---
title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Братья Карамазовы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 82 of 97
url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/82/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 82. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/82/"
---

# The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский

If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English.

> English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 82. Book XII · II. Dangerous Witnesses · Опасные свидетели

Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/82/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/82/#p-N

[¶0] I do not know whether the witnesses for the defense and for the prosecution were separated into groups by the President, and whether it was arranged to call them in a certain order. But no doubt it was so. I only know that the witnesses for the prosecution were called first. I repeat I don’t intend to describe all the questions step by step. Besides, my account would be to some extent superfluous, because in the speeches for the prosecution and for the defense the whole course of the evidence was brought together and set in a strong and significant light, and I took down parts of those two remarkable speeches in full, and will quote them in due course, together with one extraordinary and quite unexpected episode, which occurred before the final speeches, and undoubtedly influenced the sinister and fatal outcome of the trial.

> Russian: Не знаю, были ли свидетели прокурорские и от защиты разделены председателем как-нибудь на группы и в каком именно порядке предположено было вызывать их. Должно быть, всё это было. Знаю только, что первыми стали вызывать свидетелей прокурорских. Повторяю, я не намерен описывать все допросы и шаг за шагом. К тому же мое описание вышло бы отчасти и лишним, потому что в речах прокурора и защитника, когда приступили к прениям, весь ход и смысл всех данных и выслушанных показаний были сведены как бы в одну точку с ярким и характерным освещением, а эти две замечательные речи я, по крайней мере местами, записал в полноте и передам в свое время, равно как и один чрезвычайный и совсем неожиданный эпизод процесса, разыгравшийся внезапно еще до судебных прений и несомненно повлиявший на грозный и роковой исход его.

[¶1] I will only observe that from the first moments of the trial one peculiar characteristic of the case was conspicuous and observed by all, that is, the overwhelming strength of the prosecution as compared with the arguments the defense had to rely upon. Every one realized it from the first moment that the facts began to group themselves round a single point, and the whole horrible and bloody crime was gradually revealed. Every one, perhaps, felt from the first that the case was beyond dispute, that there was no doubt about it, that there could be really no discussion, and that the defense was only a matter of form, and that the prisoner was guilty, obviously and conclusively guilty. I imagine that even the ladies, who were so impatiently longing for the acquittal of the interesting prisoner, were at the same time, without exception, convinced of his guilt. What’s more, I believe they would have been mortified if his guilt had not been so firmly established, as that would have lessened the effect of the closing scene of the criminal’s acquittal. That he would be acquitted, all the ladies, strange to say, were firmly persuaded up to the very last moment. “He is guilty, but he will be acquitted, from motives of humanity, in accordance with the new ideas, the new sentiments that had come into fashion,” and so on, and so on. And that was why they had crowded into the court so impatiently. The men were more interested in the contest between the prosecutor and the famous Fetyukovitch. All were wondering and asking themselves what could even a talent like Fetyukovitch’s make of such a desperate case; and so they followed his achievements, step by step, with concentrated attention.

> Russian: Замечу только, что с самых первых минут суда выступила ярко некоторая особая характерность этого «дела», всеми замеченная, именно: необыкновенная сила обвинения сравнительно со средствами, какие имела защита. Это все поняли в первый миг, когда в этой грозной зале суда начали, концентрируясь, группироваться факты и стали постепенно выступать весь этот ужас и вся эта кровь наружу. Всем, может быть, стало понятно еще с самых первых шагов, что это совсем даже и не спорное дело, что тут нет сомнений, что, в сущности, никаких бы и прений не надо, что прения будут лишь только для формы, а что преступник виновен, виновен явно, виновен окончательно. Я думаю даже, что и все дамы, все до единой, с таким нетерпением жаждавшие оправдания интересного подсудимого, были в то же время совершенно уверены в полной его виновности. Мало того, мне кажется, они бы даже огорчились, если бы виновность его не столь подтвердилась, ибо тогда не было бы такого эффекта в развязке, когда оправдают преступника. А что его оправдают — в этом, странное дело, все дамы были окончательно убеждены почти до самой последней минуты: «виновен, но оправдают из гуманности, из новых идей, из новых чувств, которые теперь пошли», и проч., и проч. Для того-то они и сбежались сюда с таким нетерпением. Мужчины же наиболее интересовались борьбой прокурора и славного Фетюковича. Все удивлялись и спрашивали себя: что может сделать из такого потерянного дела, из такого выеденного яйца даже и такой талант, как Фетюкович?— а потому с напряженным вниманием следили шаг за шагом за его подвигами.

[¶2] But Fetyukovitch remained an enigma to all up to the very end, up to his speech. Persons of experience suspected that he had some design, that he was working towards some object, but it was almost impossible to guess what it was. His confidence and self-reliance were unmistakable, however. Every one noticed with pleasure, moreover, that he, after so short a stay, not more than three days, perhaps, among us, had so wonderfully succeeded in mastering the case and “had studied it to a nicety.” People described with relish, afterwards, how cleverly he had “taken down” all the witnesses for the prosecution, and as far as possible perplexed them and, what’s more, had aspersed their reputation and so depreciated the value of their evidence. But it was supposed that he did this rather by way of sport, so to speak, for professional glory, to show nothing had been omitted of the accepted methods, for all were convinced that he could do no real good by such disparagement of the witnesses, and probably was more aware of this than any one, having some idea of his own in the background, some concealed weapon of defense, which he would suddenly reveal when the time came. But meanwhile, conscious of his strength, he seemed to be diverting himself.

> Russian: Но Фетюкович до самого конца, до самой речи своей остался для всех загадкой. Опытные люди предчувствовали, что у него есть система, что у него уже нечто составилось, что впереди у него есть цель, но какая она — угадать было почти невозможно. Его уверенность и самонадеянность бросались, однако же, в глаза. Кроме того, все с удовольствием сейчас же заметили, что он, в такое краткое пребывание у нас, всего в какие-нибудь три дня может быть, сумел удивительно ознакомиться с делом и «до тонкости изучил его». С наслаждением рассказывали, например, потом, как он всех прокурорских свидетелей сумел вовремя «подвести» и, по возможности, сбить, а главное, подмарать их нравственную репутацию, а стало быть, само собой подмарать и их показания. Полагали, впрочем, что он делает это много-много что для игры, так сказать для некоторого юридического блеска, чтоб уж ничего не было забыто из принятых адвокатских приемов: ибо все были убеждены, что какой-нибудь большой и окончательной пользы он всеми этими «подмарываниями» не мог достичь и, вероятно, это сам лучше всех понимает, имея какую-то свою идею в запасе, какое-то еще пока припрятанное оружие защиты, которое вдруг и обнаружит, когда придет срок. Но пока все-таки, сознавая свою силу, он как бы играл и резвился.

[¶3] So, for instance, when Grigory, Fyodor Pavlovitch’s old servant, who had given the most damning piece of evidence about the open door, was examined, the counsel for the defense positively fastened upon him when his turn came to question him. It must be noted that Grigory entered the hall with a composed and almost stately air, not the least disconcerted by the majesty of the court or the vast audience listening to him. He gave evidence with as much confidence as though he had been talking with his Marfa, only perhaps more respectfully. It was impossible to make him contradict himself. The prosecutor questioned him first in detail about the family life of the Karamazovs. The family picture stood out in lurid colors. It was plain to ear and eye that the witness was guileless and impartial. In spite of his profound reverence for the memory of his deceased master, he yet bore witness that he had been unjust to Mitya and “hadn’t brought up his children as he should. He’d have been devoured by lice when he was little, if it hadn’t been for me,” he added, describing Mitya’s early childhood. “It wasn’t fair either of the father to wrong his son over his mother’s property, which was by right his.”

> Russian: Так, например, когда опрашивали Григория Васильева, бывшего камердинера Федора Павловича, дававшего самое капитальное показание об «отворенной в сад двери», защитник так и вцепился в него, когда ему в свою очередь пришлось предлагать вопросы. Надо заметить, что Григорий Васильевич предстал в залу, не смутившись нимало ни величием суда, ни присутствием огромной слушавшей его публики, с видом спокойным и чуть не величавым. Он давал свои показания с такою уверенностью, как если бы беседовал наедине со своею Марфой Игнатьевной, только разве почтительнее. Сбить его было невозможно. Его сначала долго расспрашивал прокурор о всех подробностях семейства Карамазовых. Семейная картина ярко выставилась наружу. Слышалось, виделось, что свидетель был простодушен и беспристрастен. При всей глубочайшей почтительности к памяти своего бывшего барина, он все-таки, например, заявил, что тот был к Мите несправедлив и «не так воспитал детей. Его, малого мальчика, без меня вши бы заели,— прибавил он, повествуя о детских годах Мити.— Тоже не годилось отцу сына в имении его материнском, родовом, обижать».

[¶4] In reply to the prosecutor’s question what grounds he had for asserting that Fyodor Pavlovitch had wronged his son in their money relations, Grigory, to the surprise of every one, had no proof at all to bring forward, but he still persisted that the arrangement with the son was “unfair,” and that he ought “to have paid him several thousand roubles more.” I must note, by the way, that the prosecutor asked this question whether Fyodor Pavlovitch had really kept back part of Mitya’s inheritance with marked persistence of all the witnesses who could be asked it, not excepting Alyosha and Ivan, but he obtained no exact information from any one; all alleged that it was so, but were unable to bring forward any distinct proof. Grigory’s description of the scene at the dinner-table, when Dmitri had burst in and beaten his father, threatening to come back to kill him, made a sinister impression on the court, especially as the old servant’s composure in telling it, his parsimony of words and peculiar phraseology, were as effective as eloquence. He observed that he was not angry with Mitya for having knocked him down and struck him on the face; he had forgiven him long ago, he said. Of the deceased Smerdyakov he observed, crossing himself, that he was a lad of ability, but stupid and afflicted, and, worse still, an infidel, and that it was Fyodor Pavlovitch and his elder son who had taught him to be so. But he defended Smerdyakov’s honesty almost with warmth, and related how Smerdyakov had once found the master’s money in the yard, and, instead of concealing it, had taken it to his master, who had rewarded him with a “gold piece” for it, and trusted him implicitly from that time forward. He maintained obstinately that the door into the garden had been open. But he was asked so many questions that I can’t recall them all.

> Russian: На вопрос же прокурора о том, какие у него основания утверждать, что Федор Павлович обидел в расчете сына, Григорий Васильевич, к удивлению всех, основательных данных совсем никаких не представил, но все-таки стоял на том, что расчет с сыном был «неправильный» и что это точно ему «несколько тысяч следовало доплатить». Замечу кстати, что этот вопрос — действительно ли Федор Павлович недоплатил чего Мите?— прокурор с особенною настойчивостью предлагал потом и всем тем свидетелям, которым мог его предложить, не исключая ни Алеши, ни Ивана Федоровича, но ни от кого из свидетелей не получил никакого точного сведения; все утверждали факт, и никто не мог представить хоть сколько-нибудь ясного доказательства. После того как Григорий описал сцену за столом, когда ворвался Дмитрий Федорович и избил отца, угрожая воротиться убить его,— мрачное впечатление пронеслось по зале, тем более что старый слуга рассказывал спокойно, без лишних слов, своеобразным языком, а вышло страшно красноречиво. За обиду свою Митей, ударившим его тогда по лицу и сбившим его с ног, он заметил, что не сердится и давно простил. О покойном Смердякове выразился, перекрестясь, что малый был со способностью, да глуп и болезнью угнетен, а пуще безбожник, и что его безбожеству Федор Павлович и старший сын учили . Но о честности Смердякова подтвердил почти с жаром и тут же передал, как Смердяков, во время оно, найдя оброненные барские деньги, не утаил их, а принес барину, и тот ему за это «золотой подарил» и впредь во всем доверять начал. Отворенную же дверь в сад подтвердил с упорною настойчивостью. Впрочем, его так много расспрашивали, что я всего и припомнить не могу.

[¶5] At last the counsel for the defense began to cross-examine him, and the first question he asked was about the envelope in which Fyodor Pavlovitch was supposed to have put three thousand roubles for “a certain person.” “Have you ever seen it, you, who were for so many years in close attendance on your master?” Grigory answered that he had not seen it and had never heard of the money from any one “till everybody was talking about it.” This question about the envelope Fetyukovitch put to every one who could conceivably have known of it, as persistently as the prosecutor asked his question about Dmitri’s inheritance, and got the same answer from all, that no one had seen the envelope, though many had heard of it. From the beginning every one noticed Fetyukovitch’s persistence on this subject.

> Russian: Наконец опросы перешли к защитнику, и тот первым делом начал узнавать о пакете, в котором «будто бы» спрятаны были Федором Павловичем три тысячи рублей для «известной особы». «Видели ли его сами — вы, столь многолетне приближенный к вашему барину человек?» Григорий ответил, что не видел, да и не слыхал о таких деньгах вовсе ни от кого, «до самых тех пор, как вот зачали теперь все говорить». Этот вопрос о пакете Фетюкович со своей стороны тоже предлагал всем, кого мог об этом спросить из свидетелей, с такою же настойчивостью, как и прокурор свой вопрос о разделе имения, и ото всех тоже получал лишь один ответ, что пакета никто не видал, хотя очень многие о нем слышали. Эту настойчивость защитника на этом вопросе все с самого начала заметили.

[¶6] “Now, with your permission I’ll ask you a question,” Fetyukovitch said, suddenly and unexpectedly. “Of what was that balsam, or, rather, decoction, made, which, as we learn from the preliminary inquiry, you used on that evening to rub your lumbago, in the hope of curing it?”

> Russian: — Теперь могу ли обратиться к вам с вопросом, если только позволите,— вдруг и совсем неожиданно спросил Фетюкович,— из чего состоял тот бальзам, или, так сказать, та настойка, посредством которой вы в тот вечер, перед сном, как известно из предварительного следствия, вытерли вашу страдающую поясницу, надеясь тем излечиться?

[¶7] Grigory looked blankly at the questioner, and after a brief silence muttered, “There was saffron in it.”

> Russian: Григорий тупо посмотрел на опросчика и, помолчав несколько, пробормотал: — Был шалфей положен.

[¶8] “Nothing but saffron? Don’t you remember any other ingredient?”

> Russian: — Только шалфей? Не припомните ли еще чего-нибудь?

[¶9] “There was milfoil in it, too.”

> Russian: — Подорожник был тоже.

[¶10] “And pepper perhaps?” Fetyukovitch queried.

> Russian: — И перец, может быть?— любопытствовал Фетюкович.

[¶11] “Yes, there was pepper, too.”

> Russian: — И перец был.

[¶12] “Etcetera. And all dissolved in vodka?”

> Russian: — И так далее. И всё это на водочке?

[¶13] “In spirit.”

> Russian: — На спирту.

[¶14] There was a faint sound of laughter in the court.

> Russian: В зале чуть-чуть пронесся смешок.

[¶15] “You see, in spirit. After rubbing your back, I believe, you drank what was left in the bottle with a certain pious prayer, only known to your wife?”

> Russian: — Видите, даже и на спирту. Вытерши спину, вы ведь остальное содержание бутылки, с некоею благочестивою молитвою, известной лишь вашей супруге, изволили выпить, ведь так?

[¶16] “I did.”

> Russian: — Выпил.

[¶17] “Did you drink much? Roughly speaking, a wine-glass or two?”

> Russian: — Много ли примерно выпили? Примерно? Рюмочку, другую?

[¶18] “It might have been a tumbler-full.”

> Russian: — Со стакан будет.

[¶19] “A tumbler-full, even. Perhaps a tumbler and a half?”

> Russian: — Даже и со стакан. Может быть, и полтора стаканчика?

[¶20] Grigory did not answer. He seemed to see what was meant.

> Russian: Григорий замолк. Он как бы что-то понял.

[¶21] “A glass and a half of neat spirit—is not at all bad, don’t you think? You might see the gates of heaven open, not only the door into the garden?”

> Russian: — Стаканчика полтора чистенького спиртику — оно ведь очень недурно, как вы думаете? Можно и «райские двери отверсты» увидеть , не то что дверь в сад?

[¶22] Grigory remained silent. There was another laugh in the court. The President made a movement.

> Russian: Григорий всё молчал. Опять прошел смешок в зале. Председатель пошевелился.

[¶23] “Do you know for a fact,” Fetyukovitch persisted, “whether you were awake or not when you saw the open door?”

> Russian: — Не знаете ли вы наверно,— впивался всё более и более Фетюкович,— почивали вы или нет в ту минуту, когда увидели отворенную в сад дверь?

[¶24] “I was on my legs.”

> Russian: — На ногах стоял.

[¶25] “That’s not a proof that you were awake.” (There was again laughter in the court.) “Could you have answered at that moment, if any one had asked you a question—for instance, what year it is?”

> Russian: — Это еще не доказательство, что не почивали (еще и еще смешок в зале). Могли ли, например, ответить в ту минуту, если бы вас кто спросил о чем — ну, например, о том, который у нас теперь год?

[¶26] “I don’t know.”

> Russian: — Этого не знаю.

[¶27] “And what year is it, Anno Domini, do you know?”

> Russian: — А который у нас теперь год, нашей эры, от рождества Христова, не знаете ли?

[¶28] Grigory stood with a perplexed face, looking straight at his tormentor. Strange to say, it appeared he really did not know what year it was.

> Russian: Григорий стоял со сбитым видом, в упор смотря на своего мучителя. Странно это, казалось, по-видимому, что он действительно не знает, какой теперь год.

[¶29] “But perhaps you can tell me how many fingers you have on your hands?”

> Russian: — Может быть, знаете, однако, сколько у вас на руке пальцев?

[¶30] “I am a servant,” Grigory said suddenly, in a loud and distinct voice. “If my betters think fit to make game of me, it is my duty to suffer it.”

> Russian: — Я человек подневольный,— вдруг громко и раздельно проговорил Григорий,— коли начальству угодно надо мною надсмехаться, так я снести должен.

[¶31] Fetyukovitch was a little taken aback, and the President intervened, reminding him that he must ask more relevant questions. Fetyukovitch bowed with dignity and said that he had no more questions to ask of the witness. The public and the jury, of course, were left with a grain of doubt in their minds as to the evidence of a man who might, while undergoing a certain cure, have seen “the gates of heaven,” and who did not even know what year he was living in. But before Grigory left the box another episode occurred. The President, turning to the prisoner, asked him whether he had any comment to make on the evidence of the last witness.

> Russian: Фетюковича как бы немножко осадило, но ввязался и председатель и назидательно напомнил защитнику, что следует задавать более подходящие вопросы. Фетюкович, выслушав, с достоинством поклонился и объявил, что расспросы свои кончил. Конечно, и в публике, и у присяжных мог остаться маленький червячок сомнения в показании человека, имевшего возможность «видеть райские двери» в известном состоянии лечения и, кроме того, даже не ведающего, какой нынче год от рождества Христова; так что защитник своей цели все-таки достиг. Но пред уходом Григория произошел еще эпизод. Председатель, обратившись к подсудимому, спросил: не имеет ли он чего заметить по поводу данных показаний?

[¶32] “Except about the door, all he has said is true,” cried Mitya, in a loud voice. “For combing the lice off me, I thank him; for forgiving my blows, I thank him. The old man has been honest all his life and as faithful to my father as seven hundred poodles.”

> Russian: — Кроме двери, во всем правду сказал,— громко крикнул Митя.— Что вшей мне вычесывал — благодарю, что побои мне простил — благодарю; старик был честен всю жизнь и верен отцу как семьсот пуделей.

[¶33] “Prisoner, be careful in your language,” the President admonished him.

> Russian: — Подсудимый, выбирайте ваши слова,— строго проговорил председатель.

[¶34] “I am not a poodle,” Grigory muttered.

> Russian: — Я не пудель,— проворчал и Григорий.

[¶35] “All right, it’s I am a poodle myself,” cried Mitya. “If it’s an insult, I take it to myself and I beg his pardon. I was a beast and cruel to him. I was cruel to Æsop too.”

> Russian: — Ну так это я пудель, я!— крикнул Митя.— Коли обидно, то на себя принимаю, а у него прощения прошу: был зверь и с ним жесток! С Езопом тоже был жесток.

[¶36] “What Æsop?” the President asked sternly again.

> Russian: — С каким Езопом?— строго поднял опять председатель.

[¶37] “Oh, Pierrot ... my father, Fyodor Pavlovitch.”

> Russian: — Ну с Пьеро... с отцом, с Федором Павловичем.

[¶38] The President again and again warned Mitya impressively and very sternly to be more careful in his language.

> Russian: Председатель опять и опять внушительно и строжайше уже подтвердил Мите, чтоб он осторожнее выбирал свои выражения.

[¶39] “You are injuring yourself in the opinion of your judges.”

> Russian: — Вы сами вредите себе тем во мнении судей ваших.

[¶40] The counsel for the defense was equally clever in dealing with the evidence of Rakitin. I may remark that Rakitin was one of the leading witnesses and one to whom the prosecutor attached great significance. It appeared that he knew everything; his knowledge was amazing, he had been everywhere, seen everything, talked to everybody, knew every detail of the biography of Fyodor Pavlovitch and all the Karamazovs. Of the envelope, it is true, he had only heard from Mitya himself. But he described minutely Mitya’s exploits in the “Metropolis,” all his compromising doings and sayings, and told the story of Captain Snegiryov’s “wisp of tow.” But even Rakitin could say nothing positive about Mitya’s inheritance, and confined himself to contemptuous generalities. “Who could tell which of them was to blame, and which was in debt to the other, with their crazy Karamazov way of muddling things so that no one could make head or tail of it?” He attributed the tragic crime to the habits that had become ingrained by ages of serfdom and the distressed condition of Russia, due to the lack of appropriate institutions. He was, in fact, allowed some latitude of speech. This was the first occasion on which Rakitin showed what he could do, and attracted notice. The prosecutor knew that the witness was preparing a magazine article on the case, and afterwards in his speech, as we shall see later, quoted some ideas from the article, showing that he had seen it already. The picture drawn by the witness was a gloomy and sinister one, and greatly strengthened the case for the prosecution. Altogether, Rakitin’s discourse fascinated the public by its independence and the extraordinary nobility of its ideas. There were even two or three outbreaks of applause when he spoke of serfdom and the distressed condition of Russia.

> Russian: Точно так же весьма ловко распорядился защитник и при спросе свидетеля Ракитина. Замечу, что Ракитин был из самых важных свидетелей и которым несомненно дорожил прокурор. Оказалось, что он всё знал, удивительно много знал, у всех-то он был, всё-то видел, со всеми-то говорил, подробнейшим образом знал биографию Федора Павловича и всех Карамазовых. Правда, про пакет с тремя тысячами тоже слышал лишь от самого Мити. Зато подробно описал подвиги Мити в трактире «Столичный город», все компрометирующие того слова и жесты и передал историю о «мочалке» штабс-капитана Снегирева. Насчет же того особого пункта, остался ли что-нибудь должен Федор Павлович Мите при расчете по имению — даже сам Ракитин не мог ничего указать и отделался лишь общими местами презрительного характера: «кто, дескать, мог бы разобрать из них виноватого и сосчитать, кто кому остался должен при бестолковой карамазовщине, в которой никто себя не мог ни понять, ни определить?» Всю трагедию судимого преступления он изобразил как продукт застарелых нравов крепостного права и погруженной в беспорядок России, страдающей без соответственных учреждений. Словом, ему дали кое-что высказать. С этого процесса господин Ракитин в первый раз заявил себя и стал заметен; прокурор знал, что свидетель готовит в журнал статью о настоящем преступлении и потом уже в речи своей (что увидим ниже) цитовал несколько мыслей из этой статьи, значит, уже был с нею знаком. Картина, изображенная свидетелем, вышла мрачною и роковою и сильно подкрепила «обвинение». Вообще же изложение Ракитина пленило публику независимостию мысли и необыкновенным благородством ее полета. Послышались даже два-три внезапно сорвавшиеся рукоплескания, именно в тех местах, где говорилось о крепостном праве и о страдающей от безурядицы России.

[¶41] But Rakitin, in his youthful ardor, made a slight blunder, of which the counsel for the defense at once adroitly took advantage. Answering certain questions about Grushenka, and carried away by the loftiness of his own sentiments and his success, of which he was, of course, conscious, he went so far as to speak somewhat contemptuously of Agrafena Alexandrovna as “the kept mistress of Samsonov.” He would have given a good deal to take back his words afterwards, for Fetyukovitch caught him out over it at once. And it was all because Rakitin had not reckoned on the lawyer having been able to become so intimately acquainted with every detail in so short a time.

> Russian: Но Ракитин, всё же как молодой человек, сделал маленький промах, которым тотчас же отменно успел воспользоваться защитник. Отвечая на известные вопросы насчет Грушеньки, он, увлеченный своим успехом, который, конечно, уже сам сознавал, и тою высотой благородства, на которую воспарил, позволил себе выразиться об Аграфене Александровне несколько презрительно, как о «содержанке купца Самсонова». Дорого дал бы он потом, чтобы воротить свое словечко, ибо на нем-то и поймал его тотчас же Фетюкович. И всё потому, что Ракитин совсем не рассчитывал, что тот в такой короткий срок мог до таких интимных подробностей ознакомиться с делом.

[¶42] “Allow me to ask,” began the counsel for the defense, with the most affable and even respectful smile, “you are, of course, the same Mr. Rakitin whose pamphlet, _The Life of the Deceased Elder, Father Zossima_, published by the diocesan authorities, full of profound and religious reflections and preceded by an excellent and devout dedication to the bishop, I have just read with such pleasure?”

> Russian: — Позвольте узнать,— начал защитник с самою любезною и даже почтительною улыбкой, когда пришлось ему в свою очередь задавать вопросы,— вы, конечно, тот самый и есть господин Ракитин, которого брошюру, изданную епархиальным начальством, «Житие в бозе почившего старца отца Зосимы», полную глубоких и религиозных мыслей, с превосходным и благочестивым посвящением преосвященному, я недавно прочел с таким удовольствием?

[¶43] “I did not write it for publication ... it was published afterwards,” muttered Rakitin, for some reason fearfully disconcerted and almost ashamed.

> Russian: — Я написал не для печати... это потом напечатали,— пробормотал Ракитин, как бы вдруг чем-то опешенный и почти со стыдом.

[¶44] “Oh, that’s excellent! A thinker like you can, and indeed ought to, take the widest view of every social question. Your most instructive pamphlet has been widely circulated through the patronage of the bishop, and has been of appreciable service.... But this is the chief thing I should like to learn from you. You stated just now that you were very intimately acquainted with Madame Svyetlov.” (It must be noted that Grushenka’s surname was Svyetlov. I heard it for the first time that day, during the case.)

> Russian: — О, это прекрасно! Мыслитель, как вы, может и даже должен относиться весьма широко ко всякому общественному явлению. Покровительством преосвященного ваша полезнейшая брошюра разошлась и доставила относительную пользу... Но я вот о чем, главное, желал бы у вас полюбопытствовать: вы только что заявили, что были весьма близко знакомы с госпожой Светловой? (Nota bene. 1 Фамилия Грушеньки оказалась «Светлова». Это я узнал в первый раз только в этот день, во время хода процесса.)

[¶45] “I cannot answer for all my acquaintances.... I am a young man ... and who can be responsible for every one he meets?” cried Rakitin, flushing all over.

> Russian: — Я не могу отвечать за все мои знакомства... Я молодой человек... и кто же может отвечать за всех тех, кого встречает,— так и вспыхнул весь Ракитин.

[¶46] “I understand, I quite understand,” cried Fetyukovitch, as though he, too, were embarrassed and in haste to excuse himself. “You, like any other, might well be interested in an acquaintance with a young and beautiful woman who would readily entertain the _élite_ of the youth of the neighborhood, but ... I only wanted to know ... It has come to my knowledge that Madame Svyetlov was particularly anxious a couple of months ago to make the acquaintance of the younger Karamazov, Alexey Fyodorovitch, and promised you twenty-five roubles, if you would bring him to her in his monastic dress. And that actually took place on the evening of the day on which the terrible crime, which is the subject of the present investigation, was committed. You brought Alexey Karamazov to Madame Svyetlov, and did you receive the twenty-five roubles from Madame Svyetlov as a reward, that’s what I wanted to hear from you?”

> Russian: — Понимаю, слишком понимаю!— воскликнул Фетюкович, как бы сам сконфуженный и как бы стремительно спеша извиниться,— вы, как и всякий другой, могли быть в свою очередь заинтересованы знакомством молодой и красивой женщины, охотно принимавшей к себе цвет здешней молодежи, но... я хотел лишь осведомиться: нам известно, что Светлова месяца два назад чрезвычайно желала познакомиться с младшим Карамазовым, Алексеем Федоровичем, и только за то, чтобы вы привели его к ней, и именно в его тогдашнем монастырском костюме, она пообещала вам выдать двадцать пять рублей, только что вы его к ней приведете. Это, как и известно, состоялось именно в вечер того дня, который закончился трагическою катастрофой, послужившею основанием настоящему делу. Вы привели Алексея Карамазова к госпоже Светловой и — получили вы тогда эти двадцать пять рублей наградных от Светловой, вот что я желал бы от вас услышать?

[¶47] “It was a joke.... I don’t see of what interest that can be to you.... I took it for a joke ... meaning to give it back later....”

> Russian: — Это была шутка... Я не вижу, почему вас это может интересовать. Я взял для шутки... и чтобы потом отдать...

[¶48] “Then you did take— But you have not given it back yet ... or have you?”

> Russian: — Стало быть, взяли. Но ведь не отдали же и до сих пор... или отдали?

[¶49] “That’s of no consequence,” muttered Rakitin, “I refuse to answer such questions.... Of course I shall give it back.”

> Russian: — Это пустое...— бормотал Ракитин,— я не могу на этакие вопросы отвечать... Я, конечно, отдам.

[¶50] The President intervened, but Fetyukovitch declared he had no more questions to ask of the witness. Mr. Rakitin left the witness-box not absolutely without a stain upon his character. The effect left by the lofty idealism of his speech was somewhat marred, and Fetyukovitch’s expression, as he watched him walk away, seemed to suggest to the public “this is a specimen of the lofty-minded persons who accuse him.” I remember that this incident, too, did not pass off without an outbreak from Mitya. Enraged by the tone in which Rakitin had referred to Grushenka, he suddenly shouted “Bernard!” When, after Rakitin’s cross-examination, the President asked the prisoner if he had anything to say, Mitya cried loudly:

> Russian: Вступился председатель, но защитник возвестил, что он свои вопросы господину Ракитину кончил. Господин Ракитин сошел со сцены несколько подсаленный. Впечатление от высшего благородства его речи было-таки испорчено, и Фетюкович, провожая его глазами, как бы говорил, указывая публике: «вот, дескать, каковы ваши благородные обвинители!» Помню, не прошло и тут без эпизода со стороны Мити: взбешенный тоном, с каким Ракитин выразился о Грушеньке, он вдруг закричал со своего места: «Бернар!» Когда же председатель, по окончании всего опроса Ракитина, обратился к подсудимому: не желает ли он чего заметить со своей стороны, то Митя зычно крикнул:

[¶51] “Since I’ve been arrested, he has borrowed money from me! He is a contemptible Bernard and opportunist, and he doesn’t believe in God; he took the bishop in!”

> Russian: — Он у меня, уже у подсудимого, деньги таскал взаймы! Бернар презренный и карьерист, и в бога не верует, преосвященного надул!

[¶52] Mitya, of course, was pulled up again for the intemperance of his language, but Rakitin was done for. Captain Snegiryov’s evidence was a failure, too, but from quite a different reason. He appeared in ragged and dirty clothes, muddy boots, and in spite of the vigilance and expert observation of the police officers, he turned out to be hopelessly drunk. On being asked about Mitya’s attack upon him, he refused to answer.

> Russian: Митю, конечно, опять образумили за неистовство выражений, но господин Ракитин был докончен. Не повезло и свидетельству штабс-капитана Снегирева, но уже совсем от другой причины. Он предстал весь изорванный, в грязной одежде, в грязных сапогах, и, несмотря на все предосторожности и предварительную «экспертизу», вдруг оказался совсем пьяненьким. На вопросы об обиде, нанесенной ему Митей, вдруг отказался отвечать.

[¶53] “God bless him. Ilusha told me not to. God will make it up to me yonder.”

> Russian: — Бог с ними-с. Илюшечка не велел. Мне бог там заплатит-с.

[¶54] “Who told you not to tell? Of whom are you talking?”

> Russian: -Кто вам не велел говорить? Про кого вы упоминаете?

[¶55] “Ilusha, my little son. ‘Father, father, how he insulted you!’ He said that at the stone. Now he is dying....”

> Russian: — Илюшечка, сыночек мой: «Папочка, папочка, как он тебя унизил!» У камушка произнес. Теперь помирает-с...

[¶56] The captain suddenly began sobbing, and plumped down on his knees before the President. He was hurriedly led away amidst the laughter of the public. The effect prepared by the prosecutor did not come off at all.

> Russian: Штабс-капитан вдруг зарыдал и с размаху бухнулся в ноги председателю. Его поскорее вывели, при смехе публики. Подготовленное прокурором впечатление не состоялось вовсе.

[¶57] Fetyukovitch went on making the most of every opportunity, and amazed people more and more by his minute knowledge of the case. Thus, for example, Trifon Borissovitch made a great impression, of course, very prejudicial to Mitya. He calculated almost on his fingers that on his first visit to Mokroe, Mitya must have spent three thousand roubles, “or very little less. Just think what he squandered on those gypsy girls alone! And as for our lousy peasants, it wasn’t a case of flinging half a rouble in the street, he made them presents of twenty-five roubles each, at least, he didn’t give them less. And what a lot of money was simply stolen from him! And if any one did steal, he did not leave a receipt. How could one catch the thief when he was flinging his money away all the time? Our peasants are robbers, you know; they have no care for their souls. And the way he went on with the girls, our village girls! They’re completely set up since then, I tell you, they used to be poor.” He recalled, in fact, every item of expense and added it all up. So the theory that only fifteen hundred had been spent and the rest had been put aside in a little bag seemed inconceivable.

> Russian: Защитник же продолжал пользоваться всеми средствами и всё более и более удивлял своим ознакомлением с делом до мельчайших подробностей. Так, например, показание Трифона Борисовича произвело было весьма сильное впечатление и уж, конечно, было чрезвычайно неблагоприятно для Мити. Он именно, чуть не по пальцам, высчитал, что Митя, в первый приезд свой в Мокрое, за месяц почти пред катастрофой, не мог истратить менее трех тысяч или «разве без самого только малого. На одних этих цыганок сколько раскидано! Нашим-то вшивым мужикам не то что „полтиною по улице шибали“, а по меньшей мере двадцатипятирублевыми бумажками дарили, меньше не давали. А сколько у них тогда просто украли-с! Ведь кто украл, тот руки своей не оставил, где же его поймать, вора-то-с, когда сами зря разбрасывали! Ведь у нас народ разбойник, душу свою не хранят. А девкам-то, девкам-то нашим деревенским что пошло! Разбогатели у нас с той поры, вот что-с, прежде бедность была». Словом, он припомнил всякую издержку и вывел всё точно на счетах. Таким образом, предположение о том, что истрачены были лишь полторы тысячи, а другие отложены в ладонку, становилось немыслимым.

[¶58] “I saw three thousand as clear as a penny in his hands, I saw it with my own eyes; I should think I ought to know how to reckon money,” cried Trifon Borissovitch, doing his best to satisfy “his betters.”

> Russian: «Сам видел, в руках у них видел три тысячи как одну копеечку, глазами созерцал, уж нам ли счету не понимать-с!»— восклицал Трифон Борисович, изо всех сил желая угодить «начальству».

[¶59] When Fetyukovitch had to cross-examine him, he scarcely tried to refute his evidence, but began asking him about an incident at the first carousal at Mokroe, a month before the arrest, when Timofey and another peasant called Akim had picked up on the floor in the passage a hundred roubles dropped by Mitya when he was drunk, and had given them to Trifon Borissovitch and received a rouble each from him for doing so. “Well,” asked the lawyer, “did you give that hundred roubles back to Mr. Karamazov?” Trifon Borissovitch shuffled in vain.... He was obliged, after the peasants had been examined, to admit the finding of the hundred roubles, only adding that he had religiously returned it all to Dmitri Fyodorovitch “in perfect honesty, and it’s only because his honor was in liquor at the time, he wouldn’t remember it.” But, as he had denied the incident of the hundred roubles till the peasants had been called to prove it, his evidence as to returning the money to Mitya was naturally regarded with great suspicion. So one of the most dangerous witnesses brought forward by the prosecution was again discredited.

> Russian: Но когда опрос перешел к защитнику, тот, почти и не пробуя опровергать показание, вдруг завел речь о том, что ямщик Тимофей и другой мужик Аким подняли в Мокром, в этот первый кутеж, еще за месяц до ареста, сто рублей в сенях на полу, оброненные Митей в хмельном виде, и представили их Трифону Борисовичу, а тот дал им за это по рублю. «Ну так возвратили вы тогда эти сто рублей господину Карамазову или нет?» Трифон Борисович как ни вилял, но после допроса мужиков в найденной сторублевой сознался, прибавив только, что Дмитрию Федоровичу тогда же свято всё возвратил и вручил «по самой честности, и что вот только оне сами, будучи в то время совсем пьяными-с, вряд ли это могут припомнить». Но так как он все-таки до призыва свидетелей-мужиков в находке ста рублей отрицался, то и показание его о возврате суммы хмельному Мите, естественно, подверглось большому сомнению. Таким образом, один из опаснейших свидетелей, выставленных прокуратурой, ушел опять-таки заподозренным и в репутации своей сильно осаленным.

[¶60] The same thing happened with the Poles. They took up an attitude of pride and independence; they vociferated loudly that they had both been in the service of the Crown, and that “Pan Mitya” had offered them three thousand “to buy their honor,” and that they had seen a large sum of money in his hands. Pan Mussyalovitch introduced a terrible number of Polish words into his sentences, and seeing that this only increased his consequence in the eyes of the President and the prosecutor, grew more and more pompous, and ended by talking in Polish altogether. But Fetyukovitch caught them, too, in his snares. Trifon Borissovitch, recalled, was forced, in spite of his evasions, to admit that Pan Vrublevsky had substituted another pack of cards for the one he had provided, and that Pan Mussyalovitch had cheated during the game. Kalganov confirmed this, and both the Poles left the witness-box with damaged reputations, amidst laughter from the public.

> Russian: То же приключилось и с поляками: те явились гордо и независимо. Громко засвидетельствовали, что, во-первых, оба «служили короне» и что «пан Митя» предлагал им три тысячи, чтобы купить их честь, и что они сами видели большие деньги в руках его. Пан Муссялович вставлял страшно много польских слов в свои фразы и, видя, что это только возвышает его в глазах председателя и прокурора, возвысил наконец свой дух окончательно и стал уже совсем говорить по-польски. Но Фетюкович поймал и их в свои тенета: как ни вилял позванный опять Трифон Борисович, а все-таки должен был сознаться, что его колода карт была подменена паном Врублевским своею, а что пан Муссялович, меча банк, передернул карту. Это уже подтвердил Калганов, давая в свою очередь показание, и оба пана удалились с некоторым срамом, даже при смехе публики.

[¶61] Then exactly the same thing happened with almost all the most dangerous witnesses. Fetyukovitch succeeded in casting a slur on all of them, and dismissing them with a certain derision. The lawyers and experts were lost in admiration, and were only at a loss to understand what good purpose could be served by it, for all, I repeat, felt that the case for the prosecution could not be refuted, but was growing more and more tragically overwhelming. But from the confidence of the “great magician” they saw that he was serene, and they waited, feeling that “such a man” had not come from Petersburg for nothing, and that he was not a man to return unsuccessful.

> Russian: Затем точно так произошло почти со всеми наиболее опаснейшими свидетелями. Каждого-то из них сумел Фетюкович нравственно размарать и отпустить с некоторым носом. Любители и юристы только любовались и лишь недоумевали опять-таки, к чему такому большому и окончательному всё это могло бы послужить, ибо, повторяю, все чувствовали неотразимость обвинения, всё более и трагичнее нараставшего. Но по уверенности «великого мага» видели, что он был спокоен, и ждали: недаром же приехал из Петербурга «таков человек», не таков и человек, чтобы ни с чем назад воротиться.