---
title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Братья Карамазовы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 90 of 97
url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/90/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 90. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/90/"
---

# The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский

If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English.

> English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 90. Book XII · X. The Speech For The Defense. An Argument That Cuts Both Ways · Речь защитника. Палка о двух концах

Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/90/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/90/#p-N

[¶0] All was hushed as the first words of the famous orator rang out. The eyes of the audience were fastened upon him. He began very simply and directly, with an air of conviction, but not the slightest trace of conceit. He made no attempt at eloquence, at pathos, or emotional phrases. He was like a man speaking in a circle of intimate and sympathetic friends. His voice was a fine one, sonorous and sympathetic, and there was something genuine and simple in the very sound of it. But every one realized at once that the speaker might suddenly rise to genuine pathos and “pierce the heart with untold power.” His language was perhaps more irregular than Ippolit Kirillovitch’s, but he spoke without long phrases, and indeed, with more precision. One thing did not please the ladies: he kept bending forward, especially at the beginning of his speech, not exactly bowing, but as though he were about to dart at his listeners, bending his long spine in half, as though there were a spring in the middle that enabled him to bend almost at right angles.

> Russian: Всё затихло, когда раздались первые слова знаменитого оратора. Вся зала впилась в него глазами. Начал он чрезвычайно прямо, просто и убежденно, но без малейшей заносчивости. Ни малейшей попытки на красноречие, на патетические нотки, на звенящие чувством словечки. Это был человек, заговоривший в интимном кругу сочувствующих людей. Голос у него был прекрасный, громкий и симпатичный, и даже в самом голосе этом как будто заслышалось уже нечто искреннее и простодушное. Но всем тотчас же стало понятно, что оратор может вдруг подняться до истинно патетического — и «ударить по сердцам с неведомою силой» . Говорил он, может быть, неправильнее Ипполита Кирилловича, но без длинных фраз и даже точнее. Одно не понравилось было дамам: он всё как-то изгибался спиной, особенно в начале речи, не то что кланяясь, а как бы стремясь и летя к своим слушателям, причем нагибался именно как бы половиной своей длинной спины, как будто в середине этой длинной и тонкой спины его был устроен такой шалнер, так что она могла сгибаться чуть не под прямым углом.

[¶1] At the beginning of his speech he spoke rather disconnectedly, without system, one may say, dealing with facts separately, though, at the end, these facts formed a whole. His speech might be divided into two parts, the first consisting of criticism in refutation of the charge, sometimes malicious and sarcastic. But in the second half he suddenly changed his tone, and even his manner, and at once rose to pathos. The audience seemed on the look-out for it, and quivered with enthusiasm.

> Russian: В начале речи говорил как-то раскидчиво, как будто без системы, схватывая факты наразбив, а в конце концов вышло целое. Речь его можно было бы разделить на две половины: первая половина — это критика, это опровержение обвинения, иногда злое и саркастическое. Но во второй половине речи как бы вдруг изменил и тон и даже прием свой и разом возвысился до патетического, а зала как будто ждала того и вся затрепетала от восторга.

[¶2] He went straight to the point, and began by saying that although he practiced in Petersburg, he had more than once visited provincial towns to defend prisoners, of whose innocence he had a conviction or at least a preconceived idea. “That is what has happened to me in the present case,” he explained. “From the very first accounts in the newspapers I was struck by something which strongly prepossessed me in the prisoner’s favor. What interested me most was a fact which often occurs in legal practice, but rarely, I think, in such an extreme and peculiar form as in the present case. I ought to formulate that peculiarity only at the end of my speech, but I will do so at the very beginning, for it is my weakness to go to work directly, not keeping my effects in reserve and economizing my material. That may be imprudent on my part, but at least it’s sincere. What I have in my mind is this: there is an overwhelming chain of evidence against the prisoner, and at the same time not one fact that will stand criticism, if it is examined separately. As I followed the case more closely in the papers my idea was more and more confirmed, and I suddenly received from the prisoner’s relatives a request to undertake his defense. I at once hurried here, and here I became completely convinced. It was to break down this terrible chain of facts, and to show that each piece of evidence taken separately was unproved and fantastic, that I undertook the case.”

> Russian: Он прямо подошел к делу и начал с того, что хотя поприще его и в Петербурге, но он уже не первый раз посещает города России для защиты подсудимых, но таких, в невинности которых он или убежден, или предчувствует ее заранее. «То же самое произошло со мной и в настоящем случае,— объяснил он.— Даже только из одних первоначальных газетных корреспонденции мне уже мелькнуло нечто, чрезвычайно меня поразившее в пользу подсудимого. Одним словом, меня прежде всего заинтересовал некоторый юридический факт, хотя и часто повторяющийся в судебной практике, но никогда, мне кажется, в такой полноте и с такими характерными особенностями, как в настоящем деле. Факт этот надо бы мне формулировать лишь в финале моей речи, когда я закончу мое слово, но, однако, я выскажу мою мысль и в самом начале, ибо имею слабость приступать прямо к предмету, не припрятывая эффектов и не экономизируя впечатлений. Это, может быть, с моей стороны нерасчетливо, но зато искренно. Эта мысль моя, формула моя — следующая: подавляющая совокупность фактов против подсудимого и в то же время ни одного факта, выдерживающего критику, если рассматривать его единично, самого по себе! Следя далее по слухам и по газетам, я утверждался в моей мысли всё более и более, и вдруг я получил от родных подсудимого приглашение защищать его. Я тотчас же поспешил сюда и здесь уже окончательно убедился. Вот чтобы разбить эту страшную совокупность фактов и выставить недоказанность и фантастичность каждого обвиняющего факта в отдельности, я и взялся защищать это дело».

[¶3] So Fetyukovitch began. “Gentlemen of the jury,” he suddenly protested, “I am new to this district. I have no preconceived ideas. The prisoner, a man of turbulent and unbridled temper, has not insulted me. But he has insulted perhaps hundreds of persons in this town, and so prejudiced many people against him beforehand. Of course I recognize that the moral sentiment of local society is justly excited against him. The prisoner is of turbulent and violent temper. Yet he was received in society here; he was even welcome in the family of my talented friend, the prosecutor.” (N.B. At these words there were two or three laughs in the audience, quickly suppressed, but noticed by all. All of us knew that the prosecutor received Mitya against his will, solely because he had somehow interested his wife—a lady of the highest virtue and moral worth, but fanciful, capricious, and fond of opposing her husband, especially in trifles. Mitya’s visits, however, had not been frequent.)

> Russian: Так начал защитник и вдруг возгласил: «Господа присяжные заседатели, я здесь человек свежий. Все впечатления легли на меня непредвзято. Подсудимый, буйный характером и разнузданный, не обидел меня предварительно, как сотню, может быть, лиц в этом городе, отчего многие и предупреждены против него заранее. Конечно, и я сознаюсь, что нравственное чувство здешнего общества возбуждено справедливо: подсудимый буен и необуздан. В здешнем обществе его, однако же, принимали, даже в семействе высокоталантливого обвинителя он был обласкан. (Nota bene. При этих словах в публике раздались два-три смешка, хотя и быстро подавленные, но всеми замеченные. Всем у нас было известно, что прокурор допускал к себе Митю против воли, потому единственно, что его почему-то находила любопытным прокурорша — дама в высшей степени добродетельная и почтенная, но фантастическая и своенравная и любившая в некоторых случаях, преимущественно в мелочах, оппонировать своему супругу. Митя, впрочем, посещал их дом довольно редко).

[¶4] “Nevertheless I venture to suggest,” Fetyukovitch continued, “that in spite of his independent mind and just character, my opponent may have formed a mistaken prejudice against my unfortunate client. Oh, that is so natural; the unfortunate man has only too well deserved such prejudice. Outraged morality, and still more outraged taste, is often relentless. We have, in the talented prosecutor’s speech, heard a stern analysis of the prisoner’s character and conduct, and his severe critical attitude to the case was evident. And, what’s more, he went into psychological subtleties into which he could not have entered, if he had the least conscious and malicious prejudice against the prisoner. But there are things which are even worse, even more fatal in such cases, than the most malicious and consciously unfair attitude. It is worse if we are carried away by the artistic instinct, by the desire to create, so to speak, a romance, especially if God has endowed us with psychological insight. Before I started on my way here, I was warned in Petersburg, and was myself aware, that I should find here a talented opponent whose psychological insight and subtlety had gained him peculiar renown in legal circles of recent years. But profound as psychology is, it’s a knife that cuts both ways.” (Laughter among the public.) “You will, of course, forgive me my comparison; I can’t boast of eloquence. But I will take as an example any point in the prosecutor’s speech.

> Russian: Тем не менее я осмелюсь допустить,— продолжал защитник,— что даже и в таком независимом уме и справедливом характере, как у моего оппонента, могло составиться против моего несчастного клиента некоторое ошибочное предубеждение. О, это так натурально: несчастный слишком заслужил, чтобы к нему относились даже с предубеждением. Оскорбленное же нравственное и, еще пуще того, эстетическое чувство иногда бывает неумолимо. Конечно, в высокоталантливой обвинительной речи мы услышали все строгий анализ характера и поступков подсудимого, строгое критическое отношение к делу, а главное, выставлены были такие психологические глубины для объяснения нам сути дела, что проникновение в эти глубины не могло бы вовсе состояться при сколько-нибудь намеренно и злостно предубежденном отношении к личности подсудимого. Но ведь есть вещи, которые даже хуже, даже гибельнее в подобных случаях, чем самое злостное и преднамеренное отношение к делу. Именно, если нас, например, обуяет некоторая, так сказать, художественная игра, потребность художественного творчества, так сказать, создания романа , особенно при богатстве психологических даров, которыми бог оделил наши способности. Еще в Петербурге, еще только собираясь сюда, я был предварен — да и сам знал безо всякого предварения, что встречу здесь оппонентом глубокого и тончайшего психолога, давно уже заслужившего этим качеством своим некоторую особливую славу в нашем молодом еще юридическом мире. Но ведь психология, господа, хоть и глубокая вещь, а все-таки похожа на палку о двух концах (смешок в публике). О, вы, конечно, простите мне тривиальное сравнение мое; я слишком красноречиво говорить не мастер. Но вот, однако же, пример — беру первый попавшийся из речи обвинителя.

[¶5] “The prisoner, running away in the garden in the dark, climbed over the fence, was seized by the servant, and knocked him down with a brass pestle. Then he jumped back into the garden and spent five minutes over the man, trying to discover whether he had killed him or not. And the prosecutor refuses to believe the prisoner’s statement that he ran to old Grigory out of pity. ‘No,’ he says, ‘such sensibility is impossible at such a moment, that’s unnatural; he ran to find out whether the only witness of his crime was dead or alive, and so showed that he had committed the murder, since he would not have run back for any other reason.’

> Russian: Подсудимый, ночью, в саду, убегая перелезает через забор и повергает медным пестом вцепившегося в его ногу лакея. Затем тотчас же соскакивает обратно в сад и целых пять минут хлопочет над поверженным, стараясь угадать: убил он его или нет? И вот обвинитель ни за что не хочет поверить в справедливость показания подсудимого, что соскочил он к старику Григорию из жалости. „Нет, дескать, может ли быть такая чувствительность в такую минуту; это-де неестественно, а соскочил он именно для того, чтоб убедиться: жив или убит единственный свидетель его злодеяния, а стало быть, тем и засвидетельствовал, что он совершил это злодеяние, так как не мог соскочить в сад по какому-нибудь другому поводу, влечению или чувству“.

[¶6] “Here you have psychology; but let us take the same method and apply it to the case the other way round, and our result will be no less probable. The murderer, we are told, leapt down to find out, as a precaution, whether the witness was alive or not, yet he had left in his murdered father’s study, as the prosecutor himself argues, an amazing piece of evidence in the shape of a torn envelope, with an inscription that there had been three thousand roubles in it. ‘If he had carried that envelope away with him, no one in the world would have known of that envelope and of the notes in it, and that the money had been stolen by the prisoner.’ Those are the prosecutor’s own words. So on one side you see a complete absence of precaution, a man who has lost his head and run away in a fright, leaving that clew on the floor, and two minutes later, when he has killed another man, we are entitled to assume the most heartless and calculating foresight in him. But even admitting this was so, it is psychological subtlety, I suppose, that discerns that under certain circumstances I become as bloodthirsty and keen-sighted as a Caucasian eagle, while at the next I am as timid and blind as a mole. But if I am so bloodthirsty and cruelly calculating that when I kill a man I only run back to find out whether he is alive to witness against me, why should I spend five minutes looking after my victim at the risk of encountering other witnesses? Why soak my handkerchief, wiping the blood off his head so that it may be evidence against me later? If he were so cold-hearted and calculating, why not hit the servant on the head again and again with the same pestle so as to kill him outright and relieve himself of all anxiety about the witness?

> Russian: Вот психология; но возьмем ту же самую психологию и приложим ее к делу, но только с другого конца, и выйдет совсем не менее правдоподобно. Убийца соскакивает вниз из предосторожности, чтоб убедиться, жив или нет свидетель, а между тем только что оставил в кабинете убитого им отца своего, по свидетельству самого же обвинителя, колоссальную на себя улику в виде разорванного пакета, на котором было написано, что в нем лежали три тысячи. „Ведь унеси он этот пакет с собою, то никто бы и не узнал в целом мире, что был и существовал пакет, а в нем деньги, и что, стало быть, деньги были ограблены подсудимым“. Это изречение самого обвинителя. Ну так на одно, видите ли, не хватило предосторожности, потерялся человек, испугался и убежал, оставив на полу улику, а как вот минуты две спустя ударил и убил другого человека, то тут сейчас же является самое бессердечное и расчетливое чувство предосторожности к нашим услугам. Но пусть, пусть это так и было: в том-то де и тонкость психологии, что при таких обстоятельствах я сейчас же кровожаден и зорок, как кавказский орел, а в следующую минуту слеп и робок, как ничтожный крот. Но если уж я так кровожаден и жестоко расчетлив, что, убив, соскочил лишь для того, чтобы посмотреть, жив ли на меня свидетель или нет, то к чему бы, кажется, возиться над этою новою жертвою моей целых пять минут, да еще нажить, пожалуй, новых свидетелей? К чему мочить платок, обтирая кровь с головы поверженного, с тем чтобы платок этот послужил потом против меня же уликой? Нет, если мы уж так расчетливы и жестокосерды, то не лучше ли бы было, соскочив, просто огорошить поверженного слугу тем же самым пестом еще и еще раз по голове, чтоб уж убить его окончательно и, искоренив свидетеля, снять с сердца всякую заботу?

[¶7] “Again, though he ran to see whether the witness was alive, he left another witness on the path, that brass pestle which he had taken from the two women, and which they could always recognize afterwards as theirs, and prove that he had taken it from them. And it is not as though he had forgotten it on the path, dropped it through carelessness or haste, no, he had flung away his weapon, for it was found fifteen paces from where Grigory lay. Why did he do so? Just because he was grieved at having killed a man, an old servant; and he flung away the pestle with a curse, as a murderous weapon. That’s how it must have been, what other reason could he have had for throwing it so far? And if he was capable of feeling grief and pity at having killed a man, it shows that he was innocent of his father’s murder. Had he murdered him, he would never have run to another victim out of pity; then he would have felt differently; his thoughts would have been centered on self-preservation. He would have had none to spare for pity, that is beyond doubt. On the contrary, he would have broken his skull instead of spending five minutes looking after him. There was room for pity and good-feeling just because his conscience had been clear till then. Here we have a different psychology. I have purposely resorted to this method, gentlemen of the jury, to show that you can prove anything by it. It all depends on who makes use of it. Psychology lures even most serious people into romancing, and quite unconsciously. I am speaking of the abuse of psychology, gentlemen.”

> Russian: И наконец, я соскакиваю, чтобы проверить, жив или нет на меня свидетель, и тут же на дорожке оставляю другого свидетеля, именно этот самый пестик, который я захватил у двух женщин и которые обе всегда могут признать потом этот пестик за свой и засвидетельствовать, что это я у них его захватил. И не то что забыл его на дорожке, обронил в рассеянности, в потерянности: нет, мы именно отбросили наше оружие, потому что нашли его шагах в пятнадцати от того места, где был повержен Григорий. Спрашивается, для чего же мы так сделали? А вот именно потому и сделали, что нам горько стало, что мы человека убили, старого слугу, а потому в досаде, с проклятием и отбросили пестик, как оружие убийства, иначе быть не могло, для чего же его было бросать с такого размаху? Если же могли почувствовать боль и жалость, что человека убили, то, конечно, уж потому, что отца не убили: убив отца, не соскочили бы к другому поверженному из жалости, тогда уже было бы иное чувство, не до жалости бы было тогда, а до самоспасения, и это, конечно, так. Напротив, повторяю, размозжили бы ему череп окончательно, а не возились бы с ним пять минут. Явилось место жалости и доброму чувству именно потому, что была пред тем чиста совесть. Вот, стало быть, другая уж психология. Я ведь нарочно, господа присяжные, прибегнул теперь сам к психологии, чтобы наглядно показать, что из нее можно вывесть всё что угодно. Всё дело, в каких она руках. Психология подзывает на роман даже самых серьезных людей, и это совершенно невольно. Я говорю про излишнюю психологию, господа присяжные, про некоторое злоупотребление ею».

[¶8] Sounds of approval and laughter, at the expense of the prosecutor, were again audible in the court. I will not repeat the speech in detail; I will only quote some passages from it, some leading points.

> Russian: Здесь опять послышались одобрительные смешки в публике, и всё по адресу прокурора. Не буду приводить всей речи защитника в подробности, возьму только некоторые из нее места, некоторые главнейшие пункты.