---
title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Братья Карамазовы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 92 of 97
url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/92/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 92. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/92/"
---

# The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский

If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English.

> English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 92. Book XII · XII. And There Was No Murder Either · Да и убийства не было

Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/92/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/92/#p-N

[¶0] “Allow me, gentlemen of the jury, to remind you that a man’s life is at stake and that you must be careful. We have heard the prosecutor himself admit that until to-day he hesitated to accuse the prisoner of a full and conscious premeditation of the crime; he hesitated till he saw that fatal drunken letter which was produced in court to-day. ‘All was done as written.’ But, I repeat again, he was running to her, to seek her, solely to find out where she was. That’s a fact that can’t be disputed. Had she been at home, he would not have run away, but would have remained at her side, and so would not have done what he promised in the letter. He ran unexpectedly and accidentally, and by that time very likely he did not even remember his drunken letter. ‘He snatched up the pestle,’ they say, and you will remember how a whole edifice of psychology was built on that pestle—why he was bound to look at that pestle as a weapon, to snatch it up, and so on, and so on. A very commonplace idea occurs to me at this point: What if that pestle had not been in sight, had not been lying on the shelf from which it was snatched by the prisoner, but had been put away in a cupboard? It would not have caught the prisoner’s eye, and he would have run away without a weapon, with empty hands, and then he would certainly not have killed any one. How then can I look upon the pestle as a proof of premeditation?

> Russian: «Позвольте, господа присяжные, тут жизнь человеческая, и надо быть осторожнее. Мы слышали, как обвинение само засвидетельствовало, что до самого последнего дня, до сегодня, до дня суда, колебалось обвинить подсудимого в полной и совершенной преднамеренности убийства, колебалось до самого этого рокового „пьяного“ письма, представленного сегодня суду. „Совершилось как по писаному!“ Но опять-таки повторяю: он побежал к ней, за ней, единственно только узнать, где она. Ведь это факт непреложный. Случись она дома, он никуда бы не побежал, а остался при ней и не сдержал бы того, что в письме обещал. Он побежал нечаянно и внезапно, а о „пьяном“ письме своем он, может быть, вовсе тогда и не помнил. „Захватил, дескать, пестик“ — и помните, как из этого одного пестика нам вывели целую психологию: почему-де он должен был принять этот пестик за оружие, схватить его как оружие, и проч., и проч. Тут мне приходит в голову одна самая обыкновенная мысль: ну что, если б этот пестик лежал не на виду, не на полке, с которой схватил его подсудимый, а был прибран в шкаф? — ведь подсудимому не мелькнул бы он тогда в глаза, и он бы убежал без оружия, с пустыми руками, и вот, может быть, никого бы тогда и не убил. Каким же образом я могу заключать о пестике как о доказательстве вооружения и преднамерения?

[¶1] “Yes, but he talked in the taverns of murdering his father, and two days before, on the evening when he wrote his drunken letter, he was quiet and only quarreled with a shopman in the tavern, because a Karamazov could not help quarreling, forsooth! But my answer to that is, that, if he was planning such a murder in accordance with his letter, he certainly would not have quarreled even with a shopman, and probably would not have gone into the tavern at all, because a person plotting such a crime seeks quiet and retirement, seeks to efface himself, to avoid being seen and heard, and that not from calculation, but from instinct. Gentlemen of the jury, the psychological method is a two-edged weapon, and we, too, can use it. As for all this shouting in taverns throughout the month, don’t we often hear children, or drunkards coming out of taverns shout, ‘I’ll kill you’? but they don’t murder any one. And that fatal letter—isn’t that simply drunken irritability, too? Isn’t that simply the shout of the brawler outside the tavern, ‘I’ll kill you! I’ll kill the lot of you!’ Why not, why could it not be that? What reason have we to call that letter ‘fatal’ rather than absurd? Because his father has been found murdered, because a witness saw the prisoner running out of the garden with a weapon in his hand, and was knocked down by him: therefore, we are told, everything was done as he had planned in writing, and the letter was not ‘absurd,’ but ‘fatal.’

> Russian: Да, но он кричал по трактирам, что убьет отца, а за два дня, в тот вечер, когда написал свое пьяное письмо, был тих и поссорился в трактире лишь с одним только купеческим приказчиком, „потому-де, что Карамазов не мог не поссориться“. А я отвечу на это, что уж если замыслил такое убийство, да еще по плану, по написанному, то уж наверно бы не поссорился и с приказчиком, да, может быть, и в трактир не зашел бы вовсе, потому что душа, замыслившая такое дело, ищет тишины и стушевки, ищет исчезновения, чтобы не видали, чтобы не слыхали: „Забудьте-де обо мне, если можете“, и это не по расчету только, а по инстинкту. Господа присяжные, психология о двух концах, и мы тоже умеем понимать психологию. Что же до всех этих трактирных криков во весь этот месяц, то мало ли раз кричат дети али пьяные гуляки, выходя из кабаков и ссорясь друг с другом: „Я убью тебя“, но ведь не убивают же. Да и самое это роковое письмо — ну не пьяное ли оно раздражение тоже, не крик ли из кабака выходящего: убью, дескать, всех вас убью! Почему не так, почему не могло быть так? Почему это письмо роковое, почему, напротив, оно не смешное? А вот именно потому, что найден труп убитого отца, потому что свидетель видел подсудимого в саду, вооруженного и убегающего, и сам был повержен им, стало быть, и совершилось всё по написанному, а потому и письмо не смешное, а роковое.

[¶2] “Now, thank God! we’ve come to the real point: ‘since he was in the garden, he must have murdered him.’ In those few words: ‘since he _was_, then he _must_’ lies the whole case for the prosecution. He was there, so he must have. And what if there is no _must_ about it, even if he was there? Oh, I admit that the chain of evidence—the coincidences—are really suggestive. But examine all these facts separately, regardless of their connection. Why, for instance, does the prosecution refuse to admit the truth of the prisoner’s statement that he ran away from his father’s window? Remember the sarcasms in which the prosecutor indulged at the expense of the respectful and ‘pious’ sentiments which suddenly came over the murderer. But what if there were something of the sort, a feeling of religious awe, if not of filial respect? ‘My mother must have been praying for me at that moment,’ were the prisoner’s words at the preliminary inquiry, and so he ran away as soon as he convinced himself that Madame Svyetlov was not in his father’s house. ‘But he could not convince himself by looking through the window,’ the prosecutor objects. But why couldn’t he? Why? The window opened at the signals given by the prisoner. Some word might have been uttered by Fyodor Pavlovitch, some exclamation which showed the prisoner that she was not there. Why should we assume everything as we imagine it, as we make up our minds to imagine it? A thousand things may happen in reality which elude the subtlest imagination.

> Russian: Слава богу, мы дошли до точки: „коли был в саду, значит, он и убил“. Этими двумя словечками: коли был, так уж непременно и значит, всё исчерпывается, всё обвинение — „был, так и значит“. А если не значит, хотя бы и был? О, я согласен, что совокупность фактов, совпадение фактов действительно довольно красноречивы. Но рассмотрите, однако, все эти факты отдельно, не внушаясь их совокупностью: почему, например, обвинение ни за что не хочет допустить правдивости показания подсудимого, что он убежал от отцова окошка? Вспомните даже сарказмы, в которые пускается здесь обвинение насчет почтительности и „благочестивых“ чувств, вдруг обуявших убийцу. А что, если и в самом деле тут было нечто подобное, то есть хоть не почтительность чувств, но благочестивость чувств? „Должно быть, мать за меня замолила в эту минуту“,— показывает на следствии подсудимый, и вот он убежал, чуть лишь уверился, что Светловой у отца в доме нет. „Но он не мог увериться чрез окно“,— возражает нам обвинение. А почему же не мог? Ведь окно отворилось же на поданные подсудимым знаки. Тут могло быть произнесено одно какое-нибудь такое слово Федором Павловичем, мог вырваться какой-нибудь такой крик — и подсудимый мог вдруг удостовериться, что Светловой тут нет. Почему непременно предполагать так, как мы воображаем, как предположили воображать? В действительности может мелькнуть тысяча вещей, ускользающих от наблюдения самого тонкого романиста. „Да, но Григорий видел дверь отворенною, а стало быть, подсудимый был в доме наверно, а стало быть, и убил“.

[¶3] “‘Yes, but Grigory saw the door open and so the prisoner certainly was in the house, therefore he killed him.’ Now about that door, gentlemen of the jury.... Observe that we have only the statement of one witness as to that door, and he was at the time in such a condition, that— But supposing the door was open; supposing the prisoner has lied in denying it, from an instinct of self-defense, natural in his position; supposing he did go into the house—well, what then? How does it follow that because he was there he committed the murder? He might have dashed in, run through the rooms; might have pushed his father away; might have struck him; but as soon as he had made sure Madame Svyetlov was not there, he may have run away rejoicing that she was not there and that he had not killed his father. And it was perhaps just because he had escaped from the temptation to kill his father, because he had a clear conscience and was rejoicing at not having killed him, that he was capable of a pure feeling, the feeling of pity and compassion, and leapt off the fence a minute later to the assistance of Grigory after he had, in his excitement, knocked him down.

> Russian: Об этой двери, господа присяжные... Видите ли, об отворенной этой двери свидетельствует лишь одно лицо, бывшее, однако, в то время в таком состоянии само, что... Но пусть, пусть была дверь отворена, пусть подсудимый отперся, солгал из чувства самозащиты, столь понятного в его положении, пусть, пусть он проник в дом, был в доме — ну и что же, почему же непременно коли был, то и убил? Он мог ворваться, пробежать по комнатам, мог оттолкнуть отца, мог даже ударить отца, но, удостоверившись, что Светловой нет у него, убежал, радуясь, что ее нет и что убежал, отца не убив. Именно потому, может быть, и соскочил через минуту с забора к поверженному им в азарте Григорию, что в состоянии был ощущать чувство чистое, чувство сострадания и жалости, потому что убежал от искушения убить отца, потому что ощущал в себе сердце чистое и радость, что не убил отца.

[¶4] “With terrible eloquence the prosecutor has described to us the dreadful state of the prisoner’s mind at Mokroe when love again lay before him calling him to new life, while love was impossible for him because he had his father’s bloodstained corpse behind him and beyond that corpse—retribution. And yet the prosecutor allowed him love, which he explained, according to his method, talking about his drunken condition, about a criminal being taken to execution, about it being still far off, and so on and so on. But again I ask, Mr. Prosecutor, have you not invented a new personality? Is the prisoner so coarse and heartless as to be able to think at that moment of love and of dodges to escape punishment, if his hands were really stained with his father’s blood? No, no, no! As soon as it was made plain to him that she loved him and called him to her side, promising him new happiness, oh! then, I protest he must have felt the impulse to suicide doubled, trebled, and must have killed himself, if he had his father’s murder on his conscience. Oh, no! he would not have forgotten where his pistols lay! I know the prisoner: the savage, stony heartlessness ascribed to him by the prosecutor is inconsistent with his character. He would have killed himself, that’s certain. He did not kill himself just because ‘his mother’s prayers had saved him,’ and he was innocent of his father’s blood. He was troubled, he was grieving that night at Mokroe only about old Grigory and praying to God that the old man would recover, that his blow had not been fatal, and that he would not have to suffer for it. Why not accept such an interpretation of the facts? What trustworthy proof have we that the prisoner is lying?

> Russian: Красноречиво до ужаса описывает нам обвинитель страшное состояние подсудимого в селе Мокром, когда любовь вновь открылась ему, зовя его в новую жизнь, и когда ему уже нельзя было любить, потому что сзади был окровавленный труп отца его, а за трупом казнь. И однако же, обвинитель все-таки допустил любовь, которую и объяснил по своей психологии: „Пьяное, дескать, состояние, преступника везут на казнь, еще долго ждать, и проч., и проч.». Но не другое ли вы создали лицо, господин обвинитель, опять-таки спрашиваю? Так ли, так ли груб и бездушен подсудимый, что мог еще думать в тот момент о любви и о вилянии пред судом, если бы действительно на нем была кровь отца? Нет, нет и нет! Только что открылось, что она его любит, зовет с собою, сулит ему новое счастье,— о, клянусь, он должен был тогда почувствовать двойную, тройную потребность убить себя и убил бы себя непременно, если бы сзади его лежал труп отца! О нет, не забыл бы, где лежат его пистолеты! Я знаю подсудимого: дикая, деревянная бессердечность, взведенная на него обвинением, несовместна с его характером. Он бы убил себя, это наверно; он не убил себя именно потому, что „мать замолила о нем“, и сердце его было неповинно в крови отца. Он мучился, он горевал в ту ночь в Мокром лишь о поверженном старике Григории и молил про себя бога, чтобы старик встал и очнулся, чтоб удар его был несмертелен и миновала бы казнь за него. Почему не принять такое толкование событий? Какое мы имеем твердое доказательство, что подсудимый нам лжет?

[¶5] “But we shall be told at once again, ‘There is his father’s corpse! If he ran away without murdering him, who did murder him?’ Here, I repeat, you have the whole logic of the prosecution. Who murdered him, if not he? There’s no one to put in his place.

> Russian: А вот труп-то отца, укажут нам тотчас же снова: он выбежал, он не убил, ну так кто же убил старика? Повторяю, тут вся логика обвинения: кто же убил, как не он? Некого, дескать, поставить вместо него.

[¶6] “Gentlemen of the jury, is that really so? Is it positively, actually true that there is no one else at all? We’ve heard the prosecutor count on his fingers all the persons who were in that house that night. They were five in number; three of them, I agree, could not have been responsible—the murdered man himself, old Grigory, and his wife. There are left then the prisoner and Smerdyakov, and the prosecutor dramatically exclaims that the prisoner pointed to Smerdyakov because he had no one else to fix on, that had there been a sixth person, even a phantom of a sixth person, he would have abandoned the charge against Smerdyakov at once in shame and have accused that other. But, gentlemen of the jury, why may I not draw the very opposite conclusion? There are two persons—the prisoner and Smerdyakov. Why can I not say that you accuse my client, simply because you have no one else to accuse? And you have no one else only because you have determined to exclude Smerdyakov from all suspicion.

> Russian: Господа присяжные заседатели, так ли это? Впрямь ли, действительно ли уж так-таки совсем некого поставить? Мы слышали, как обвинение перечло по пальцам всех бывших и всех перебывавших в ту ночь в этом доме. Нашлось пять человек. Трое из них, я согласен, вполне невменяемы: это сам убитый, старик Григорий и жена его. Остаются, стало быть, подсудимый и Смердяков, и вот обвинитель с пафосом восклицает, что подсудимый потому указывает на Смердякова, что не на кого больше ему указать, что будь тут кто-нибудь шестой, даже призрак какого-либо шестого, то подсудимый сам бы тотчас бросил обвинять Смердякова, устыдившись сего, а показал бы на этого шестого. Но, господа присяжные, почему бы я не мог заключить совершенно обратно? Стоят двое: подсудимый и Смердяков — почему же мне не сказать, что вы обвиняете моего клиента единственно потому, что вам некого обвинять? А некого лишь потому, что вы совершенно предвзято заранее исключили Смердякова из всякого подозрения.

[¶7] “It’s true, indeed, Smerdyakov is accused only by the prisoner, his two brothers, and Madame Svyetlov. But there are others who accuse him: there are vague rumors of a question, of a suspicion, an obscure report, a feeling of expectation. Finally, we have the evidence of a combination of facts very suggestive, though, I admit, inconclusive. In the first place we have precisely on the day of the catastrophe that fit, for the genuineness of which the prosecutor, for some reason, has felt obliged to make a careful defense. Then Smerdyakov’s sudden suicide on the eve of the trial. Then the equally startling evidence given in court to-day by the elder of the prisoner’s brothers, who had believed in his guilt, but has to-day produced a bundle of notes and proclaimed Smerdyakov as the murderer. Oh, I fully share the court’s and the prosecutor’s conviction that Ivan Karamazov is suffering from brain fever, that his statement may really be a desperate effort, planned in delirium, to save his brother by throwing the guilt on the dead man. But again Smerdyakov’s name is pronounced, again there is a suggestion of mystery. There is something unexplained, incomplete. And perhaps it may one day be explained. But we won’t go into that now. Of that later.

> Russian: Да, правда, на Смердякова показывают лишь сам подсудимый, два брата его, Светлова, и только. Но ведь есть же и еще кое-кто из показывающих: это некоторое, хотя и неясное брожение в обществе какого-то вопроса, какого-то подозрения, слышен какой-то неясный слух, чувствуется, что существует какое-то ожидание. Наконец, свидетельствует и некоторое сопоставление фактов, весьма характерное, хотя, признаюсь, и неопределенное: во-первых, этот припадок падучей болезни именно в день катастрофы, припадок, который так старательно принужден был почему-то защищать и отстаивать обвинитель. Затем это внезапное самоубийство Смердякова накануне суда. Затем не менее внезапное показание старшего брата подсудимого, сегодня на суде, до сих пор верившего в виновность брата и вдруг приносящего деньги и тоже провозгласившего опять-таки имя Смердякова как убийцы! О, я вполне убежден вместе с судом и с прокуратурой, что Иван Карамазов — больной и в горячке, что показание его действительно могло быть отчаянною попыткой, замышленною притом же в бреду, спасти брата, свалив на умершего. Но, однако же, все-таки произнесено имя Смердякова, опять-таки как будто слышится что-то загадочное. Что-то как будто тут не договорено, господа присяжные, и не покончено. И может быть, еще договорится. Но об этом пока оставим, это еще впереди.

[¶8] “The court has resolved to go on with the trial, but, meantime, I might make a few remarks about the character-sketch of Smerdyakov drawn with subtlety and talent by the prosecutor. But while I admire his talent I cannot agree with him. I have visited Smerdyakov, I have seen him and talked to him, and he made a very different impression on me. He was weak in health, it is true; but in character, in spirit, he was by no means the weak man the prosecutor has made him out to be. I found in him no trace of the timidity on which the prosecutor so insisted. There was no simplicity about him, either. I found in him, on the contrary, an extreme mistrustfulness concealed under a mask of _naïveté_, and an intelligence of considerable range. The prosecutor was too simple in taking him for weak-minded. He made a very definite impression on me: I left him with the conviction that he was a distinctly spiteful creature, excessively ambitious, vindictive, and intensely envious. I made some inquiries: he resented his parentage, was ashamed of it, and would clench his teeth when he remembered that he was the son of ‘stinking Lizaveta.’ He was disrespectful to the servant Grigory and his wife, who had cared for him in his childhood. He cursed and jeered at Russia. He dreamed of going to France and becoming a Frenchman. He used often to say that he hadn’t the means to do so. I fancy he loved no one but himself and had a strangely high opinion of himself. His conception of culture was limited to good clothes, clean shirt-fronts and polished boots. Believing himself to be the illegitimate son of Fyodor Pavlovitch (there is evidence of this), he might well have resented his position, compared with that of his master’s legitimate sons. They had everything, he nothing. They had all the rights, they had the inheritance, while he was only the cook. He told me himself that he had helped Fyodor Pavlovitch to put the notes in the envelope. The destination of that sum—a sum which would have made his career—must have been hateful to him. Moreover, he saw three thousand roubles in new rainbow-colored notes. (I asked him about that on purpose.) Oh, beware of showing an ambitious and envious man a large sum of money at once! And it was the first time he had seen so much money in the hands of one man. The sight of the rainbow-colored notes may have made a morbid impression on his imagination, but with no immediate results.

> Russian: Суд решил давеча продолжать заседание, но теперь пока, в ожидании, я бы мог кое-что, однако, заметить, например, по поводу характеристики покойного Смердякова, столь тонко и столь талантливо очерченной обвинителем. Но, удивляясь таланту, не могу, однако же, вполне согласиться с сущностью характеристики. Я был у Смердякова, я видел его и говорил с ним, он произвел на меня впечатление совсем иное. Здоровьем он был слаб, это правда, но характером, но сердцем — о нет, это вовсе не столь слабый был человек, как заключило о нем обвинение. Особенно не нашел я в нем робости, той робости, которую так характерно описывал нам обвинитель. Простодушия же в нем не было вовсе, напротив, я нашел страшную недоверчивость, прячущуюся под наивностью, и ум, способный весьма многое созерцать. О! обвинение слишком простодушно почло его слабоумным. На меня он произвел впечатление совершенно определенное: я ушел с убеждением, что существо это решительно злобное, непомерно честолюбивое, мстительное и знойно завистливое. Я собрал кой-какие сведения: он ненавидел происхождение свое, стыдился его и со скрежетом зубов припоминал, что „от Смердящей произошел“. К слуге Григорию и к жене его, бывшим благодетелями его детства, он был непочтителен. Россию проклинал и над нею смеялся. Он мечтал уехать во Францию, с тем чтобы переделаться во француза. Он много и часто толковал еще прежде, что на это недостает ему средств. Мне кажется, он никого не любил, кроме себя, уважал же себя до странности высоко. Просвещение видел в хорошем платье, в чистых манишках и в вычищенных сапогах. Считая себя сам (и на это есть факты) незаконным сыном Федора Павловича, он мог ненавидеть свое положение сравнительно с законными детьми своего господина: им, дескать, всё, а ему ничего, им все права, им наследство, а он только повар. Он поведал мне, что сам вместе с Федором Павловичем укладывал деньги в пакет. Назначение этой суммы,— суммы, которая могла бы составить его карьеру,— было, конечно, ему ненавистно. К тому же он увидал три тысячи рублей в светленьких радужных кредитках (я об этом нарочно спросил его). О, не показывайте никогда завистливому и самолюбивому человеку больших денег разом, а он в первый раз увидал такую сумму в одной руке. Впечатление радужной пачки могло болезненно отразиться в его воображении, на первый раз пока безо всяких последствий.

[¶9] “The talented prosecutor, with extraordinary subtlety, sketched for us all the arguments for and against the hypothesis of Smerdyakov’s guilt, and asked us in particular what motive he had in feigning a fit. But he may not have been feigning at all, the fit may have happened quite naturally, but it may have passed off quite naturally, and the sick man may have recovered, not completely perhaps, but still regaining consciousness, as happens with epileptics.

> Russian: Высокоталантливый обвинитель с необыкновенною тонкостью очертил нам все pro и contra предположения о возможности обвинить Смердякова в убийстве и особенно спрашивал: для чего тому было притворяться в падучей? Да, но ведь он мог и не притворяться вовсе, припадок мог прийти совсем натурально, но ведь мог же и пройти совсем натурально, и больной мог очнуться. Положим, не вылечиться, но всё же когда-нибудь прийти в себя и очнуться, как и бывает в падучей.

[¶10] “The prosecutor asks at what moment could Smerdyakov have committed the murder. But it is very easy to point out that moment. He might have waked up from deep sleep (for he was only asleep—an epileptic fit is always followed by a deep sleep) at that moment when the old Grigory shouted at the top of his voice ‘Parricide!’ That shout in the dark and stillness may have waked Smerdyakov whose sleep may have been less sound at the moment: he might naturally have waked up an hour before.

> Russian: Обвинение спрашивает: где момент совершения Смердяковым убийства? Но указать этот момент чрезвычайно легко. Он мог очнуться и встать от глубокого сна (ибо он был только во сне: после припадков падучей болезни всегда нападает глубокий сон) именно в то мгновение, когда старик Григорий, схватив за ногу на заборе убегающего подсудимого, завопил на всю окрестность: „Отцеубивец!“ Крик-то этот необычайный, в тиши и во мраке, и мог разбудить Смердякова, сон которого к тому времени мог быть и не очень крепок: он, естественно, мог уже час тому как начать просыпаться.

[¶11] “Getting out of bed, he goes almost unconsciously and with no definite motive towards the sound to see what’s the matter. His head is still clouded with his attack, his faculties are half asleep; but, once in the garden, he walks to the lighted windows and he hears terrible news from his master, who would be, of course, glad to see him. His mind sets to work at once. He hears all the details from his frightened master, and gradually in his disordered brain there shapes itself an idea—terrible, but seductive and irresistibly logical. To kill the old man, take the three thousand, and throw all the blame on to his young master. A terrible lust of money, of booty, might seize upon him as he realized his security from detection. Oh! these sudden and irresistible impulses come so often when there is a favorable opportunity, and especially with murderers who have had no idea of committing a murder beforehand. And Smerdyakov may have gone in and carried out his plan. With what weapon? Why, with any stone picked up in the garden. But what for, with what object? Why, the three thousand which means a career for him. Oh, I am not contradicting myself—the money may have existed. And perhaps Smerdyakov alone knew where to find it, where his master kept it. And the covering of the money—the torn envelope on the floor? “Just now, when the prosecutor was explaining his subtle theory that only an inexperienced thief like Karamazov would have left the envelope on the floor, and not one like Smerdyakov, who would have avoided leaving a piece of evidence against himself, I thought as I listened that I was hearing something very familiar, and, would you believe it, I have heard that very argument, that very conjecture, of how Karamazov would have behaved, precisely two days before, from Smerdyakov himself. What’s more, it struck me at the time. I fancied that there was an artificial simplicity about him; that he was in a hurry to suggest this idea to me that I might fancy it was my own. He insinuated it, as it were. Did he not insinuate the same idea at the inquiry and suggest it to the talented prosecutor?

> Russian: Встав с постели, он отправляется почти бессознательно и безо всякого намерения на крик, посмотреть, что такое. В его голове болезненный чад, соображение еще дремлет, но вот он в саду, подходит к освещенным окнам и слышит страшную весть от барина, который, конечно, ему обрадовался. Соображение разом загорается в голове его. От испуганного барина он узнает все подробности. И вот постепенно, в расстроенном и больном мозгу его созидается мысль — страшная, но соблазнительная и неотразимо логическая: убить, взять три тысячи денег и свалить всё потом на барчонка: на кого же и подумают теперь, как не на барчонка, кого же могут обвинить, как не барчонка, все улики, он тут был? Страшная жажда денег, добычи, могла захватить ему дух, вместе с соображением о безнаказанности. О, эти внезапные и неотразимые порывы так часто приходят при случае и, главное, приходят внезапно таким убийцам, которые еще за минуту не знали, что захотят убить! И вот Смердяков мог войти к барину и исполнить свой план, чем, каким оружием,— а первым камнем, который он поднял в саду. Но для чего же, с какою же целью? А три-то тысячи, ведь это карьера. О! я не противоречу себе: деньги могли быть и существовать. И даже, может быть, Смердяков-то один и знал, где их найти, где именно они лежат у барина. „Ну, а обложка денег, а разорванный на полу пакет?“ Давеча, когда обвинитель, говоря об этом пакете, изложил чрезвычайно тонкое соображение свое о том, что оставить его на полу мог именно вор непривычный, именно такой, как Карамазов, а совсем уже не Смердяков, который бы ни за что не оставил на себя такую улику,— давеча, господа присяжные, я, слушая, вдруг почувствовал, что слышу что-то чрезвычайно знакомое. И представьте себе, именно это самое соображение, эту догадку о том, как бы мог поступить Карамазов с пакетом, я уже слышал ровно за два дня до того от самого Смердякова, мало того, он даже тем поразил меня: мне именно показалось, что он фальшиво наивничает, забегает вперед, навязывает эту мысль мне, чтоб я сам вывел это самое соображение и мне его как будто подсказывает. Не подсказал ли он это соображение и следствию? Не навязал ли его и высокоталантливому обвинителю? Скажут: а старуха, жена Григория?

[¶12] “I shall be asked, ‘What about the old woman, Grigory’s wife? She heard the sick man moaning close by, all night.’ Yes, she heard it, but that evidence is extremely unreliable. I knew a lady who complained bitterly that she had been kept awake all night by a dog in the yard. Yet the poor beast, it appeared, had only yelped once or twice in the night. And that’s natural. If any one is asleep and hears a groan he wakes up, annoyed at being waked, but instantly falls asleep again. Two hours later, again a groan, he wakes up and falls asleep again; and the same thing again two hours later—three times altogether in the night. Next morning the sleeper wakes up and complains that some one has been groaning all night and keeping him awake. And it is bound to seem so to him: the intervals of two hours of sleep he does not remember, he only remembers the moments of waking, so he feels he has been waked up all night.

> Russian: Ведь она же слышала, как больной подле нее стонал во всю ночь. Так, слышала, но ведь соображение это чрезвычайно шаткое. Я знал одну даму, которая горько жаловалась, что ее всю ночь будила на дворе шавка и не давала ей спать. И однако, бедная собачонка, как известно стало, тявкнула всего только раза два-три во всю ночь. И это естественно; человек спит и вдруг слышит стон, он просыпается в досаде, что его разбудили, но засыпает мгновенно снова. Часа через два опять стон, опять просыпается и опять засыпает, наконец, еще раз стон, и опять через два часа, всего в ночь раза три. Наутро спящий встает и жалуется, что кто-то всю ночь стонал и его беспрерывно будил. Но непременно так и должно ему показаться; промежутки сна, по два часа каждый, он проспал и не помнит, а запомнил лишь минуты своего пробуждения, вот ему и кажется, что его будили всю ночь. Но почему, почему, восклицает обвинение, Смердяков не признался в посмертной записке? „На одно-де хватило совести, а на другое нет“. Но позвольте: совесть — это уже раскаяние, но раскаяния могло и не быть у самоубийцы, а было лишь отчаяние. Отчаяние и раскаяние — две вещи совершенно различные. Отчаяние может быть злобное и непримиримое, и самоубийца, накладывая на себя руки, в этот момент мог вдвойне ненавидеть тех, кому всю жизнь завидовал. Господа присяжные заседатели, поберегитесь судебной ошибки! Чем, чем неправдоподобно всё то, что я вам сейчас представил и изобразил? Найдите ошибку в моем изложении, найдите невозможность, абсурд?

[¶13] “But why, why, asks the prosecutor, did not Smerdyakov confess in his last letter? Why did his conscience prompt him to one step and not to both? But, excuse me, conscience implies penitence, and the suicide may not have felt penitence, but only despair. Despair and penitence are two very different things. Despair may be vindictive and irreconcilable, and the suicide, laying his hands on himself, may well have felt redoubled hatred for those whom he had envied all his life.

> Russian: Но если есть хотя тень возможности, хотя тень правдоподобия в моих предположениях — удержитесь от приговора. А тут разве тень только? Клянусь всем священным, я вполне верю в мое, в представленное вам сейчас, толкование об убийстве. А главное, главное, меня смущает и выводит из себя всё та же мысль, что изо всей массы фактов, нагроможденных обвинением на подсудимого, нет ни единого, хоть сколько-нибудь точного и неотразимого, а что гибнет несчастный единственно по совокупности этих фактов. Да, эта совокупность ужасна; эта кровь, эта с пальцев текущая кровь, белье в крови, эта темная ночь, оглашаемая воплем „отцеубивец!“, и кричащий, падающий с проломленною головой, а затем эта масса изречений, показаний, жестов, криков — о, это так влияет, так может подкупить убеждение, но ваше ли, господа присяжные заседатели, ваше ли убеждение подкупить может? Вспомните, вам дана необъятная власть, власть вязать и решить . Но чем сильнее власть, тем страшнее ее приложение! Я ни на йоту не отступаю от сказанного мною сейчас, но уж пусть, так и быть, пусть на минуту и я соглашусь с обвинением, что несчастный клиент мой обагрил свои руки в крови отца.

[¶14] “Gentlemen of the jury, beware of a miscarriage of justice! What is there unlikely in all I have put before you just now? Find the error in my reasoning; find the impossibility, the absurdity. And if there is but a shade of possibility, but a shade of probability in my propositions, do not condemn him. And is there only a shade? I swear by all that is sacred, I fully believe in the explanation of the murder I have just put forward. What troubles me and makes me indignant is that of all the mass of facts heaped up by the prosecution against the prisoner, there is not a single one certain and irrefutable. And yet the unhappy man is to be ruined by the accumulation of these facts. Yes, the accumulated effect is awful: the blood, the blood dripping from his fingers, the bloodstained shirt, the dark night resounding with the shout ‘Parricide!’ and the old man falling with a broken head. And then the mass of phrases, statements, gestures, shouts! Oh! this has so much influence, it can so bias the mind; but, gentlemen of the jury, can it bias your minds? Remember, you have been given absolute power to bind and to loose, but the greater the power, the more terrible its responsibility. “I do not draw back one iota from what I have said just now, but suppose for one moment I agreed with the prosecution that my luckless client had stained his hands with his father’s blood. This is only hypothesis, I repeat; I never for one instant doubt of his innocence. But, so be it, I assume that my client is guilty of parricide. Even so, hear what I have to say. I have it in my heart to say something more to you, for I feel that there must be a great conflict in your hearts and minds.... Forgive my referring to your hearts and minds, gentlemen of the jury, but I want to be truthful and sincere to the end. Let us all be sincere!” At this point the speech was interrupted by rather loud applause. The last words, indeed, were pronounced with a note of such sincerity that every one felt that he really might have something to say, and that what he was about to say would be of the greatest consequence. But the President, hearing the applause, in a loud voice threatened to clear the court if such an incident were repeated. Every sound was hushed and Fetyukovitch began in a voice full of feeling quite unlike the tone he had used hitherto.

> Russian: Это только предположение, повторяю, я ни на миг не сомневаюсь в его невинности, но уж так и быть, предположу, что мой подсудимый виновен в отцеубийстве, но выслушайте, однако, мое слово, если бы даже я и допустил такое предположение. У меня лежит на сердце высказать вам еще нечто, ибо я предчувствую и в ваших сердцах и умах большую борьбу... Простите мне это слово, господа присяжные заседатели, о ваших сердцах и умах. Но я хочу быть правдивым и искренним до конца. Будем же все искренни!..» В этом месте защитника прервал довольно сильный аплодисмент. В самом деле, последние слова свои он произнес с такою искренне прозвучавшею нотой, что все почувствовали, что, может быть, действительно ему есть что сказать и что то, что он скажет сейчас, есть и самое важное. Но председатель, заслышав аплодисмент, громко пригрозил «очистить» залу суда, если еще раз повторится «подобный случай». Всё затихло, и Фетюкович начал каким-то новым, проникновенным голосом, совсем не тем, которым говорил до сих пор.