. Among them were lawyers, ladies, and even several distinguished personages. Every ticket of admission had been snatched up. A special place behind the table at which the three judges sat was set apart for the most distinguished and important of the men visitors; a row of arm-chairs had been placed there—something exceptional, which had never been allowed before. A large proportion—not less than half of the public—were ladies. There was such a large number of lawyers from all parts that they did not know where to seat them, for every ticket had long since been eagerly sought for and distributed. I saw at the end of the room, behind the platform, a special partition hurriedly put up, behind which all these lawyers were admitted, and they thought themselves lucky to have standing room there, for all chairs had been removed for the sake of space, and the crowd behind the partition stood throughout the case closely packed, shoulder to shoulder.

> Russian: К этому дню к нам съехались гости не только из нашего губернского города, но и из некоторых других городов России, а наконец, из Москвы и из Петербурга. Приехали юристы, приехало даже несколько знатных лиц, а также и дамы. Все билеты были расхватаны. Для особенно почетных и знатных посетителей из мужчин отведены были даже совсем уже необыкновенные места сзади стола, за которым помещался суд: там появился целый ряд занятых разными особами кресел, чего никогда у нас прежде не допускалось. Особенно много оказалось дам — наших и приезжих, я думаю, даже не менее половины всей публики. Одних только съехавшихся отовсюду юристов оказалось так много, что даже не знали уж, где их и поместить, так как все билеты давно уже были розданы, выпрошены и вымолены. Я видел сам, как в конце залы, за эстрадой, была временно и наскоро устроена особая загородка, в которую впустили всех этих съехавшихся юристов, и они почли себя даже счастливыми, что могли тут хоть стоять, потому что стулья, чтобы выгадать место, были из этой загородки совсем вынесены, и вся набравшаяся толпа простояла всё «дело» густо сомкнувшеюся кучей, плечом к плечу.

[¶5] Some of the ladies, especially those who came from a distance, made their appearance in the gallery very smartly dressed, but the majority of the ladies were oblivious even of dress. Their faces betrayed hysterical, intense, almost morbid, curiosity. A peculiar fact—established afterwards by many observations—was that almost all the ladies, or, at least the vast majority of them, were on Mitya’s side and in favor of his being acquitted. This was perhaps chiefly owing to his reputation as a conqueror of female hearts. It was known that two women rivals were to appear in the case. One of them—Katerina Ivanovna—was an object of general interest. All sorts of extraordinary tales were told about her, amazing anecdotes of her passion for Mitya, in spite of his crime. Her pride and “aristocratic connections” were particularly insisted upon (she had called upon scarcely any one in the town). People said she intended to petition the Government for leave to accompany the criminal to Siberia and to be married to him somewhere in the mines. The appearance of Grushenka in court was awaited with no less impatience. The public was looking forward with anxious curiosity to the meeting of the two rivals—the proud aristocratic girl and “the hetaira.” But Grushenka was a more familiar figure to the ladies of the district than Katerina Ivanovna. They had already seen “the woman who had ruined Fyodor Pavlovitch and his unhappy son,” and all, almost without exception, wondered how father and son could be so in love with “such a very common, ordinary Russian girl, who was not even pretty.”

> Russian: Некоторые из дам, особенно из приезжих, явились на хорах залы чрезвычайно разряженные, но большинство дам даже и о нарядах забыло. На их лицах читалось истерическое, жадное, болезненное почти любопытство. Одна из характернейших особенностей всего этого собравшегося в зале общества и которую необходимо отметить, состояла в том, что, как и оправдалось потом по многим наблюдениям, почти все дамы, по крайней мере огромнейшее большинство их, стояли за Митю и за оправдание его. Может быть, главное, потому, что о нем составилось представление как о покорителе женских сердец. Знали, что явятся две женщины-соперницы. Одна из них, то есть Катерина Ивановна, особенно всех интересовала; про нее рассказывалось чрезвычайно много необыкновенного, про ее страсть к Мите, несмотря даже на его преступление, рассказывались удивительные анекдоты. Особенно упоминалось об ее гордости (она почти никому в нашем городе не сделала визитов), об «аристократических связях». Говорили, что она намерена просить правительство, чтоб ей позволили сопровождать преступника на каторгу и обвенчаться с ним где-нибудь в рудниках под землей. С не меньшим волнением ожидали появления на суде и Грушеньки, как соперницы Катерины Ивановны. С мучительным любопытством ожидали встречи пред судом двух соперниц— аристократической гордой девушки и « гетеры »; Грушенька, впрочем, была известнее нашим дамам, чем Катерина Ивановна. Ее, «погубительницу Федора Павловича и несчастного сына его», видали наши дамы и прежде, и все, почти до единой, удивлялись, как в такую «самую обыкновенную, совсем даже некрасивую собой русскую мещанку» могли до такой степени влюбиться отец и сын.

[¶6] In brief, there was a great deal of talk. I know for a fact that there were several serious family quarrels on Mitya’s account in our town. Many ladies quarreled violently with their husbands over differences of opinion about the dreadful case, and it was only natural that the husbands of these ladies, far from being favorably disposed to the prisoner, should enter the court bitterly prejudiced against him. In fact, one may say pretty certainly that the masculine, as distinguished from the feminine, part of the audience were biased against the prisoner. There were numbers of severe, frowning, even vindictive faces. Mitya, indeed, had managed to offend many people during his stay in the town. Some of the visitors were, of course, in excellent spirits and quite unconcerned as to the fate of Mitya personally. But all were interested in the trial, and the majority of the men were certainly hoping for the conviction of the criminal, except perhaps the lawyers, who were more interested in the legal than in the moral aspect of the case.

> Russian: Словом, толков было много. Мне положительно известно, что собственно в нашем городе произошло даже несколько серьезных семейных ссор из-за Мити. Многие дамы горячо поссорились со своими супругами за разность взглядов на всё это ужасное дело, и естественно после того, что все мужья этих дам явились в залу суда уже не только нерасположенными к подсудимому, но даже озлобленными против него. И вообще положительно можно было сказать, что, в противоположность дамскому, весь мужской элемент был настроен против подсудимого. Виднелись строгие, нахмуренные лица, другие даже совсем злобные, и это во множестве. Правда и то, что Митя многих из них сумел оскорбить лично во время своего у нас пребывания. Конечно, иные из посетителей были почти даже веселы и весьма безучастны собственно к судьбе Мити, но всё же опять-таки не к рассматривающемуся делу; все были заняты исходом его, и большинство мужчин решительно желало кары преступнику, кроме разве юристов, которым дорога была не нравственная сторона дела, а лишь, так сказать, современно-юридическая.

[¶7] Everybody was excited at the presence of the celebrated lawyer, Fetyukovitch. His talent was well known, and this was not the first time he had defended notorious criminal cases in the provinces. And if he defended them, such cases became celebrated and long remembered all over Russia. There were stories, too, about our prosecutor and about the President of the Court. It was said that Ippolit Kirillovitch was in a tremor at meeting Fetyukovitch, and that they had been enemies from the beginning of their careers in Petersburg, that though our sensitive prosecutor, who always considered that he had been aggrieved by some one in Petersburg because his talents had not been properly appreciated, was keenly excited over the Karamazov case, and was even dreaming of rebuilding his flagging fortunes by means of it, Fetyukovitch, they said, was his one anxiety. But these rumors were not quite just. Our prosecutor was not one of those men who lose heart in face of danger. On the contrary, his self-confidence increased with the increase of danger. It must be noted that our prosecutor was in general too hasty and morbidly impressionable. He would put his whole soul into some case and work at it as though his whole fate and his whole fortune depended on its result. This was the subject of some ridicule in the legal world, for just by this characteristic our prosecutor had gained a wider notoriety than could have been expected from his modest position. People laughed particularly at his passion for psychology. In my opinion, they were wrong, and our prosecutor was, I believe, a character of greater depth than was generally supposed. But with his delicate health he had failed to make his mark at the outset of his career and had never made up for it later.

> Russian: Всех волновал приезд знаменитого Фетюковича. Талант его был известен повсеместно, и это уже не в первый раз, что он являлся в провинции защищать громкие уголовные дела. И после его защиты таковые дела всегда становились знаменитыми на всю Россию и надолго памятными. Ходило несколько анекдотов и о нашем прокуроре, и о председателе суда. Рассказывалось, что наш прокурор трепетал встречи с Фетюковичем, что это были старинные враги еще с Петербурга, еще с начала их карьеры, что самолюбивый наш Ипполит Кириллович, считавший себя постоянно кем-то обиженным еще с Петербурга, за то что не были надлежаще оценены его таланты, воскрес было духом над делом Карамазовых и мечтал даже воскресить этим делом свое увядшее поприще, но что пугал его лишь Фетюкович. Но насчет трепета пред Фетюковичем суждения были не совсем справедливы. Прокурор наш был не из таких характеров, которые падают духом пред опасностью, а, напротив, из тех, чье самолюбие вырастает и окрыляется именно по мере возрастания опасности. Вообще же надо заметить, что прокурор наш был слишком горяч и болезненно восприимчив. В иное дело он клал всю свою душу и вел его так, как бы от решения его зависела вся его судьба и всё его достояние. В юридическом мире над этим несколько смеялись, ибо наш прокурор именно этим качеством своим заслужил даже некоторую известность, если далеко не повсеместно, то гораздо большую, чем можно было предположить ввиду его скромного места в нашем суде. Особенно смеялись над его страстью к психологии. По-моему, все ошибались: наш прокурор, как человек и характер, кажется мне, был гораздо серьезнее, чем многие о нем думали. Но уж так не умел поставить себя этот болезненный человек с самых первых своих шагов еще в начале поприща, а затем и во всю свою жизнь.

[¶8] As for the President of our Court, I can only say that he was a humane and cultured man, who had a practical knowledge of his work and progressive views. He was rather ambitious, but did not concern himself greatly about his future career. The great aim of his life was to be a man of advanced ideas. He was, too, a man of connections and property. He felt, as we learnt afterwards, rather strongly about the Karamazov case, but from a social, not from a personal standpoint. He was interested in it as a social phenomenon, in its classification and its character as a product of our social conditions, as typical of the national character, and so on, and so on. His attitude to the personal aspect of the case, to its tragic significance and the persons involved in it, including the prisoner, was rather indifferent and abstract, as was perhaps fitting, indeed.

> Russian: Что же до председателя нашего суда, то о нем можно сказать лишь то, что это был человек образованный, гуманный, практически знающий дело и самых современных идей. Был он довольно самолюбив, но о карьере своей не очень заботился. Главная цель его жизни заключалась в том, чтобы быть передовым человеком. Притом имел связи и состояние. На дело Карамазовых, как оказалось потом, он смотрел довольно горячо, но лишь в общем смысле. Его занимало явление, классификация его, взгляд на него как на продукт наших социальных основ как на характеристику русского элемента, и проч., и проч. К личному же характеру дела, к трагедии его, равно как и к личностям участвующих лиц, начиная с подсудимого, он относился довольно безразлично и отвлеченно, как, впрочем, может быть, и следовало.

[¶9] The court was packed and overflowing long before the judges made their appearance. Our court is the best hall in the town—spacious, lofty, and good for sound. On the right of the judges, who were on a raised platform, a table and two rows of chairs had been put ready for the jury. On the left was the place for the prisoner and the counsel for the defense. In the middle of the court, near the judges, was a table with the “material proofs.” On it lay Fyodor Pavlovitch’s white silk dressing-gown, stained with blood; the fatal brass pestle with which the supposed murder had been committed; Mitya’s shirt, with a blood-stained sleeve; his coat, stained with blood in patches over the pocket in which he had put his handkerchief; the handkerchief itself, stiff with blood and by now quite yellow; the pistol loaded by Mitya at Perhotin’s with a view to suicide, and taken from him on the sly at Mokroe by Trifon Borissovitch; the envelope in which the three thousand roubles had been put ready for Grushenka, the narrow pink ribbon with which it had been tied, and many other articles I don’t remember. In the body of the hall, at some distance, came the seats for the public. But in front of the balustrade a few chairs had been placed for witnesses who remained in the court after giving their evidence.

> Russian: Задолго до появления суда зала была уже набита битком. У нас зала суда лучшая в городе, обширная, высокая, звучная. Направо от членов суда, помещавшихся на некотором возвышении, был приготовлен стол и два ряда кресел для присяжных заседателей. Налево было место подсудимого и его защитника. На средине залы, близ помещения суда стоял стол с «вещественными доказательствами». На нем лежали окровавленный шелковый белый халат Федора Павловича, роковой медный пестик, коим было совершено предполагаемое убийство, рубашка Мити с запачканным кровью рукавом, его сюртук весь в кровавых пятнах сзади на месте кармана, в который он сунул тогда свой весь мокрый от крови платок, самый платок, весь заскорузлый от крови, теперь уже совсем пожелтевший, пистолет, заряженный для самоубийства Митей у Перхотина и отобранный у него тихонько в Мокром Трифоном Борисовичем, конверт с надписью, в котором были приготовлены для Грушеньки три тысячи, и розовая тоненькая ленточка, которою он был обвязан, и прочие многие предметы, которых и не упомню. На некотором расстоянии дальше, в глубь залы, начинались места для публики, но еще пред балюстрадой стояло несколько кресел для тех свидетелей, уже давших свое показание, которые будут оставлены в зале.

[¶10] At ten o’clock the three judges arrived—the President, one honorary justice of the peace, and one other. The prosecutor, of course, entered immediately after. The President was a short, stout, thick-set man of fifty, with a dyspeptic complexion, dark hair turning gray and cut short, and a red ribbon, of what Order I don’t remember. The prosecutor struck me and the others, too, as looking particularly pale, almost green. His face seemed to have grown suddenly thinner, perhaps in a single night, for I had seen him looking as usual only two days before. The President began with asking the court whether all the jury were present.

> Russian: В десять часов появился суд в составе председателя, одного члена и одного почетного мирового судьи. Разумеется, тотчас же появился и прокурор. Председатель был плотный, коренастый человек, ниже среднего роста, с геморроидальным лицом, лет пятидесяти, с темными с проседью волосами, коротко обстриженными, и в красной ленте — не помню уж какого ордена. Прокурор же показался мне, да и не мне, а всем, очень уж как-то бледным, почти с зеленым лицом, почему-то как бы внезапно похудевшим в одну, может быть, ночь, потому что я всего только третьего дня видел его совсем еще в своем виде. Председатель начал с вопроса судебному приставу: все ли явились присяжные заседатели?..

[¶11] But I see I can’t go on like this, partly because some things I did not hear, others I did not notice, and others I have forgotten, but most of all because, as I have said before, I have literally no time or space to mention everything that was said and done. I only know that neither side objected to very many of the jurymen. I remember the twelve jurymen—four were petty officials of the town, two were merchants, and six peasants and artisans of the town. I remember, long before the trial, questions were continually asked with some surprise, especially by ladies: “Can such a delicate, complex and psychological case be submitted for decision to petty officials and even peasants?” and “What can an official, still more a peasant, understand in such an affair?” All the four officials in the jury were, in fact, men of no consequence and of low rank. Except one who was rather younger, they were gray-headed men, little known in society, who had vegetated on a pitiful salary, and who probably had elderly, unpresentable wives and crowds of children, perhaps even without shoes and stockings. At most, they spent their leisure over cards and, of course, had never read a single book. The two merchants looked respectable, but were strangely silent and stolid. One of them was close-shaven, and was dressed in European style; the other had a small, gray beard, and wore a red ribbon with some sort of a medal upon it on his neck. There is no need to speak of the artisans and the peasants. The artisans of Skotoprigonyevsk are almost peasants, and even work on the land. Two of them also wore European dress, and, perhaps for that reason, were dirtier and more uninviting-looking than the others. So that one might well wonder, as I did as soon as I had looked at them, “what men like that could possibly make of such a case?” Yet their faces made a strangely imposing, almost menacing, impression; they were stern and frowning.

> Russian: Вижу, однако, что так более продолжать не могу, уже потому даже, что многого не расслышал, в другое пропустил вникнуть, третье забыл упомнить, а главное, потому, что, как уже и сказал я выше, если всё припоминать, что было сказано и что произошло, то буквально недостанет у меня ни времени, ни места. Знаю только, что присяжных заседателей, тою и другою стороной, то есть защитником и прокурором, отведено было не очень много. Состав же двенадцати присяжных запомнил: четыре наших чиновника, два купца и шесть крестьян и мещан нашего города. У нас в обществе, я помню, еще задолго до суда, с некоторым удивлением спрашивали, особенно дамы: «Неужели такое тонкое, сложное и психологическое дело будет отдано на роковое решение каким-то чиновникам и, наконец, мужикам, и что-де поймет тут какой-нибудь такой чиновник, тем более мужик?» В самом деле, все эти четыре чиновника, попавшие в состав присяжных, были люди мелкие, малочиновные, седые — один только из них был несколько помоложе,— в обществе нашем малоизвестные, прозябавшие на мелком жалованье, имевшие, должно быть, старых жен, которых никуда нельзя показать, и по куче детей, может быть даже босоногих, много-много что развлекавшие свой досуг где-нибудь картишками и уж, разумеется, никогда не прочитавшие ни одной книги. Два же купца имели хоть и степенный вид, но были как-то странно молчаливы и неподвижны; один из них брил бороду и был одет по-немецки; другой, с седенькою бородкой, имел на шее, на красной ленте, какую-то медаль. Про мещан и крестьян и говорить нечего. Наши скотопригоньевские мещане почти те же крестьяне, даже пашут. Двое из них были тоже в немецком платье и оттого-то, может быть, грязнее и непригляднее на вид, чем остальные четверо. Так что действительно могла зайти мысль, как зашла и мне, например, только что я их рассмотрел: «Что могут такие постичь в таком деле?» Тем не менее лица их производили какое-то странно внушительное и почти грозящее впечатление, были строги и нахмурены.

[¶12] At last the President opened the case of the murder of Fyodor Pavlovitch Karamazov. I don’t quite remember how he described him. The court usher was told to bring in the prisoner, and Mitya made his appearance. There was a hush through the court. One could have heard a fly. I don’t know how it was with others, but Mitya made a most unfavorable impression on me. He looked an awful dandy in a brand-new frock-coat. I heard afterwards that he had ordered it in Moscow expressly for the occasion from his own tailor, who had his measure. He wore immaculate black kid gloves and exquisite linen. He walked in with his yard-long strides, looking stiffly straight in front of him, and sat down in his place with a most unperturbed air.

> Russian: Наконец председатель объявил к слушанию дело об убийстве отставного титулярного советника Федора Павловича Карамазова — не помню вполне, как он тогда выразился. Судебному приставу велено было ввести подсудимого, и вот появился Митя. Всё затихло в зале, муху можно было услышать. Не знаю как на других, но вид Мити произвел на меня самое неприятное впечатление. Главное, он явился ужасным франтом, в новом с иголочки сюртуке. Я узнал потом, что он нарочно заказал к этому дню себе сюртук в Москве, прежнему портному, у которого сохранилась его мерка. Был он в новешеньких черных лайковых перчатках и в щегольском белье. Он прошел своими длинными аршинными шагами, прямо до неподвижности смотря пред собою, и сел на свое место с самым бестрепетным видом.

[¶13] At the same moment the counsel for defense, the celebrated Fetyukovitch, entered, and a sort of subdued hum passed through the court. He was a tall, spare man, with long thin legs, with extremely long, thin, pale fingers, clean-shaven face, demurely brushed, rather short hair, and thin lips that were at times curved into something between a sneer and a smile. He looked about forty. His face would have been pleasant, if it had not been for his eyes, which, in themselves small and inexpressive, were set remarkably close together, with only the thin, long nose as a dividing line between them. In fact, there was something strikingly birdlike about his face. He was in evening dress and white tie.

> Russian: Тут же сейчас же явился и защитник, знаменитый Фетюкович, и как бы какой-то подавленный гул пронесся в зале. Это был длинный, сухой человек, с длинными, тонкими ногами, с чрезвычайно длинными, бледными, тонкими пальцами, с обритым лицом, со скромно причесанными, довольно короткими волосами, с тонкими, изредка кривившимися не то насмешкой, не то улыбкой губами. На вид ему было лет сорок. Лицо его было бы и приятным, если бы не глаза его, сами по себе небольшие и невыразительные, но до редкости близко один от другого поставленные, так что их разделяла всего только одна тонкая косточка его продолговатого тонкого носа. Словом, физиономия эта имела в себе что-то резко птичье, что поражало. Он был во фраке и в белом галстуке.

[¶14] I remember the President’s first questions to Mitya, about his name, his calling, and so on. Mitya answered sharply, and his voice was so unexpectedly loud that it made the President start and look at the prisoner with surprise. Then followed a list of persons who were to take part in the proceedings—that is, of the witnesses and experts. It was a long list. Four of the witnesses were not present—Miüsov, who had given evidence at the preliminary inquiry, but was now in Paris; Madame Hohlakov and Maximov, who were absent through illness; and Smerdyakov, through his sudden death, of which an official statement from the police was presented. The news of Smerdyakov’s death produced a sudden stir and whisper in the court. Many of the audience, of course, had not heard of the sudden suicide. What struck people most was Mitya’s sudden outburst. As soon as the statement of Smerdyakov’s death was made, he cried out aloud from his place:

> Russian: Помню первый опрос Мити председателем, то есть об имени, звании и проч. Митя ответил резко, но как-то неожиданно громко, так что председатель встряхнул даже головой и почти с удивлением посмотрел на него. Затем был прочитан список лиц, вызванных к судебному следствию, то есть свидетелей и экспертов. Список был длинный; четверо из свидетелей не явились: Миусов, бывший в настоящее время уже в Париже, но показание которого имелось еще в предварительном следствии, госпожа Хохлакова и помещик Максимов по болезни и Смердяков за внезапною смертью, причем было представлено свидетельство от полиции. Известие о Смердякове вызвало сильное шевеление и шепот в зале. Конечно, в публике многие еще вовсе не знали об этом внезапном эпизоде самоубийства. Но что особенно поразило, это — внезапная выходка Мити: только что донесли о Смердякове, как вдруг он со своего места воскликнул на всю залу:

[¶15] “He was a dog and died like a dog!”

> Russian: — Собаке собачья смерть!

[¶16] I remember how his counsel rushed to him, and how the President addressed him, threatening to take stern measures, if such an irregularity were repeated. Mitya nodded and in a subdued voice repeated several times abruptly to his counsel, with no show of regret:

> Russian: Помню, как бросился к нему его защитник и как председатель обратился к нему с угрозой принять строгие меры, если еще раз повторится подобная этой выходка. Митя отрывисто и кивая головой, но как будто совсем не раскаиваясь, несколько раз повторил вполголоса защитнику:

[¶17] “I won’t again, I won’t. It escaped me. I won’t do it again.”

> Russian: — Не буду, не буду! Сорвалось! Больше не буду!

[¶18] And, of course, this brief episode did him no good with the jury or the public. His character was displayed, and it spoke for itself. It was under the influence of this incident that the opening statement was read. It was rather short, but circumstantial. It only stated the chief reasons why he had been arrested, why he must be tried, and so on. Yet it made a great impression on me. The clerk read it loudly and distinctly. The whole tragedy was suddenly unfolded before us, concentrated, in bold relief, in a fatal and pitiless light. I remember how, immediately after it had been read, the President asked Mitya in a loud impressive voice:

> Russian: И уж, конечно, этот коротенький эпизод послужил не в его пользу во мнении присяжных и публики. Объявлялся характер и рекомендовал себя сам. Под этим-то впечатлением был прочитан секретарем суда обвинительный акт Он был довольно краток, но обстоятелен. Излагались лишь главнейшие причины, почему привлечен такой-то, почему его должно было предать суду, и так далее. Тем не менее он произвел на меня сильное впечатление. Секретарь прочел четко, звучно, отчетливо. Вся эта трагедия как бы вновь появилась пред всеми выпукло, концентрично, освещенная роковым, неумолимым светом. Помню, как сейчас же по прочтении председатель громко и внушительно спросил Митю:

[¶19] “Prisoner, do you plead guilty?”

> Russian: — Подсудимый, признаете ли вы себя виновным?

[¶20] Mitya suddenly rose from his seat.

> Russian: Митя вдруг встал с места:

[¶21] “I plead guilty to drunkenness and dissipation,” he exclaimed, again in a startling, almost frenzied, voice, “to idleness and debauchery. I meant to become an honest man for good, just at the moment when I was struck down by fate. But I am not guilty of the death of that old man, my enemy and my father. No, no, I am not guilty of robbing him! I could not be. Dmitri Karamazov is a scoundrel, but not a thief.”

> Russian: — Признаю себя виновным в пьянстве и разврате,— воскликнул он каким-то опять-таки неожиданным, почти исступленным голосом,— в лени и в дебоширстве. Хотел стать навеки честным человеком именно в ту секунду, когда подсекла судьба! Но в смерти старика, врага моего и отца,— не виновен! Но в ограблении его — нет, нет, не виновен, да и не могу быть виновным: Дмитрий Карамазов подлец, но не вор!

[¶22] He sat down again, visibly trembling all over. The President again briefly, but impressively, admonished him to answer only what was asked, and not to go off into irrelevant exclamations. Then he ordered the case to proceed. All the witnesses were led up to take the oath. Then I saw them all together. The brothers of the prisoner were, however, allowed to give evidence without taking the oath. After an exhortation from the priest and the President, the witnesses were led away and were made to sit as far as possible apart from one another. Then they began calling them up one by one.

> Russian: Прокричав это, он сел на место, видимо весь дрожа. Председатель снова обратился к нему с кратким, но назидательным увещанием отвечать лишь на вопросы, а не вдаваться в посторонние и исступленные восклицания. Затем велел приступить к судебному следствию. Ввели всех свидетелей для присяги. Тут я увидел их всех разом. Впрочем, братья подсудимого были допущены к свидетельству без присяги. После увещания священника и председателя свидетелей увели и рассадили, по возможности, порознь. Затем стали вызывать их по одному.