---
title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Братья Карамазовы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 85 of 97
url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/85/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 85. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/85/"
---

# The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский

If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English.

> English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 85. Book XII · V. A Sudden Catastrophe · Внезапная катастрофа

Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/85/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/85/#p-N

[¶0] I may note that he had been called before Alyosha. But the usher of the court announced to the President that, owing to an attack of illness or some sort of fit, the witness could not appear at the moment, but was ready to give his evidence as soon as he recovered. But no one seemed to have heard it and it only came out later.

> Russian: Замечу, что его вызвали было еще до Алеши. Но судебный пристав доложил тогда председателю, что, по внезапному нездоровью или какому-то припадку, свидетель не может явиться сейчас, но только что оправится, то когда угодно готов будет дать свое показание. Этого, впрочем, как-то никто не слыхал, и узнали уже впоследствии.

[¶1] His entrance was for the first moment almost unnoticed. The principal witnesses, especially the two rival ladies, had already been questioned. Curiosity was satisfied for the time; the public was feeling almost fatigued. Several more witnesses were still to be heard, who probably had little information to give after all that had been given. Time was passing. Ivan walked up with extraordinary slowness, looking at no one, and with his head bowed, as though plunged in gloomy thought. He was irreproachably dressed, but his face made a painful impression, on me at least: there was an earthy look in it, a look like a dying man’s. His eyes were lusterless; he raised them and looked slowly round the court. Alyosha jumped up from his seat and moaned “Ah!” I remember that, but it was hardly noticed.

> Russian: Появление его в первую минуту было почти не замечено: главные свидетели, особенно две соперницы, были уже допрошены; любопытство было пока удовлетворено. В публике чувствовалось даже утомление. Предстояло еще выслушать несколько свидетелей, которые, вероятно, ничего особенного не могли сообщить ввиду всего, что было уже сообщено. Время же уходило. Иван Федорович приблизился как-то удивительно медленно, ни на кого не глядя и опустив даже голову, точно о чем-то нахмуренно соображая. Одет он был безукоризненно, но лицо его, на меня по крайней мере, произвело болезненное впечатление: было в этом лице что-то как бы тронутое землей, что-то похожее на лицо помирающего человека. Глаза были мутны; он поднял их и медленно обвел ими залу. Алеша вдруг вскочил было со своего стула и простонал: ах! Я помню это. Но и это мало кто уловил.

[¶2] The President began by informing him that he was a witness not on oath, that he might answer or refuse to answer, but that, of course, he must bear witness according to his conscience, and so on, and so on. Ivan listened and looked at him blankly, but his face gradually relaxed into a smile, and as soon as the President, looking at him in astonishment, finished, he laughed outright.

> Russian: Председатель начал было с того, что он свидетель без присяги, что он может показывать или умолчать, но что, конечно, всё показанное должно быть по совести, и т. д., и т. д. Иван Федорович слушал и мутно глядел на него; но вдруг лицо его стало медленно раздвигаться в улыбку, и только что председатель, с удивлением на него смотревший, кончил говорить, он вдруг рассмеялся.

[¶3] “Well, and what else?” he asked in a loud voice. There was a hush in the court; there was a feeling of something strange. The President showed signs of uneasiness.

> Russian: — Ну и что же еще?— громко спросил он Всё затихло в зале, что-то как бы почувствовалось. Председатель забеспокоился.

[¶4] “You ... are perhaps still unwell?” he began, looking everywhere for the usher.

> Russian: — Вы... может быть, еще не так здоровы?— проговорил он было, ища глазами судебного пристава.

[¶5] “Don’t trouble yourself, your excellency, I am well enough and can tell you something interesting,” Ivan answered with sudden calmness and respectfulness.

> Russian: — Не беспокойтесь, ваше превосходительство, я достаточно здоров и могу вам кое-что рассказать любопытное,— ответил вдруг совсем спокойно и почтительно Иван Федорович.

[¶6] “You have some special communication to make?” the President went on, still mistrustfully.

> Russian: — Вы имеете предъявить какое-нибудь особое сообщение?— всё еще с недоверчивостью продолжал председатель.

[¶7] Ivan looked down, waited a few seconds and, raising his head, answered, almost stammering:

> Russian: Иван Федорович потупился, помедлил несколько секунд и, подняв снова голову, ответил как бы заикаясь:

[¶8] “No ... I haven’t. I have nothing particular.”

> Russian: — Нет... не имею. Не имею ничего особенного.

[¶9] They began asking him questions. He answered, as it were, reluctantly, with extreme brevity, with a sort of disgust which grew more and more marked, though he answered rationally. To many questions he answered that he did not know. He knew nothing of his father’s money relations with Dmitri. “I wasn’t interested in the subject,” he added. Threats to murder his father he had heard from the prisoner. Of the money in the envelope he had heard from Smerdyakov.

> Russian: Ему стали предлагать вопросы. Он отвечал совсем как-то нехотя, как-то усиленно кратко, с каким-то даже отвращением, всё более и более нараставшим, хотя, впрочем, отвечал все-таки толково. На многое отговорился незнанием. Про счеты отца с Дмитрием Федоровичем ничего не знал. «И не занимался этим»,— произнес он. Об угрозах убить отца слышал от подсудимого. Про деньги в пакете слышал от Смердякова...

[¶10] “The same thing over and over again,” he interrupted suddenly, with a look of weariness. “I have nothing particular to tell the court.”

> Russian: — Всё одно и то же,— прервал он вдруг с утомленным видом,— я ничего не могу сообщить суду особенного.

[¶11] “I see you are unwell and understand your feelings,” the President began.

> Russian: — Я вижу, вы нездоровы, и понимаю ваши чувства...— начал было председатель.

[¶12] He turned to the prosecutor and the counsel for the defense to invite them to examine the witness, if necessary, when Ivan suddenly asked in an exhausted voice:

> Russian: Он обратился было к сторонам, к прокурору и защитнику, приглашая их, если найдут нужным, предложить вопросы, как вдруг Иван Федорович изнеможенным голосом попросил:

[¶13] “Let me go, your excellency, I feel very ill.”

> Russian: — Отпустите меня, ваше превосходительство, я чувствую себя очень нездоровым.

[¶14] And with these words, without waiting for permission, he turned to walk out of the court. But after taking four steps he stood still, as though he had reached a decision, smiled slowly, and went back.

> Russian: И с этим словом, не дожидаясь позволения, вдруг сам повернулся и пошел было из залы. Но, пройдя шага четыре, остановился, как бы что-то вдруг обдумав, тихо усмехнулся и воротился опять на прежнее место.

[¶15] “I am like the peasant girl, your excellency ... you know. How does it go? ‘I’ll stand up if I like, and I won’t if I don’t.’ They were trying to put on her sarafan to take her to church to be married, and she said, ‘I’ll stand up if I like, and I won’t if I don’t.’... It’s in some book about the peasantry.”

> Russian: — Я, ваше превосходительство, как та крестьянская девка... знаете, как это: «Захоцу — вскоцу, захоцу — не вскоцу» . За ней ходят с сарафаном али с паневой, что ли, чтоб она вскочила, чтобы завязать и венчать везти, а она говорит: «Захоцу — вскоцу, захоцу — не вскоцу»... Это в какой-то нашей народности...

[¶16] “What do you mean by that?” the President asked severely. “Why, this,” Ivan suddenly pulled out a roll of notes. “Here’s the money ... the notes that lay in that envelope” (he nodded towards the table on which lay the material evidence), “for the sake of which our father was murdered. Where shall I put them? Mr. Superintendent, take them.”

> Russian: — Что вы этим хотите сказать?— строго спросил председатель. — А вот,— вынул вдруг Иван Федорович пачку денег,— вот деньги... те самые, которые лежали вот в том пакете,— он кивнул на стол с вещественными доказательствами,— и из-за которых убили отца. Куда положить? Господин судебный пристав, передайте.

[¶17] The usher of the court took the whole roll and handed it to the President.

> Russian: Судебный пристав взял всю пачку и передал председателю.

[¶18] “How could this money have come into your possession if it is the same money?” the President asked wonderingly.

> Russian: — Каким образом могли эти деньги очутиться у вас... если это те самые деньги?— в удивлении проговорил председатель.

[¶19] “I got them from Smerdyakov, from the murderer, yesterday.... I was with him just before he hanged himself. It was he, not my brother, killed our father. He murdered him and I incited him to do it ... Who doesn’t desire his father’s death?”

> Russian: — Получил от Смердякова, от убийцы, вчера. Был у него пред тем, как он повесился. Убил отца он, а не брат. Он убил, а я его научил убить... Кто не желает смерти отца?..

[¶20] “Are you in your right mind?” broke involuntarily from the President.

> Russian: — Вы в уме или нет?— вырвалось невольно у председателя.

[¶21] “I should think I am in my right mind ... in the same nasty mind as all of you ... as all these ... ugly faces.” He turned suddenly to the audience. “My father has been murdered and they pretend they are horrified,” he snarled, with furious contempt. “They keep up the sham with one another. Liars! They all desire the death of their fathers. One reptile devours another.... If there hadn’t been a murder, they’d have been angry and gone home ill-humored. It’s a spectacle they want! _Panem et circenses_. Though I am one to talk! Have you any water? Give me a drink for Christ’s sake!” He suddenly clutched his head.

> Russian: — То-то и есть, что в уме... и в подлом уме, в таком же, как и вы, как и все эти... р-рожи!— обернулся он вдруг на публику.— Убили отца, а притворяются, что испугались,— проскрежетал он с яростным презрением.— Друг пред другом кривляются. Лгуны! Все желают смерти отца. Один гад съедает другую гадину... Не будь отцеубийства — все бы они рассердились и разошлись злые... Зрелищ! «Хлеба и зрелищ!» Впрочем, ведь и я хорош! Есть у вас вода или нет, дайте напиться, Христа ради! — схватил он вдруг себя за голову.

[¶22] The usher at once approached him. Alyosha jumped up and cried, “He is ill. Don’t believe him: he has brain fever.” Katerina Ivanovna rose impulsively from her seat and, rigid with horror, gazed at Ivan. Mitya stood up and greedily looked at his brother and listened to him with a wild, strange smile.

> Russian: Судебный пристав тотчас к нему приблизился. Алеша вдруг вскочил и закричал: «Он болен, не верьте ему, он в белой горячке!» Катерина Ивановна стремительно встала со своего стула и, неподвижная от ужаса, смотрела на Ивана Федоровича. Митя поднялся и с какою-то дикою искривленною улыбкой жадно смотрел и слушал брата.

[¶23] “Don’t disturb yourselves. I am not mad, I am only a murderer,” Ivan began again. “You can’t expect eloquence from a murderer,” he added suddenly for some reason and laughed a queer laugh.

> Russian: — Успокойтесь, не помешанный, я только убийца!— начал опять Иван.— С убийцы нельзя же спрашивать красноречия...— прибавил он вдруг для чего-то и искривленно засмеялся.

[¶24] The prosecutor bent over to the President in obvious dismay. The two other judges communicated in agitated whispers. Fetyukovitch pricked up his ears as he listened: the hall was hushed in expectation. The President seemed suddenly to recollect himself.

> Russian: Прокурор в видимом смятении нагнулся к председателю. Члены суда суетливо шептались между собой. Фетюкович весь навострил уши, прислушиваясь. Зала замерла в ожидании. Председатель вдруг как бы опомнился.

[¶25] “Witness, your words are incomprehensible and impossible here. Calm yourself, if you can, and tell your story ... if you really have something to tell. How can you confirm your statement ... if indeed you are not delirious?” “That’s just it. I have no proof. That cur Smerdyakov won’t send you proofs from the other world ... in an envelope. You think of nothing but envelopes—one is enough. I’ve no witnesses ... except one, perhaps,” he smiled thoughtfully.

> Russian: — Свидетель, ваши слова непонятны и здесь невозможны. Успокойтесь, если можете, и расскажите... если вправду имеете что сказать. Чем вы можете подтвердить такое признание... если вы только не бредите? — То-то и есть, что не имею свидетелей. Собака Смердяков не пришлет с того света вам показание... в пакете. Вам бы всё пакетов, довольно и одного. Нет у меня свидетелей... Кроме только разве одного,— задумчиво усмехнулся он.

[¶26] “Who is your witness?”

> Russian: — Кто ваш свидетель?

[¶27] “He has a tail, your excellency, and that would be irregular! _Le diable n’existe point!_ Don’t pay attention: he is a paltry, pitiful devil,” he added suddenly. He ceased laughing and spoke as it were, confidentially. “He is here somewhere, no doubt—under that table with the material evidence on it, perhaps. Where should he sit if not there? You see, listen to me. I told him I don’t want to keep quiet, and he talked about the geological cataclysm ... idiocy! Come, release the monster ... he’s been singing a hymn. That’s because his heart is light! It’s like a drunken man in the street bawling how ‘Vanka went to Petersburg,’ and I would give a quadrillion quadrillions for two seconds of joy. You don’t know me! Oh, how stupid all this business is! Come, take me instead of him! I didn’t come for nothing.... Why, why is everything so stupid?...”

> Russian: — С хвостом, ваше превосходительство, не по форме будет! Le diable n’existe point! 1 Не обращайте внимания, дрянной, мелкий черт,— прибавил он, вдруг перестав смеяться и как бы конфиденциально,— он, наверно, здесь где-нибудь, вот под этим столом с вещественными доказательствами, где ж ему сидеть, как не там? Видите, слушайте меня: я ему сказал: не хочу молчать, а он про геологический переворот... глупости! Ну, освободите же изверга... он гимн запел, это потому, что ему легко! Всё равно что пьяная каналья загорланит, как «поехал Ванька в Питер», а я за две секунды радости отдал бы квадриллион квадриллионов. Не знаете вы меня! О, как это всё у вас глупо! Ну, берите же меня вместо него! Для чего же нибудь я пришел... Отчего, отчего это всё, что ни есть, так глупо!..

[¶28] And he began slowly, and as it were reflectively, looking round him again. But the court was all excitement by now. Alyosha rushed towards him, but the court usher had already seized Ivan by the arm.

> Russian: И он опять стал медленно и как бы в задумчивости оглядывать залу. Но уже всё заволновалось. Алеша кинулся было к нему со своего места, но судебный пристав уже схватил Ивана Федоровича за руку.

[¶29] “What are you about?” he cried, staring into the man’s face, and suddenly seizing him by the shoulders, he flung him violently to the floor. But the police were on the spot and he was seized. He screamed furiously. And all the time he was being removed, he yelled and screamed something incoherent.

> Russian: — Это что еще такое?— вскричал тот, вглядываясь в упор в лицо пристава, и вдруг, схватив его за плечи, яростно ударил об пол. Но стража уже подоспела, его схватили, и тут он завопил неистовым воплем . И всё время, пока его уносили, он вопил и выкрикивал что-то несвязное.

[¶30] The whole court was thrown into confusion. I don’t remember everything as it happened. I was excited myself and could not follow. I only know that afterwards, when everything was quiet again and every one understood what had happened, the court usher came in for a reprimand, though he very reasonably explained that the witness had been quite well, that the doctor had seen him an hour ago, when he had a slight attack of giddiness, but that, until he had come into the court, he had talked quite consecutively, so that nothing could have been foreseen—that he had, in fact, insisted on giving evidence. But before every one had completely regained their composure and recovered from this scene, it was followed by another. Katerina Ivanovna had an attack of hysterics. She sobbed, shrieking loudly, but refused to leave the court, struggled, and besought them not to remove her. Suddenly she cried to the President:

> Russian: Поднялась суматоха. Я не упомню всего в порядке, сам был взволнован и не мог уследить. Знаю только, что потом, когда уже всё успокоилось и все поняли, в чем дело, судебному приставу таки досталось, хотя он и основательно объяснил начальству, что свидетель был всё время здоров, что его видел доктор, когда час пред тем с ним сделалась легкая дурнота, но что до входа в залу он всё говорил связно, так что предвидеть было ничего невозможно; что он сам, напротив, настаивал и непременно хотел дать показание. Но прежде чем хоть сколько-нибудь успокоились и пришли в себя, сейчас же вслед за этою сценой разразилась и другая: с Катериной Ивановной сделалась истерика. Она, громко взвизгивая, зарыдала, но не хотела уйти, рвалась, молила, чтоб ее не уводили, и вдруг закричала председателю:

[¶31] “There is more evidence I must give at once ... at once! Here is a document, a letter ... take it, read it quickly, quickly! It’s a letter from that monster ... that man there, there!” she pointed to Mitya. “It was he killed his father, you will see that directly. He wrote to me how he would kill his father! But the other one is ill, he is ill, he is delirious!” she kept crying out, beside herself.

> Russian: — Я должна сообщить еще одно показание, немедленно... немедленно!.. Вот бумага, письмо... возьмите, прочтите скорее, скорее! Это письмо этого изверга, вот этого, этого!— она указывала на Митю.— Это он убил отца, вы увидите сейчас, он мне пишет, как он убьет отца! А тот больной, больной, тот в белой горячке! Я уже три дня вижу, что он в горячке! Так вскрикивала она вне себя.

[¶32] The court usher took the document she held out to the President, and she, dropping into her chair, hiding her face in her hands, began convulsively and noiselessly sobbing, shaking all over, and stifling every sound for fear she should be ejected from the court. The document she had handed up was that letter Mitya had written at the “Metropolis” tavern, which Ivan had spoken of as a “mathematical proof.” Alas! its mathematical conclusiveness was recognized, and had it not been for that letter, Mitya might have escaped his doom or, at least, that doom would have been less terrible. It was, I repeat, difficult to notice every detail. What followed is still confused to my mind. The President must, I suppose, have at once passed on the document to the judges, the jury, and the lawyers on both sides. I only remember how they began examining the witness. On being gently asked by the President whether she had recovered sufficiently, Katerina Ivanovna exclaimed impetuously:

> Russian: Судебный пристав взял бумагу, которую она протягивала председателю, а она, упав на свой стул и закрыв лицо, начала конвульсивно и беззвучно рыдать, вся сотрясаясь и подавляя малейший стон в боязни, что ее вышлют из залы. Бумага, поданная ею, была то самое письмо Мити из трактира «Столичный город», которое Иван Федорович называл «математической» важности документом. Увы! за ним именно признали эту математичность, и, не будь этого письма, может быть и не погиб бы Митя, или по крайней мере не погиб бы так ужасно! Повторяю, трудно было уследить за подробностями. Мне и теперь всё это представляется в такой суматохе. Должно быть, председатель тут же сообщил новый документ суду, прокурору, защитнику, присяжным. Я помню только, как свидетельницу начали спрашивать. На вопрос: успокоилась ли она? мягко обращенный к ней председателем, Катерина Ивановна стремительно воскликнула:

[¶33] “I am ready, I am ready! I am quite equal to answering you,” she added, evidently still afraid that she would somehow be prevented from giving evidence. She was asked to explain in detail what this letter was and under what circumstances she received it.

> Russian: — Я готова, готова! Я совершенно в состоянии вам отвечать,— прибавила она, видимо всё еще ужасно боясь, что ее почему-нибудь не выслушают. Ее попросили объяснить подробнее: какое это письмо и при каких обстоятельствах она его получила?

[¶34] “I received it the day before the crime was committed, but he wrote it the day before that, at the tavern—that is, two days before he committed the crime. Look, it is written on some sort of bill!” she cried breathlessly. “He hated me at that time, because he had behaved contemptibly and was running after that creature ... and because he owed me that three thousand.... Oh! he was humiliated by that three thousand on account of his own meanness! This is how it happened about that three thousand. I beg you, I beseech you, to hear me. Three weeks before he murdered his father, he came to me one morning. I knew he was in want of money, and what he wanted it for. Yes, yes—to win that creature and carry her off. I knew then that he had been false to me and meant to abandon me, and it was I, I, who gave him that money, who offered it to him on the pretext of his sending it to my sister in Moscow. And as I gave it him, I looked him in the face and said that he could send it when he liked, ‘in a month’s time would do.’ How, how could he have failed to understand that I was practically telling him to his face, ‘You want money to be false to me with your creature, so here’s the money for you. I give it to you myself. Take it, if you have so little honor as to take it!’ I wanted to prove what he was, and what happened? He took it, he took it, and squandered it with that creature in one night.... But he knew, he knew that I knew all about it. I assure you he understood, too, that I gave him that money to test him, to see whether he was so lost to all sense of honor as to take it from me. I looked into his eyes and he looked into mine, and he understood it all and he took it—he carried off my money!”

> Russian: — Я получила его накануне самого преступления, а писал он его еще за день из трактира, стало быть, за два дня до своего преступления — посмотрите, оно написано на каком-то счете! — прокричала она задыхаясь.— Он меня тогда ненавидел, потому что сам сделал подлый поступок и пошел за этою тварью... и потому еще, что должен был мне эти три тысячи... О, ему было обидно за эти три тысячи из-за своей же низости! Эти три тысячи вот как были — я вас прошу, я вас умоляю меня выслушать: еще за три недели до того, как убил отца, он пришел ко мне утром. Я знала, что ему надо деньги, и знала на что — вот, вот именно на то, чтобы соблазнить эту тварь и увезти с собой. Я знала тогда, что уж он мне изменил и хочет бросить меня, и я, я сама протянула тогда ему эти деньги, сама предложила будто бы для того, чтоб отослать моей сестре в Москве,— и когда отдавала, то посмотрела ему в лицо и сказала, что он может, когда хочет, послать, «хоть еще через месяц». Ну как же, как же бы он не понял, что я в глаза ему прямо говорила: «Тебе надо денег для измены мне с твоею тварью, так вот тебе эти деньги, я сама тебе их даю, возьми, если ты так бесчестен, что возьмешь!..» Я уличить его хотела, и что же? Он взял, он их взял, и унес, и истратил их с этою тварью там, в одну ночь... Но он понял, он понял, что я всё знаю, уверяю вас, что он тогда понял и то, что я, отдавая ему деньги, только пытаю его: будет ли он так бесчестен, что возьмет от меня, или нет? В глаза ему глядела, и он мне глядел в глаза и всё понимал, всё понимал, и взял, и взял, и унес мои деньги!

[¶35] “That’s true, Katya,” Mitya roared suddenly, “I looked into your eyes and I knew that you were dishonoring me, and yet I took your money. Despise me as a scoundrel, despise me, all of you! I’ve deserved it!” “Prisoner,” cried the President, “another word and I will order you to be removed.”

> Russian: — Правда, Катя! — завопил вдруг Митя,— в глаза смотрел и понимал, что бесчестишь меня и все-таки взял твои деньги! Презирайте подлеца, презирайте все, заслужил! — Подсудимый,— вскричал председатель,— еще слово — я вас велю вывесть.

[¶36] “That money was a torment to him,” Katya went on with impulsive haste. “He wanted to repay it me. He wanted to, that’s true; but he needed money for that creature, too. So he murdered his father, but he didn’t repay me, and went off with her to that village where he was arrested. There, again, he squandered the money he had stolen after the murder of his father. And a day before the murder he wrote me this letter. He was drunk when he wrote it. I saw it at once, at the time. He wrote it from spite, and feeling certain, positively certain, that I should never show it to any one, even if he did kill him, or else he wouldn’t have written it. For he knew I shouldn’t want to revenge myself and ruin him! But read it, read it attentively—more attentively, please—and you will see that he had described it all in his letter, all beforehand, how he would kill his father and where his money was kept. Look, please, don’t overlook that, there’s one phrase there, ‘I shall kill him as soon as Ivan has gone away.’ So he thought it all out beforehand how he would kill him,” Katerina Ivanovna pointed out to the court with venomous and malignant triumph. Oh! it was clear she had studied every line of that letter and detected every meaning underlining it. “If he hadn’t been drunk, he wouldn’t have written to me; but, look, everything is written there beforehand, just as he committed the murder after. A complete program of it!” she exclaimed frantically.

> Russian: — Эти деньги его мучили,— продолжала, судорожно торопясь, Катя,— он хотел мне их отдать, он хотел, это правда, но ему деньги нужны были и для этой твари. Вот он и убил отца, а денег все-таки мне не отдал, а уехал с ней в ту деревню, где его схватили. Там он опять прокутил эти деньги, которые украл у убитого им отца. А за день до того, как убил отца, и написал мне это письмо, написал пьяный, я сейчас тогда увидела, написал из злобы и зная, наверно зная, что я никому не покажу этого письма, даже если б он и убил. А то бы он не написал. Он знал, что я не захочу ему мстить и его погубить! Но прочтите, прочтите внимательно, пожалуйста внимательнее, и вы увидите, что он в письме всё описал, всё заранее: как убьет отца и где у того деньги лежат. Посмотрите, пожалуйста не пропустите, там есть одна фраза: «Убью, только бы уехал Иван». Значит, он заранее уж обдумал, как он убьет,— злорадно и ехидно подсказывала суду Катерина Ивановна. О, видно было, что она до тонкости вчиталась в это роковое письмо и изучила в нем каждую черточку.— Не пьяный он бы мне не написал, но посмотрите, там всё описано вперед, всё точь-в-точь, как он потом убил, вся программа!

[¶37] She was reckless now of all consequences to herself, though, no doubt, she had foreseen them even a month ago, for even then, perhaps, shaking with anger, she had pondered whether to show it at the trial or not. Now she had taken the fatal plunge. I remember that the letter was read aloud by the clerk, directly afterwards, I believe. It made an overwhelming impression. They asked Mitya whether he admitted having written the letter.

> Russian: Так восклицала она вне себя и уж, конечно, презирая все для себя последствия, хотя, разумеется, их предвидела еще, может, за месяц тому, потому что и тогда еще, может быть, содрогаясь от злобы, мечтала: «Не прочесть ли это суду?» Теперь же как бы полетела с горы. Помню, кажется, именно тут же письмо было прочитано вслух секретарем и произвело потрясающее впечатление. Обратились к Мите с вопросом: «Признает ли он это письмо?»

[¶38] “It’s mine, mine!” cried Mitya. “I shouldn’t have written it, if I hadn’t been drunk!... We’ve hated each other for many things, Katya, but I swear, I swear I loved you even while I hated you, and you didn’t love me!”

> Russian: — Мое, мое! — воскликнул Митя.— Не пьяный бы не написал!.. За многое мы друг друга ненавидели, Катя, но клянусь, клянусь, я тебя и ненавидя любил, а ты меня — нет!

[¶39] He sank back on his seat, wringing his hands in despair. The prosecutor and counsel for the defense began cross-examining her, chiefly to ascertain what had induced her to conceal such a document and to give her evidence in quite a different tone and spirit just before. “Yes, yes. I was telling lies just now. I was lying against my honor and my conscience, but I wanted to save him, for he has hated and despised me so!” Katya cried madly. “Oh, he has despised me horribly, he has always despised me, and do you know, he has despised me from the very moment that I bowed down to him for that money. I saw that.... I felt it at once at the time, but for a long time I wouldn’t believe it. How often I have read it in his eyes, ‘You came of yourself, though.’ Oh, he didn’t understand, he had no idea why I ran to him, he can suspect nothing but baseness, he judged me by himself, he thought every one was like himself!” Katya hissed furiously, in a perfect frenzy. “And he only wanted to marry me, because I’d inherited a fortune, because of that, because of that! I always suspected it was because of that! Oh, he is a brute! He was always convinced that I should be trembling with shame all my life before him, because I went to him then, and that he had a right to despise me for ever for it, and so to be superior to me—that’s why he wanted to marry me! That’s so, that’s all so! I tried to conquer him by my love—a love that knew no bounds. I even tried to forgive his faithlessness; but he understood nothing, nothing! How could he understand indeed? He is a monster! I only received that letter the next evening: it was brought me from the tavern—and only that morning, only that morning I wanted to forgive him everything, everything—even his treachery!”

> Russian: Он упал на свое место, ломая руки в отчаянии. Прокурор и защитник стали предлагать перекрестные вопросы, главное в том смысле: «что, дескать, побудило вас давеча утаить такой документ и показывать прежде совершенно в другом духе и тоне?» — Да, да, я давеча солгала, всё лгала, против чести и совести, но я хотела давеча спасти его, потому что он меня так ненавидел и так презирал,— как безумная воскликнула Катя.— О, он презирал меня ужасно, презирал всегда, и знаете, знаете — он презирал меня с самой той минуты, когда я ему тогда в ноги за эти деньги поклонилась. Я увидала это... Я сейчас тогда же это почувствовала, но я долго себе не верила. Сколько раз я читала в глазах его: «Все-таки ты сама тогда ко мне пришла». О, он не понял, он не понял ничего, зачем я тогда прибежала, он способен подозревать только низость! Он мерил на себя, он думал, что и все такие, как он,— яростно проскрежетала Катя, совсем уже в исступлении.— А жениться он на мне захотел потому только, что я получила наследство, потому, потому! Я всегда подозревала, что потому! О, это зверь! Он всю жизнь был уверен, что я всю жизнь буду пред ним трепетать от стыда за то, что тогда приходила, и что он может вечно за это презирать меня, а потому первенствовать,— вот почему он на мне захотел жениться! Это так, это всё так! Я пробовала победить его моею любовью, любовью без конца, даже измену его хотела снести, но он ничего, ничего не понял. Да разве он может что-нибудь понять! Это изверг! Это письмо я получила только на другой день вечером, мне из трактира принесли, а еще утром, еще утром в тот день, я хотела было всё простить ему, всё, даже его измену!

[¶40] The President and the prosecutor, of course, tried to calm her. I can’t help thinking that they felt ashamed of taking advantage of her hysteria and of listening to such avowals. I remember hearing them say to her, “We understand how hard it is for you; be sure we are able to feel for you,” and so on, and so on. And yet they dragged the evidence out of the raving, hysterical woman. She described at last with extraordinary clearness, which is so often seen, though only for a moment, in such over-wrought states, how Ivan had been nearly driven out of his mind during the last two months trying to save “the monster and murderer,” his brother.

> Russian: Конечно, председатель и прокурор ее успокоивали. Я уверен, что им всем было даже, может быть, самим стыдно так пользоваться ее исступлением и выслушивать такие признания. Я помню, я слышал, как они говорили ей: «Мы понимаем, как вам тяжело, поверьте, мы способны чувствовать», и проч., и проч.,— а показания-то все-таки вытянули от обезумевшей женщины в истерике. Она, наконец, описала с чрезвычайною ясностью, которая так часто, хотя и мгновенно, мелькает даже в минуты такого напряженного состояния, как Иван Федорович почти сходил с ума во все эти два месяца на том, чтобы спасти «изверга и убийцу», своего брата.

[¶41] “He tortured himself,” she exclaimed, “he was always trying to minimize his brother’s guilt and confessing to me that he, too, had never loved his father, and perhaps desired his death himself. Oh, he has a tender, over-tender conscience! He tormented himself with his conscience! He told me everything, everything! He came every day and talked to me as his only friend. I have the honor to be his only friend!” she cried suddenly with a sort of defiance, and her eyes flashed. “He had been twice to see Smerdyakov. One day he came to me and said, ‘If it was not my brother, but Smerdyakov committed the murder’ (for the legend was circulating everywhere that Smerdyakov had done it), ‘perhaps I too am guilty, for Smerdyakov knew I didn’t like my father and perhaps believed that I desired my father’s death.’ Then I brought out that letter and showed it him. He was entirely convinced that his brother had done it, and he was overwhelmed by it. He couldn’t endure the thought that his own brother was a parricide! Only a week ago I saw that it was making him ill. During the last few days he has talked incoherently in my presence. I saw his mind was giving way. He walked about, raving; he was seen muttering in the streets. The doctor from Moscow, at my request, examined him the day before yesterday and told me that he was on the eve of brain fever—and all on his account, on account of this monster! And last night he learnt that Smerdyakov was dead! It was such a shock that it drove him out of his mind ... and all through this monster, all for the sake of saving the monster!”

> Russian: — Он себя мучил,— восклицала она,— он всё хотел уменьшить его вину, признаваясь мне, что он и сам не любил отца и, может быть, сам желал его смерти. О, это глубокая, глубокая совесть! Он замучил себя совестью! Он всё мне открывал, всё, он приходил ко мне и говорил со мной каждый день как с единственным другом своим. Я имею честь быть его единственным другом! — воскликнула она вдруг, точно как бы с каким-то вызовом, засверкав глазами.— Он ходил к Смердякову два раза. Однажды он пришел ко мне и говорит: если убил не брат, а Смердяков (потому что эту басню пустили здесь все, что убил Смердяков), то, может быть, виновен и я, потому что Смердяков знал, что я не люблю отца и, может быть, думал, что я желаю смерти отца. Тогда я вынула это письмо и показала ему, и он уж совсем убедился, что убил брат, и это уже совсем сразило его. Он не мог снести, что его родной брат — отцеубийца! Еще неделю назад я видела, что он от этого болен. В последние дни, он сидя у меня, бредил. Я видела, что он мешается в уме. Он ходил и бредил, его видели так по улицам. Приезжий доктор, по моей просьбе, его осматривал третьего дня и сказал мне, что он близок к горячке,— всё чрез него, всё чрез изверга! А вчера он узнал, что Смердяков умер — это его так поразило, что он сошел с ума... и всё от изверга, всё на том, чтобы спасти изверга!

[¶42] Oh, of course, such an outpouring, such an avowal is only possible once in a lifetime—at the hour of death, for instance, on the way to the scaffold! But it was in Katya’s character, and it was such a moment in her life. It was the same impetuous Katya who had thrown herself on the mercy of a young profligate to save her father; the same Katya who had just before, in her pride and chastity, sacrificed herself and her maidenly modesty before all these people, telling of Mitya’s generous conduct, in the hope of softening his fate a little. And now, again, she sacrificed herself; but this time it was for another, and perhaps only now—perhaps only at this moment—she felt and knew how dear that other was to her! She had sacrificed herself in terror for him, conceiving all of a sudden that he had ruined himself by his confession that it was he who had committed the murder, not his brother, she had sacrificed herself to save him, to save his good name, his reputation!

> Russian: О, разумеется, так говорить и так признаваться можно только какой-нибудь раз в жизни — в предсмертную минуту, например, всходя на эшафот. Но Катя именно была в своем характере и в своей минуте. Это была та же самая стремительная Катя, которая кинулась тогда к молодому развратнику, чтобы спасти отца; та же самая Катя, которая давеча, пред всею этою публикой, гордая и целомудренная, принесла себя и девичий стыд свой в жертву, рассказав про «благородный поступок Мити», чтобы только лишь сколько-нибудь смягчить ожидавшую его участь. И вот теперь точно так же она тоже принесла себя в жертву, но уже за другого, и, может быть, только лишь теперь, только в эту минуту, впервые почувствовав и осмыслив вполне, как дорог ей этот другой человек! Она пожертвовала собою в испуге за него, вдруг вообразив, что он погубил себя своим показанием, что это он убил, а не брат, пожертвовала, чтобы спасти его, его славу, его репутацию!

[¶43] And yet one terrible doubt occurred to one—was she lying in her description of her former relations with Mitya?—that was the question. No, she had not intentionally slandered him when she cried that Mitya despised her for her bowing down to him! She believed it herself. She had been firmly convinced, perhaps ever since that bow, that the simple-hearted Mitya, who even then adored her, was laughing at her and despising her. She had loved him with an hysterical, “lacerated” love only from pride, from wounded pride, and that love was not like love, but more like revenge. Oh! perhaps that lacerated love would have grown into real love, perhaps Katya longed for nothing more than that, but Mitya’s faithlessness had wounded her to the bottom of her heart, and her heart could not forgive him. The moment of revenge had come upon her suddenly, and all that had been accumulating so long and so painfully in the offended woman’s breast burst out all at once and unexpectedly. She betrayed Mitya, but she betrayed herself, too. And no sooner had she given full expression to her feelings than the tension of course was over and she was overwhelmed with shame. Hysterics began again: she fell on the floor, sobbing and screaming. She was carried out. At that moment Grushenka, with a wail, rushed towards Mitya before they had time to prevent her.

> Russian: И, однако, промелькнула страшная вещь: лгала ли она на Митю, описывая бывшие свои к нему отношения,— вот вопрос. Нет, нет, она не клеветала намеренно, крича, что Митя презирал ее за земной поклон! Она сама верила в это, она была глубоко убеждена, с самого, может быть, этого поклона, что простодушный, обожавший ее еще тогда Митя смеется над ней и презирает ее. И только из гордости она сама привязалась к нему тогда любовью, истерическою и надорванною, из уязвленной гордости, и эта любовь походила не на любовь, а на мщение. О, может быть, эта надорванная любовь и выродилась бы в настоящую, может. Катя ничего и не желала, как этого, но Митя оскорбил ее изменой до глубины души, и душа не простила. Минута же мщения слетела неожиданно, и всё так долго и больно скоплявшееся в груди обиженной женщины разом, и опять-таки неожиданно, вырвалось наружу. Она предала Митю, но предала и себя! И, разумеется, только что успела высказаться, напряжение порвалось, и стыд подавил ее. Опять началась истерика, она упала, рыдая и выкрикивая. Ее унесли. В ту минуту, когда ее выносили, с воплем бросилась к Мите Грушенька со своего места, так что ее и удержать не успели.

[¶44] “Mitya,” she wailed, “your serpent has destroyed you! There, she has shown you what she is!” she shouted to the judges, shaking with anger. At a signal from the President they seized her and tried to remove her from the court. She wouldn’t allow it. She fought and struggled to get back to Mitya. Mitya uttered a cry and struggled to get to her. He was overpowered.

> Russian: — Митя! — завопила она,— погубила тебя твоя змея! Вон она вам себя показала! — прокричала она, сотрясаясь от злобы, суду. По мановению председателя ее схватили и стали выводить из залы. Она не давалась, билась и рвалась назад к Мите. Митя завопил и тоже рванулся к ней. Им овладели.

[¶45] Yes, I think the ladies who came to see the spectacle must have been satisfied—the show had been a varied one. Then I remember the Moscow doctor appeared on the scene. I believe the President had previously sent the court usher to arrange for medical aid for Ivan. The doctor announced to the court that the sick man was suffering from a dangerous attack of brain fever, and that he must be at once removed. In answer to questions from the prosecutor and the counsel for the defense he said that the patient had come to him of his own accord the day before yesterday and that he had warned him that he had such an attack coming on, but he had not consented to be looked after. “He was certainly not in a normal state of mind: he told me himself that he saw visions when he was awake, that he met several persons in the street, who were dead, and that Satan visited him every evening,” said the doctor, in conclusion. Having given his evidence, the celebrated doctor withdrew. The letter produced by Katerina Ivanovna was added to the material proofs. After some deliberation, the judges decided to proceed with the trial and to enter both the unexpected pieces of evidence (given by Ivan and Katerina Ivanovna) on the protocol.

> Russian: Да, полагаю, что наши зрительницы дамы остались довольны: зрелище было богатое. Затем помню, как появился приезжий московский доктор. Кажется, председатель еще и прежде того посылал пристава, чтобы распорядиться оказать Ивану Федоровичу пособие. Доктор доложил суду, что больной в опаснейшем припадке горячки и что следовало бы немедленно его увезти. На вопросы прокурора и защитника подтвердил, что пациент сам приходил к нему третьего дня и что он предрек ему тогда же скорую горячку, но что лечиться он не захотел. «Был же он положительно не в здравом состоянии ума, сам мне признавался, что наяву видит видения, встречает на улице разных лиц, которые уже померли, и что к нему каждый вечер ходит в гости сатана»,— заключил доктор. Дав свое показание, знаменитый врач удалился. Представленное Катериной Ивановной письмо было присоединено к вещественным доказательствам. По совещании суд постановил: продолжать судебное следствие, а оба неожиданные показания (Катерины Ивановны и Ивана Федоровича) занести в протокол.

[¶46] But I will not detail the evidence of the other witnesses, who only repeated and confirmed what had been said before, though all with their characteristic peculiarities. I repeat, all was brought together in the prosecutor’s speech, which I shall quote immediately. Every one was excited, every one was electrified by the late catastrophe, and all were awaiting the speeches for the prosecution and the defense with intense impatience. Fetyukovitch was obviously shaken by Katerina Ivanovna’s evidence. But the prosecutor was triumphant. When all the evidence had been taken, the court was adjourned for almost an hour. I believe it was just eight o’clock when the President returned to his seat and our prosecutor, Ippolit Kirillovitch, began his speech.

> Russian: Но уже не буду описывать дальнейшего судебного следствия. Да и показания остальных свидетелей были лишь повторением и подтверждением прежних, хотя все со своими характерными особенностями. Но повторяю, всё сведется в одну точку в речи прокурора, к которой и перейду сейчас. Все были в возбуждении, все были наэлектризованы последнею катастрофой и со жгучим нетерпением ждали поскорее лишь развязки, речей сторон и приговора. Фетюкович был видимо потрясен показаниями Катерины Ивановны. Зато торжествовал прокурор. Когда кончилось судебное следствие, был объявлен перерыв заседания, продолжавшийся почти час. Наконец председатель открыл судебные прения. Кажется, было ровно восемь часов вечера, когда наш прокурор, Ипполит Кириллович, начал свою обвинительную речь.