---
title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Братья Карамазовы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 87 of 97
url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/87/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 87. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/87/"
---

# The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский

If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English.

> English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 87. Book XII · VII. An Historical Survey · Обзор исторический

Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/87/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/87/#p-N

[¶0] “The medical experts have striven to convince us that the prisoner is out of his mind and, in fact, a maniac. I maintain that he is in his right mind, and that if he had not been, he would have behaved more cleverly. As for his being a maniac, that I would agree with, but only in one point, that is, his fixed idea about the three thousand. Yet I think one might find a much simpler cause than his tendency to insanity. For my part I agree thoroughly with the young doctor who maintained that the prisoner’s mental faculties have always been normal, and that he has only been irritable and exasperated. The object of the prisoner’s continual and violent anger was not the sum itself; there was a special motive at the bottom of it. That motive is jealousy!”

> Russian: «Экспертиза медиков стремилась доказать нам, что подсудимый не в своем уме и маньяк. Я утверждаю, что он именно в своем уме, но что это-то и всего хуже: был бы не в своем, то оказался бы, может быть, гораздо умнее. Что же до того, что он маньяк, то с этим я бы и согласился, но именно в одном только пункте — в том самом, на который и экспертиза указывала, именно во взгляде подсудимого на эти три тысячи, будто бы недоплаченные ему отцом. Тем не менее, может быть, можно найти несравненно ближайшую точку зрения, чтоб объяснить это всегдашнее исступление подсудимого по поводу этих денег, чем наклонность его к помешательству. С своей стороны, я вполне согласен с мнением молодого врача, находившего, что подсудимый пользуется и пользовался полными и нормальными умственными способностями, а был лишь раздражен и озлоблен. Вот в этом и дело: не в трех тысячах, не в сумме собственно заключался предмет постоянного и исступленного озлобления подсудимого, а в том, что была тут особая причина, возбуждавшая его гнев. Причина эта — ревность!»

[¶1] Here Ippolit Kirillovitch described at length the prisoner’s fatal passion for Grushenka. He began from the moment when the prisoner went to the “young person’s” lodgings “to beat her”—“I use his own expression,” the prosecutor explained—“but instead of beating her, he remained there, at her feet. That was the beginning of the passion. At the same time the prisoner’s father was captivated by the same young person—a strange and fatal coincidence, for they both lost their hearts to her simultaneously, though both had known her before. And she inspired in both of them the most violent, characteristically Karamazov passion. We have her own confession: ‘I was laughing at both of them.’ Yes, the sudden desire to make a jest of them came over her, and she conquered both of them at once. The old man, who worshiped money, at once set aside three thousand roubles as a reward for one visit from her, but soon after that, he would have been happy to lay his property and his name at her feet, if only she would become his lawful wife. We have good evidence of this. As for the prisoner, the tragedy of his fate is evident; it is before us. But such was the young person’s ‘game.’ The enchantress gave the unhappy young man no hope until the last moment, when he knelt before her, stretching out hands that were already stained with the blood of his father and rival. It was in that position that he was arrested. ‘Send me to Siberia with him, I have brought him to this, I am most to blame,’ the woman herself cried, in genuine remorse at the moment of his arrest. “The talented young man, to whom I have referred already, Mr. Rakitin, characterized this heroine in brief and impressive terms: ‘She was disillusioned early in life, deceived and ruined by a betrothed, who seduced and abandoned her. She was left in poverty, cursed by her respectable family, and taken under the protection of a wealthy old man, whom she still, however, considers as her benefactor. There was perhaps much that was good in her young heart, but it was embittered too early. She became prudent and saved money. She grew sarcastic and resentful against society.’ After this sketch of her character it may well be understood that she might laugh at both of them simply from mischief, from malice.

> Russian: Здесь Ипполит Кириллович пространно развернул всю картину роковой страсти подсудимого к Грушеньке. Начал он с самого того момента, когда подсудимый отправился к «молодой особе», чтоб «избить ее», выражаясь его собственными словами, пояснил Ипполит Кириллович, «но вместо того, чтоб избить, остался у ног ее — вот начало этой любви. В то же время бросает взгляд на ту же особу и старик, отец подсудимого,— совпадение удивительное и роковое, ибо оба сердца зажглись вдруг, в одно время, хотя прежде и тот и другой знали же и встречали эту особу,— и зажглись эти оба сердца самою безудержною, самою карамазовскою страстью. Тут мы имеем ее собственное признание: „Я,— говорит она,— смеялась над тем и другим“. Да, ей захотелось вдруг посмеяться над тем и другим; прежде не хотелось, а тут вдруг влетело ей в ум это намерение,— и кончилось тем, что оба пали перед ней побежденные. Старик, поклонявшийся деньгам, как богу, тотчас же приготовил три тысячи рублей лишь за то только, чтоб она посетила его обитель, но вскоре доведен был и до того, что за счастье почел бы положить к ногам ее свое имя и всё свое состояние, лишь бы согласилась стать законною супругой его. На это мы имеем свидетельства твердые. Что же до подсудимого, то трагедия его очевидна, она пред нами. Но такова была „игра“ молодой особы. Несчастному молодому человеку обольстительница не подавала даже и надежды, ибо надежда, настоящая надежда, была ему подана лишь только в самый последний момент, когда он, стоя перед своею мучительницей на коленях, простирал к ней уже обагренные кровью своего отца и соперника руки: в этом именно положении он и был арестован. „Меня, меня вместе с ним в каторгу пошлите, я его до того довела, я больше всех виновата!“ — восклицала эта женщина сама, уже в искреннем раскаянии, в минуту его ареста. Талантливый молодой человек, взявший на себя описать настоящее дело,— всё тот же господин Ракитин, о котором я уже упоминал,— в нескольких сжатых и характерных фразах определяет характер этой героини: „Раннее разочарование, ранний обман и падение, измена обольстителя-жениха, ее бросившего, затем бедность, проклятие честной семьи и, наконец, покровительство одного богатого старика, которого она, впрочем, сама считает и теперь своим благодетелем. В молодом сердце, может быть заключавшем в себе много хорошего, затаился гнев еще слишком с ранней поры. Образовался характер расчетливый, копящий капитал. Образовалась насмешливость и мстительность обществу“. После этой характеристики понятно, что она могла смеяться над тем и другим единственно для игры, для злобной игры.

[¶2] “After a month of hopeless love and moral degradation, during which he betrayed his betrothed and appropriated money entrusted to his honor, the prisoner was driven almost to frenzy, almost to madness by continual jealousy—and of whom? His father! And the worst of it was that the crazy old man was alluring and enticing the object of his affection by means of that very three thousand roubles, which the son looked upon as his own property, part of his inheritance from his mother, of which his father was cheating him. Yes, I admit it was hard to bear! It might well drive a man to madness. It was not the money, but the fact that this money was used with such revolting cynicism to ruin his happiness!”

> Russian: И вот в этот месяц безнадежной любви, нравственных падений, измены своей невесте, присвоения чужих денег, вверенных его чести,— подсудимый, кроме того, доходит почти до исступления, до бешенства, от беспрерывной ревности, и к кому же, к своему отцу! И главное, безумный старик сманивает и прельщает предмет его страсти — этими же самыми тремя тысячами, которые сын его считает своими родовыми, наследством матери, в которых укоряет отца. Да, я согласен, это было тяжело перенести! Тут могла явиться даже и мания. Не в деньгах было дело, а в том, что этими же деньгами с таким омерзительным цинизмом разбивалось счастье его!»

[¶3] Then the prosecutor went on to describe how the idea of murdering his father had entered the prisoner’s head, and illustrated his theory with facts.

> Russian: Затем Ипполит Кириллович перешел к тому, как постепенно зарождалась в подсудимом мысль отцеубийства, и проследил ее по фактам.

[¶4] “At first he only talked about it in taverns—he was talking about it all that month. Ah, he likes being always surrounded with company, and he likes to tell his companions everything, even his most diabolical and dangerous ideas; he likes to share every thought with others, and expects, for some reason, that those he confides in will meet him with perfect sympathy, enter into all his troubles and anxieties, take his part and not oppose him in anything. If not, he flies into a rage and smashes up everything in the tavern. [Then followed the anecdote about Captain Snegiryov.] Those who heard the prisoner began to think at last that he might mean more than threats, and that such a frenzy might turn threats into actions.”

> Russian: «Сначала мы только кричим по трактирам — весь этот месяц кричим. О, мы любим жить на людях и тотчас же сообщать этим людям все, даже самые инфернальные и опасные наши идеи, мы любим делиться с людьми и, неизвестно почему, тут же, сейчас же и требуем, чтоб эти люди тотчас же отвечали нам полнейшею симпатией, входили во все наши заботы и тревоги, нам поддакивали и нраву нашему не препятствовали. Не то мы озлимся и разнесем весь трактир. (Следовал анекдот о штабс-капитане Снегиреве).

[¶5] Here the prosecutor described the meeting of the family at the monastery, the conversations with Alyosha, and the horrible scene of violence when the prisoner had rushed into his father’s house just after dinner.

> Russian: Видевшие и слышавшие подсудимого в этот месяц почувствовали наконец, что тут уже могут быть не одни крики и угрозы отцу, но что при таком исступлении угрозы, пожалуй, перейдут и в дело. (Тут прокурор описал семейную встречу в монастыре, разговоры с Алешей и безобразную сцену насилия в доме отца, когда подсудимый ворвался к нему после обеда).

[¶6] “I cannot positively assert,” the prosecutor continued, “that the prisoner fully intended to murder his father before that incident. Yet the idea had several times presented itself to him, and he had deliberated on it—for that we have facts, witnesses, and his own words. I confess, gentlemen of the jury,” he added, “that till to-day I have been uncertain whether to attribute to the prisoner conscious premeditation. I was firmly convinced that he had pictured the fatal moment beforehand, but had only pictured it, contemplating it as a possibility. He had not definitely considered when and how he might commit the crime.

> Russian: Не думаю настойчиво утверждать,— продолжал Ипполит Кириллович,— что до этой сцены подсудимый уже обдуманно и преднамеренно положил покончить с отцом своим убийством его. Тем не менее идея эта уже несколько раз предстояла ему, и он обдуманно созерцал ее — на это мы имеем факты, свидетелей и собственное сознание его. Признаюсь, господа присяжные заседатели,— присовокупил Ипполит Кириллович,— я даже до сегодня колебался оставить за подсудимым полное и сознательное преднамерение напрашивавшегося к нему преступления. Я твердо был убежден, что душа его уже многократно созерцала роковой момент впереди, но лишь созерцала, представляла его себе лишь в возможности, но еще не определяла ни срока исполнения, ни обстоятельств.

[¶7] “But I was only uncertain till to-day, till that fatal document was presented to the court just now. You yourselves heard that young lady’s exclamation, ‘It is the plan, the program of the murder!’ That is how she defined that miserable, drunken letter of the unhappy prisoner. And, in fact, from that letter we see that the whole fact of the murder was premeditated. It was written two days before, and so we know now for a fact that, forty-eight hours before the perpetration of his terrible design, the prisoner swore that, if he could not get money next day, he would murder his father in order to take the envelope with the notes from under his pillow, as soon as Ivan had left. ‘As soon as Ivan had gone away’—you hear that; so he had thought everything out, weighing every circumstance, and he carried it all out just as he had written it. The proof of premeditation is conclusive; the crime must have been committed for the sake of the money, that is stated clearly, that is written and signed. The prisoner does not deny his signature.

> Russian: Но я колебался лишь до сегодня, до этого рокового документа, представленного сегодня суду госпожою Верховцевой. Вы сами слышали, господа, ее восклицание: „Это план, это программа убийства!“ — вот как определяла она несчастное „пьяное“ письмо несчастного подсудимого. И действительно, за письмом этим всё значение программы и преднамерения. Оно написано за двое суток до преступления, и, таким образом, нам твердо теперь известно, что за двое суток до исполнения своего страшного замысла подсудимый с клятвою объявлял, что если не достанет завтра денег, то убьет отца, с тем чтобы взять у него деньги из-под подушки „в пакете с красною ленточкой, только бы уехал Иван“. Слышите: „только бы уехал Иван“,— тут, стало быть, уже всё обдумано, обстоятельства взвешены — и что же: всё потом и исполнено как по писаному! Преднамеренность и обдуманность несомненны, преступление должно было совершиться с целью грабежа, это прямо объявлено, это написано и подписано. Подсудимый от своей подписи не отрицается.

[¶8] “I shall be told he was drunk when he wrote it. But that does not diminish the value of the letter, quite the contrary; he wrote when drunk what he had planned when sober. Had he not planned it when sober, he would not have written it when drunk. I shall be asked: Then why did he talk about it in taverns? A man who premeditates such a crime is silent and keeps it to himself. Yes, but he talked about it before he had formed a plan, when he had only the desire, only the impulse to it. Afterwards he talked less about it. On the evening he wrote that letter at the ‘Metropolis’ tavern, contrary to his custom he was silent, though he had been drinking. He did not play billiards, he sat in a corner, talked to no one. He did indeed turn a shopman out of his seat, but that was done almost unconsciously, because he could never enter a tavern without making a disturbance. It is true that after he had taken the final decision, he must have felt apprehensive that he had talked too much about his design beforehand, and that this might lead to his arrest and prosecution afterwards. But there was nothing for it; he could not take his words back, but his luck had served him before, it would serve him again. He believed in his star, you know! I must confess, too, that he did a great deal to avoid the fatal catastrophe. ‘To-morrow I shall try and borrow the money from every one,’ as he writes in his peculiar language, ‘and if they won’t give it to me, there will be bloodshed.’”

> Russian: Скажут: это писал пьяный. Но это ничего не уменьшает и тем важнее: в пьяном виде написал то, что задумал в трезвом. Не было бы задумано в трезвом, не написалось бы в пьяном. Скажут, пожалуй: к чему он кричал о своем намерении по трактирам? Кто на такое дело решается преднамеренно, тот молчит и таит про себя. Правда, но кричал он тогда, когда еще не было планов и преднамерения, а лишь стояло одно желание, созревало лишь стремление. Потом он об этом уже меньше кричит. В тот вечер, когда было написано это письмо, напившись в трактире „Столичный город“, он, против обыкновения, был молчалив, не играл на биллиарде, сидел в стороне, ни с кем не говорил и лишь согнал с места одного здешнего купеческого приказчика, но это уже почти бессознательно, по привычке к ссоре, без которой, войдя в трактир, он уже не мог обойтись. Правда, вместе с окончательным решением подсудимому должно же было прийти в голову опасение, что он слишком много накричал по городу предварительно и что это может весьма послужить к его уличению и его обвинению, когда он исполнит задуманное. Но уж что же делать, факт огласки был совершен, его не воротишь, и, наконец, вывозила же прежде кривая, вывезет и теперь. Мы на звезду свою надеялись, господа! Я должен к тому же признаться, что он много сделал, чтоб обойти роковую минуту, что он употребил весьма много усилий, чтоб избежать кровавого исхода. „Буду завтра просить три тысячи у всех людей,— как пишет он своим своеобразным языком,— а не дадут люди, то прольется кровь“. Опять-таки в пьяном виде написано и опять-таки в трезвом виде как по писаному исполнено!»

[¶9] Here Ippolit Kirillovitch passed to a detailed description of all Mitya’s efforts to borrow the money. He described his visit to Samsonov, his journey to Lyagavy. “Harassed, jeered at, hungry, after selling his watch to pay for the journey (though he tells us he had fifteen hundred roubles on him—a likely story), tortured by jealousy at having left the object of his affections in the town, suspecting that she would go to Fyodor Pavlovitch in his absence, he returned at last to the town, to find, to his joy, that she had not been near his father. He accompanied her himself to her protector. (Strange to say, he doesn’t seem to have been jealous of Samsonov, which is psychologically interesting.) Then he hastens back to his ambush in the back gardens, and there learns that Smerdyakov is in a fit, that the other servant is ill—the coast is clear and he knows the ‘signals’—what a temptation! Still he resists it; he goes off to a lady who has for some time been residing in the town, and who is highly esteemed among us, Madame Hohlakov. That lady, who had long watched his career with compassion, gave him the most judicious advice, to give up his dissipated life, his unseemly love-affair, the waste of his youth and vigor in pot-house debauchery, and to set off to Siberia to the gold-mines: ‘that would be an outlet for your turbulent energies, your romantic character, your thirst for adventure.’”

> Russian: Тут Ипполит Кириллович приступил к подробному описанию всех стараний Мити добыть себе деньги, чтоб избежать преступления. Он описал его похождения у Самсонова, путешествие к Лягавому — всё по документам. «Измученный, осмеянный, голодный, продавший часы на это путешествие (имея, однако, на себе полторы тысячи рублей — и будто, о, будто!), мучаясь ревностью по оставленному в городе предмету любви, подозревая, что она без него уйдет к Федору Павловичу, он возвращается наконец в город. Слава богу! Она у Федора Павловича не была. Он же сам ее и провожает к ее покровителю Самсонову. (Странное дело, к Самсонову мы не ревнивы, и это весьма характерная психологическая особенность в этом деле!) Затем стремится на наблюдательный пост „на задах“ и там — и там узнает, что Смердяков в падучей, что другой слуга болен,— поле чисто, а „знаки“ в руках его — какой соблазн! Тем не менее он все-таки сопротивляется; он идет к высокоуважаемой всеми нами временной здешней жительнице госпоже Хохлаковой. Давно уже сострадающая его судьбе, эта дама предлагает ему благоразумнейший из советов: бросить весь этот кутеж, эту безобразную любовь, эти праздношатания по трактирам, бесплодную трату молодых сил и отправиться в Сибирь на золотые прииски: „Там исход вашим бушующим силам, вашему романическому характеру, жаждущему приключений“.

[¶10] After describing the result of this conversation and the moment when the prisoner learnt that Grushenka had not remained at Samsonov’s, the sudden frenzy of the luckless man worn out with jealousy and nervous exhaustion, at the thought that she had deceived him and was now with his father, Ippolit Kirillovitch concluded by dwelling upon the fatal influence of chance. “Had the maid told him that her mistress was at Mokroe with her former lover, nothing would have happened. But she lost her head, she could only swear and protest her ignorance, and if the prisoner did not kill her on the spot, it was only because he flew in pursuit of his false mistress.

> Russian: Описав исход беседы и тот момент, когда подсудимый вдруг получил известие о том, что Грушенька совсем не была у Самсонова, описав мгновенное исступление несчастного, измученного нервами ревнивого человека при мысли, что она именно обманула его и теперь у него, Федора Павловича, Ипполит Кириллович заключил, обращая внимание на роковое значение случая: «успей ему сказать служанка, что возлюбленная его в Мокром, с „прежним“ и „бесспорным“— ничего бы и не было. Но она опешила от страха, заклялась-забожилась, и если подсудимый не убил ее тут же, то это потому, что сломя голову пустился за своей изменницей.

[¶11] “But note, frantic as he was, he took with him a brass pestle. Why that? Why not some other weapon? But since he had been contemplating his plan and preparing himself for it for a whole month, he would snatch up anything like a weapon that caught his eye. He had realized for a month past that any object of the kind would serve as a weapon, so he instantly, without hesitation, recognized that it would serve his purpose. So it was by no means unconsciously, by no means involuntarily, that he snatched up that fatal pestle. And then we find him in his father’s garden—the coast is clear, there are no witnesses, darkness and jealousy. The suspicion that she was there, with him, with his rival, in his arms, and perhaps laughing at him at that moment—took his breath away. And it was not mere suspicion, the deception was open, obvious. She must be there, in that lighted room, she must be behind the screen; and the unhappy man would have us believe that he stole up to the window, peeped respectfully in, and discreetly withdrew, for fear something terrible and immoral should happen. And he tries to persuade us of that, us, who understand his character, who know his state of mind at the moment, and that he knew the signals by which he could at once enter the house.” At this point Ippolit Kirillovitch broke off to discuss exhaustively the suspected connection of Smerdyakov with the murder. He did this very circumstantially, and every one realized that, although he professed to despise that suspicion, he thought the subject of great importance.

> Russian: Но заметьте: как ни был он вне себя, а захватил-таки с собою медный пестик. Зачем именно пестик, зачем не другое какое оружие? Но, если мы уже целый месяц созерцали эту картину и к ней приготовлялись, то чуть мелькнуло нам что-то в виде оружия, мы и схватываем его как оружие. А о том, что какой-нибудь предмет в этом роде может послужить оружием,— это мы уже целый месяц представляли себе. Потому-то так мгновенно и бесспорно и признали его за оружие! А потому всё же не бессознательно, всё же не невольно схватил он этот роковой пестик. И вот он в отцовском саду — поле чисто, свидетелей нет, глубокая ночь, мрак и ревность. Подозрение, что она здесь, с ним, с соперником его, в его объятиях и, может быть, смеется над ним в эту минуту,— захватывает ему дух. Да и не подозрение только — какие уж теперь подозрения, обман явен, очевиден: она тут, вот в этой комнате, откуда свет, она у него там, за ширмами,— и вот несчастный подкрадывается к окну, почтительно в него заглядывает, благонравно смиряется и благоразумно уходит, поскорее вон от беды, чтобы чего не произошло, опасного и безнравственного,— и нас в этом хотят уверить, нас, знающих характер подсудимого, понимающих, в каком он был состоянии духа, в состоянии, нам известном по фактам, а главное, обладая знаками, которыми тотчас же мог отпереть дом и войти!» Здесь по поводу «знаков» Ипполит Кириллович оставил на время свое обвинение и нашел необходимым распространиться о Смердякове, с тем чтоб уж совершенно исчерпать весь этот вводный эпизод о подозрении Смердякова в убийстве и покончить с этою мыслию раз навсегда. Сделал он это весьма обстоятельно, и все поняли, что, несмотря на всё выказываемое им презрение к этому предположению, он все-таки считал его весьма важным.