---
title: "The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Братья Карамазовы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 96 of 97
url: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/96/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы, section 96. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/96/"
---

# The Brothers Karamazov · Братья Карамазовы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Братья Карамазовы, Фёдор Достоевский

If there is no God, is everything permitted? With the Grand Inquisitor, in Russian and English.

> English: “From the Author”, Dostoevsky’s preface, which Constance Garnett left out of her translation, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 96. Epilogue · II. For A Moment The Lie Becomes Truth · На минутку ложь стала правдой

Source: https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/96/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/fyodor-dostoevsky-the-brothers-karamazov/96/#p-N

[¶0] He hurried to the hospital where Mitya was lying now. The day after his fate was determined, Mitya had fallen ill with nervous fever, and was sent to the prison division of the town hospital. But at the request of several persons (Alyosha, Madame Hohlakov, Lise, etc.), Doctor Varvinsky had put Mitya not with other prisoners, but in a separate little room, the one where Smerdyakov had been. It is true that there was a sentinel at the other end of the corridor, and there was a grating over the window, so that Varvinsky could be at ease about the indulgence he had shown, which was not quite legal, indeed; but he was a kind-hearted and compassionate young man. He knew how hard it would be for a man like Mitya to pass at once so suddenly into the society of robbers and murderers, and that he must get used to it by degrees. The visits of relations and friends were informally sanctioned by the doctor and overseer, and even by the police captain. But only Alyosha and Grushenka had visited Mitya. Rakitin had tried to force his way in twice, but Mitya persistently begged Varvinsky not to admit him.

> Russian: Он поспешил в больницу, где теперь лежал Митя. На второй день после решения суда он заболел нервною лихорадкой и был отправлен в городскую нашу больницу, в арестантское отделение. Но врач Варвинский по просьбе Алеши и многих других (Хохлаковой, Лизы и проч.) поместил Митю не с арестантами, а отдельно, в той самой каморке, в которой прежде лежал Смердяков. Правда, в конце коридора стоял часовой, а окно было решетчатое, и Варвинский мог быть спокоен за свою поблажку, не совсем законную, но это был добрый и сострадательный молодой человек. Он понимал, как тяжело такому, как Митя, прямо вдруг перешагнуть в сообщество убийц и мошенников и что к этому надо сперва привыкнуть. Посещения же родных и знакомых были разрешены и доктором, и смотрителем, и даже исправником, всё под рукой. Но в эти дни посетили Митю всего только Алеша да Грушенька. Порывался уже два раза увидеться с ним Ракитин; но Митя настойчиво просил Варвинского не впускать того.

[¶1] Alyosha found him sitting on his bed in a hospital dressing-gown, rather feverish, with a towel, soaked in vinegar and water, on his head. He looked at Alyosha as he came in with an undefined expression, but there was a shade of something like dread discernible in it. He had become terribly preoccupied since the trial; sometimes he would be silent for half an hour together, and seemed to be pondering something heavily and painfully, oblivious of everything about him. If he roused himself from his brooding and began to talk, he always spoke with a kind of abruptness and never of what he really wanted to say. He looked sometimes with a face of suffering at his brother. He seemed to be more at ease with Grushenka than with Alyosha. It is true, he scarcely spoke to her at all, but as soon as she came in, his whole face lighted up with joy.

> Russian: Алеша застал его сидящим на койке, в больничном халате, немного в жару, с головою, обернутой полотенцем, смоченным водою с уксусом. Он неопределенным взглядом посмотрел на вошедшего Алешу, но во взгляде все-таки промелькнул как бы какой-то испуг. Вообще с самого суда он стал страшно задумчив. Иногда по получасу молчал, казалось что-то туго и мучительно обдумывая, забывая присутствующего. Если же выходил из задумчивости и начинал говорить, то заговаривал всегда как-то внезапно и непременно не о том, что действительно ему надо было сказать. Иногда с страданием смотрел на брата. С Грушенькой ему было как будто легче, чем с Алешей. Правда, он с нею почти и не говорил, но чуть только она входила, всё лицо его озарялось радостью.

[¶2] Alyosha sat down beside him on the bed in silence. This time Mitya was waiting for Alyosha in suspense, but he did not dare ask him a question. He felt it almost unthinkable that Katya would consent to come, and at the same time he felt that if she did not come, something inconceivable would happen. Alyosha understood his feelings.

> Russian: Алеша сел молча подле него на койке. В этот раз он тревожно ждал Алешу, но не посмел ничего спросить. Он считал согласие Кати прийти немыслимым и в то же время чувствовал, что если она не придет, то будет что-то совсем невозможное. Алеша понимал его чувства.

[¶3] “Trifon Borissovitch,” Mitya began nervously, “has pulled his whole inn to pieces, I am told. He’s taken up the flooring, pulled apart the planks, split up all the gallery, I am told. He is seeking treasure all the time—the fifteen hundred roubles which the prosecutor said I’d hidden there. He began playing these tricks, they say, as soon as he got home. Serve him right, the swindler! The guard here told me yesterday; he comes from there.”

> Russian: — Трифон-то,— заговорил суетливо Митя,— Борисыч-то, говорят, весь свой постоялый двор разорил: половицы подымает, доски отдирает, всю «галдарею», говорят, в щепки разнес — всё клада ищет, вот тех самых денег, полторы тысячи, про которые прокурор сказал, что я их там спрятал. Как приехал, так, говорят, тотчас и пошел куролесить. Поделом мошеннику! Сторож мне здешний вчера рассказал; он оттудова.

[¶4] “Listen,” began Alyosha. “She will come, but I don’t know when. Perhaps to-day, perhaps in a few days, that I can’t tell. But she will come, she will, that’s certain.”

> Russian: — Слушай,— проговорил Алеша,— она придет, но не знаю когда, может сегодня, может на днях, этого не знаю, но придет, придет, это наверно.

[¶5] Mitya started, would have said something, but was silent. The news had a tremendous effect on him. It was evident that he would have liked terribly to know what had been said, but he was again afraid to ask. Something cruel and contemptuous from Katya would have cut him like a knife at that moment.

> Russian: Митя вздрогнул, хотел было что-то вымолвить, но промолчал. Известие страшно на него подействовало. Видно было, что ему мучительно хотелось бы узнать подробности разговора, но что он опять боится сейчас спросить: что-нибудь жестокое и презрительное от Кати было бы ему как удар ножом в эту минуту.

[¶6] “This was what she said among other things; that I must be sure to set your conscience at rest about escaping. If Ivan is not well by then she will see to it all herself.”

> Russian: — Вот что она, между прочим, сказала: чтоб я непременно успокоил твою совесть насчет побега. Если и не выздоровеет к тому времени Иван, то она сама возьмется за это.

[¶7] “You’ve spoken of that already,” Mitya observed musingly.

> Russian: — Ты уж об этом мне говорил,— раздумчиво заметил Митя.

[¶8] “And you have repeated it to Grusha,” observed Alyosha.

> Russian: — А ты уже Груше пересказал,— заметил Алеша.

[¶9] “Yes,” Mitya admitted. “She won’t come this morning.” He looked timidly at his brother. “She won’t come till the evening. When I told her yesterday that Katya was taking measures, she was silent, but she set her mouth. She only whispered, ‘Let her!’ She understood that it was important. I did not dare to try her further. She understands now, I think, that Katya no longer cares for me, but loves Ivan.”

> Russian: — Да,— сознался Митя.— Она сегодня утром не придет,— робко посмотрел он на брата.— Она придет только вечером. Как только я ей вчера сказал, что Катя орудует, смолчала; а губы скривились. Прошептала только: «Пусть ее!» Поняла, что важное. Я не посмел пытать дальше. Понимает ведь уж, кажется, теперь, что та любит не меня, а Ивана?

[¶10] “Does she?” broke from Alyosha.

> Russian: — Так ли?— вырвалось у Алеши.

[¶11] “Perhaps she does not. Only she is not coming this morning,” Mitya hastened to explain again; “I asked her to do something for me. You know, Ivan is superior to all of us. He ought to live, not us. He will recover.”

> Russian: — Пожалуй, и не так. Только она утром теперь не придет,— поспешил еще раз обозначить Митя,— я ей одно поручение дал... Слушай, брат Иван всех превзойдет. Ему жить, а не нам. Он выздоровеет.

[¶12] “Would you believe it, though Katya is alarmed about him, she scarcely doubts of his recovery,” said Alyosha.

> Russian: — Представь себе, Катя хоть и трепещет за него, но почти не сомневается, что он выздоровеет,— сказал Алеша.

[¶13] “That means that she is convinced he will die. It’s because she is frightened she’s so sure he will get well.”

> Russian: — Значит, убеждена, что он умрет. Это она от страху уверена, что выздоровеет.

[¶14] “Ivan has a strong constitution, and I, too, believe there’s every hope that he will get well,” Alyosha observed anxiously.

> Russian: — Брат сложения сильного. И я тоже очень надеюсь, что он выздоровеет,— тревожно заметил Алеша.

[¶15] “Yes, he will get well. But she is convinced that he will die. She has a great deal of sorrow to bear...” A silence followed. A grave anxiety was fretting Mitya.

> Russian: — Да, он выздоровеет. Но та уверена, что он умрет. Много у ней горя... Наступило молчание. Митю мучило что-то очень важное.

[¶16] “Alyosha, I love Grusha terribly,” he said suddenly in a shaking voice, full of tears.

> Russian: — Алеша, я Грушу люблю ужасно,— дрожащим, полным слез голосом вдруг проговорил он.

[¶17] “They won’t let her go out there to you,” Alyosha put in at once.

> Russian: — Ее к тебе туда не пустят,— тотчас подхватил Алеша.

[¶18] “And there is something else I wanted to tell you,” Mitya went on, with a sudden ring in his voice. “If they beat me on the way or out there, I won’t submit to it. I shall kill some one, and shall be shot for it. And this will be going on for twenty years! They speak to me rudely as it is. I’ve been lying here all night, passing judgment on myself. I am not ready! I am not able to resign myself. I wanted to sing a ‘hymn’; but if a guard speaks rudely to me, I have not the strength to bear it. For Grusha I would bear anything ... anything except blows.... But she won’t be allowed to come there.”

> Russian: — И вот что еще хотел тебе сказать,— продолжал каким-то зазвеневшим вдруг голосом Митя,— если бить станут дорогой аль там, то я не дамся, я убью, и меня расстреляют. И это двадцать ведь лет! Здесь уж ты начинают говорить. Сторожа мне ты говорят. Я лежал и сегодня всю ночь судил себя: не готов! Не в силах принять! Хотел «гимн» запеть, а сторожевского тыканья не могу осилить! За Грушу бы всё перенес, всё... кроме, впрочем, побои... Но ее туда не пустят.

[¶19] Alyosha smiled gently.

> Russian: Алеша тихо улыбнулся.

[¶20] “Listen, brother, once for all,” he said. “This is what I think about it. And you know that I would not tell you a lie. Listen: you are not ready, and such a cross is not for you. What’s more, you don’t need such a martyr’s cross when you are not ready for it. If you had murdered our father, it would grieve me that you should reject your punishment. But you are innocent, and such a cross is too much for you. You wanted to make yourself another man by suffering. I say, only remember that other man always, all your life and wherever you go; and that will be enough for you. Your refusal of that great cross will only serve to make you feel all your life an even greater duty, and that constant feeling will do more to make you a new man, perhaps, than if you went there. For there you would not endure it and would repine, and perhaps at last would say: ‘I am quits.’ The lawyer was right about that. Such heavy burdens are not for all men. For some they are impossible. These are my thoughts about it, if you want them so much. If other men would have to answer for your escape, officers or soldiers, then I would not have ‘allowed’ you,” smiled Alyosha. “But they declare—the superintendent of that _étape_ told Ivan himself—that if it’s well managed there will be no great inquiry, and that they can get off easily. Of course, bribing is dishonest even in such a case, but I can’t undertake to judge about it, because if Ivan and Katya commissioned me to act for you, I know I should go and give bribes. I must tell you the truth. And so I can’t judge of your own action. But let me assure you that I shall never condemn you. And it would be a strange thing if I could judge you in this. Now I think I’ve gone into everything.”

> Russian: — Слушай, брат, раз навсегда,— сказал он,— вот тебе мои мысли на этот счет. И ведь ты знаешь, что я не солгу тебе. Слушай же: ты не готов, и не для тебя такой крест. Мало того: и не нужен тебе, не готовому, такой великомученический крест. Если б ты убил отца, я бы сожалел, что ты отвергаешь свой крест. Но ты невинен, и такого креста слишком для тебя много. Ты хотел мукой возродить в себе другого человека; по-моему, помни только всегда, во всю жизнь и куда бы ты ни убежел, об этом другом человеке — и вот с тебя и довольно. То, что ты не принял большой крестной муки, послужит только к тому, что ты ощутишь в себе еще больший долг и этим беспрерывным ощущением впредь, во всю жизнь, поможешь своему возрождению, может быть, более, чем если б пошел туда. Потому что там ты не перенесешь и возропщешь и, может быть, впрямь наконец скажешь: «Я сквитался». Адвокат в этом случае правду сказал. Не всем бремена тяжкие, для иных они невозможны ... Вот мои мысли, если они так тебе нужны. Если б за побег твой остались в ответе другие: офицеры, солдаты, то я бы тебе «не позволил» бежать,— улыбнулся Алеша.— Но говорят и уверяют (сам этот этапный Ивану говорил), что большого взыску, при умении, может и не быть и что отделаться можно пустяками. Конечно, подкупать нечестно даже и в этом случае, но тут уже я судить ни за что не возьмусь, потому, собственно, что если б мне, например, Иван и Катя поручили в этом деле для тебя орудовать, то я, знаю это, пошел бы и подкупил; это я должен тебе всю правду сказать. А потому я тебе не судья в том, как ты сам поступишь. Но знай, что и тебя не осужу никогда. Да и странно, как бы мог я быть в этом деле твоим судьей? Ну, теперь я, кажется, всё рассмотрел.

[¶21] “But I do condemn myself!” cried Mitya. “I shall escape, that was settled apart from you; could Mitya Karamazov do anything but run away? But I shall condemn myself, and I will pray for my sin for ever. That’s how the Jesuits talk, isn’t it? Just as we are doing?” “Yes.” Alyosha smiled gently.

> Russian: — Но зато я себя осужу! — воскликнул Митя.— Я убегу, это и без тебя решено было: Митька Карамазов разве может не убежать? Но зато себя осужу и там буду замаливать грех вовеки! Ведь этак иезуиты говорят, этак? Вот как мы теперь с тобой, а? — Этак,— тихо улыбнулся Алеша.

[¶22] “I love you for always telling the whole truth and never hiding anything,” cried Mitya, with a joyful laugh. “So I’ve caught my Alyosha being Jesuitical. I must kiss you for that. Now listen to the rest; I’ll open the other side of my heart to you. This is what I planned and decided. If I run away, even with money and a passport, and even to America, I should be cheered up by the thought that I am not running away for pleasure, not for happiness, but to another exile as bad, perhaps, as Siberia. It is as bad, Alyosha, it is! I hate that America, damn it, already. Even though Grusha will be with me. Just look at her; is she an American? She is Russian, Russian to the marrow of her bones; she will be homesick for the mother country, and I shall see every hour that she is suffering for my sake, that she has taken up that cross for me. And what harm has she done? And how shall I, too, put up with the rabble out there, though they may be better than I, every one of them? I hate that America already! And though they may be wonderful at machinery, every one of them, damn them, they are not of my soul. I love Russia, Alyosha, I love the Russian God, though I am a scoundrel myself. I shall choke there!” he exclaimed, his eyes suddenly flashing. His voice was trembling with tears. “So this is what I’ve decided, Alyosha, listen,” he began again, mastering his emotion. “As soon as I arrive there with Grusha, we will set to work at once on the land, in solitude, somewhere very remote, with wild bears. There must be some remote parts even there. I am told there are still Redskins there, somewhere, on the edge of the horizon. So to the country of the _Last of the Mohicans_, and there we’ll tackle the grammar at once, Grusha and I. Work and grammar—that’s how we’ll spend three years. And by that time we shall speak English like any Englishman. And as soon as we’ve learnt it—good-by to America! We’ll run here to Russia as American citizens. Don’t be uneasy—we would not come to this little town. We’d hide somewhere, a long way off, in the north or in the south. I shall be changed by that time, and she will, too, in America. The doctors shall make me some sort of wart on my face—what’s the use of their being so mechanical!—or else I’ll put out one eye, let my beard grow a yard, and I shall turn gray, fretting for Russia. I dare say they won’t recognize us. And if they do, let them send us to Siberia. I don’t care. It will show it’s our fate. We’ll work on the land here, too, somewhere in the wilds, and I’ll make up as an American all my life. But we shall die on our own soil. That’s my plan, and it shan’t be altered. Do you approve?”

> Russian: — Люблю я тебя за то, что ты всегда всю цельную правду скажешь и ничего не утаишь! — радостно смеясь, воскликнул Митя.— Значит, я Алешку моего иезуитом поймал! Расцеловать тебя всего надо за это, вот что! Ну, слушай же теперь и остальное, разверну тебе и остальную половину души моей. Вот что я выдумал и решил: если я и убегу, даже с деньгами и паспортом и даже в Америку, то меня еще ободряет та мысль, что не на радость убегу, не на счастье, а воистину на другую каторгу, не хуже, может быть, этой! Не хуже, Алексей, воистину говорю, что не хуже! Я эту Америку, черт ее дери, уже теперь ненавижу. Пусть Груша будет со мной, но посмотри на нее: ну американка ль она? Она русская, вся до косточки русская, она по матери родной земле затоскует, и я буду видеть каждый час, что это она для меня тоскует, для меня такой крест взяла, а чем она виновата? А я-то разве вынесу тамошних смердов, хоть они, может быть, все до одного лучше меня? Ненавижу я эту Америку уж теперь! И хоть будь они там все до единого машинисты необъятные какие али что — черт с ними, не мои они люди, не моей души! Россию люблю, Алексей, русского бога люблю, хоть я сам и подлец! Да я там издохну!— воскликнул он вдруг, засверкав глазами. Голос его задрожал от слез. — Ну так вот как я решил, Алексей, слушай!— начал он опять, подавив волнение,— с Грушей туда приедем — и там тотчас пахать, работать, с дикими медведями, в уединении, где-нибудь подальше. Ведь и там же найдется какое-нибудь место подальше! Там, говорят, есть еще краснокожие, где-то там у них на краю горизонта, ну так вот в тот край, к последним могиканам. Ну и тотчас за грамматику, я и Груша. Работа и грамматика, и так чтобы года три. В эти три года аглицкому языку научимся как самые что ни на есть англичане. И только что выучимся — конец Америке! Бежим сюда, в Россию, американскими гражданами. Не беспокойся, сюда в городишко не явимся. Спрячемся куда-нибудь подальше, на север али на юг. Я к тому времени изменюсь, она тоже, там, в Америке, мне доктор какую-нибудь бородавку подделает, недаром же они механики. А нет, так я себе один глаз проколю, бороду отпущу в аршин, седую (по России-то поседею) — авось не узнают. А узнают, пусть ссылают, всё равно, значит, не судьба! Здесь тоже будем где-нибудь в глуши землю пахать, а я всю жизнь американца из себя представлять буду. Зато помрем на родной земле. Вот мой план, и сие непреложно. Одобряешь?

[¶23] “Yes,” said Alyosha, not wanting to contradict him. Mitya paused for a minute and said suddenly:

> Russian: — Одобряю,— сказал Алеша, не желая ему противоречить. Митя на минуту смолк и вдруг проговорил:

[¶24] “And how they worked it up at the trial! Didn’t they work it up!”

> Russian: — А как они в суде-то подвели? Ведь как подвели!

[¶25] “If they had not, you would have been convicted just the same,” said Alyosha, with a sigh.

> Russian: — Если б и не подвели, всё равно тебя б осудили,— проговорил, вздохнув, Алеша.

[¶26] “Yes, people are sick of me here! God bless them, but it’s hard,” Mitya moaned miserably. Again there was silence for a minute.

> Russian: — Да, надоел здешней публике! Бог с ними, а тяжело!— со страданием простонал Митя. Опять на минуту смолкли.

[¶27] “Alyosha, put me out of my misery at once!” he exclaimed suddenly. “Tell me, is she coming now, or not? Tell me? What did she say? How did she say it?”

> Russian: — Алеша, зарежь меня сейчас!— воскликнул он вдруг,— придет она сейчас или нет, говори! Что сказала? Как сказала?

[¶28] “She said she would come, but I don’t know whether she will come to-day. It’s hard for her, you know,” Alyosha looked timidly at his brother.

> Russian: — Сказала, что придет, но не знаю, сегодня ли. Трудно ведь ей!— робко посмотрел на брата Алеша.

[¶29] “I should think it is hard for her! Alyosha, it will drive me out of my mind. Grusha keeps looking at me. She understands. My God, calm my heart: what is it I want? I want Katya! Do I understand what I want? It’s the headstrong, evil Karamazov spirit! No, I am not fit for suffering. I am a scoundrel, that’s all one can say.”

> Russian: — Ну еще бы же нет, еще бы не трудно! Алеша, я на этом с ума сойду. Груша на меня всё смотрит. Понимает. Боже, господи, смири меня: чего требую? Катю требую! Смыслю ли, чего требую? Безудерж карамазовский, нечестивый! Нет, к страданию я не способен! Подлец, и всё сказано!

[¶30] “Here she is!” cried Alyosha.

> Russian: — Вот она!— воскликнул Алеша.

[¶31] At that instant Katya appeared in the doorway. For a moment she stood still, gazing at Mitya with a dazed expression. He leapt impulsively to his feet, and a scared look came into his face. He turned pale, but a timid, pleading smile appeared on his lips at once, and with an irresistible impulse he held out both hands to Katya. Seeing it, she flew impetuously to him. She seized him by the hands, and almost by force made him sit down on the bed. She sat down beside him, and still keeping his hands pressed them violently. Several times they both strove to speak, but stopped short and again gazed speechless with a strange smile, their eyes fastened on one another. So passed two minutes.

> Russian: В этот миг на пороге вдруг появилась Катя. На мгновение она приостановилась, каким-то потерянным взглядом озирая Митю. Тот стремительно вскочил на ноги, лицо его выразило испуг, он побледнел, но тотчас же робкая, просящая улыбка замелькала на его губах, и он вдруг, неудержимо, протянул к Кате обе руки. Завидев это, та стремительно к нему бросилась. Она схватила его за руки и почти силой усадила на постель, сама села подле и, всё не выпуская рук его, крепко, судорожно сжимала их. Несколько раз оба порывались что-то сказать, но останавливались и опять молча, пристально, как бы приковавшись, с странною улыбкой смотрели друг на друга; так прошло минуты две.

[¶32] “Have you forgiven me?” Mitya faltered at last, and at the same moment turning to Alyosha, his face working with joy, he cried, “Do you hear what I am asking, do you hear?”

> Russian: — Простила или нет?— пролепетал наконец Митя и в тот же миг, повернувшись к Алеше, с искаженным от радости лицом прокричал ему:

[¶33] “That’s what I loved you for, that you are generous at heart!” broke from Katya. “My forgiveness is no good to you, nor yours to me; whether you forgive me or not, you will always be a sore place in my heart, and I in yours—so it must be....” She stopped to take breath. “What have I come for?” she began again with nervous haste: “to embrace your feet, to press your hands like this, till it hurts—you remember how in Moscow I used to squeeze them—to tell you again that you are my god, my joy, to tell you that I love you madly,” she moaned in anguish, and suddenly pressed his hand greedily to her lips. Tears streamed from her eyes. Alyosha stood speechless and confounded; he had never expected what he was seeing.

> Russian: — Слышишь, что спрашиваю, слышишь! — За то и любила тебя, что ты сердцем великодушен!— вырвалось вдруг у Кати.— Да и не надо тебе мое прощение, а мне твое; всё равно, простишь аль нет, на всю жизнь в моей душе язвой останешься, а я в твоей — так и надо...— она остановилась перевести дух. — Я для чего пришла?— исступленно и торопливо начала она опять,— ноги твои обнять, руки сжать, вот так до боли, помнишь, как в Москве тебе сжимала, опять сказать тебе, что ты бог мой, радость моя, сказать тебе, что безумно люблю тебя,— как бы простонала она в муке и вдруг жадно приникла устами к руке его. Слезы хлынули из ее глаз. Алеша стоял безмолвный и смущенный; он никак не ожидал того, что увидел.

[¶34] “Love is over, Mitya!” Katya began again, “but the past is painfully dear to me. Know that you will always be so. But now let what might have been come true for one minute,” she faltered, with a drawn smile, looking into his face joyfully again. “You love another woman, and I love another man, and yet I shall love you for ever, and you will love me; do you know that? Do you hear? Love me, love me all your life!” she cried, with a quiver almost of menace in her voice.

> Russian: — Любовь прошла, Митя!— начала опять Катя,— но дорого до боли мне то, что прошло. Это узнай навек. Но теперь, на одну минутку, пусть будет то, что могло бы быть,— с искривленною улыбкой пролепетала она, опять радостно смотря ему в глаза.— И ты теперь любишь другую, и я другого люблю, а все-таки тебя вечно буду любить, а ты меня, знал ли ты это? Слышишь, люби меня, всю твою жизнь люби!— воскликнула она с каким-то почти угрожающим дрожанием в голосе.

[¶35] “I shall love you, and ... do you know, Katya,” Mitya began, drawing a deep breath at each word, “do you know, five days ago, that same evening, I loved you.... When you fell down and were carried out ... All my life! So it will be, so it will always be—”

> Russian: — Буду любить и... знаешь, Катя,— переводя дух на каждом слове, заговорил и Митя,— знаешь, я тебя, пять дней тому, в тот вечер любил... Когда ты упала, и тебя понесли... Всю жизнь! Так и будет, так вечно будет...

[¶36] So they murmured to one another frantic words, almost meaningless, perhaps not even true, but at that moment it was all true, and they both believed what they said implicitly.

> Russian: Так оба они лепетали друг другу речи почти бессмысленные и исступленные, может быть даже и неправдивые, но в эту-то минуту всё было правдой, и сами они верили себе беззаветно.

[¶37] “Katya,” cried Mitya suddenly, “do you believe I murdered him? I know you don’t believe it now, but then ... when you gave evidence.... Surely, surely you did not believe it!”

> Russian: — Катя,— воскликнул вдруг Митя,— веришь, что я убил? Знаю, что теперь не веришь, но тогда... когда показывала... Неужто, неужто верила!

[¶38] “I did not believe it even then. I’ve never believed it. I hated you, and for a moment I persuaded myself. While I was giving evidence I persuaded myself and believed it, but when I’d finished speaking I left off believing it at once. Don’t doubt that! I have forgotten that I came here to punish myself,” she said, with a new expression in her voice, quite unlike the loving tones of a moment before.

> Russian: — И тогда не верила! Никогда не верила! Ненавидела тебя и вдруг себя уверила, вот на тот миг... Когда показывала... уверила и верила... а когда кончила показывать, тотчас опять перестала верить. Знай это всё. Я забыла, что я себя казнить пришла! — с каким-то вдруг совсем новым выражением проговорила она, совсем непохожим на недавний, сейчашний любовный лепет.

[¶39] “Woman, yours is a heavy burden,” broke, as it were, involuntarily from Mitya.

> Russian: — Тяжело тебе, женщина!— как-то совсем безудержно вырвалось вдруг у Мити.

[¶40] “Let me go,” she whispered. “I’ll come again. It’s more than I can bear now.”

> Russian: — Пусти меня,— прошептала она,— я еще приду, теперь тяжело!..

[¶41] She was getting up from her place, but suddenly uttered a loud scream and staggered back. Grushenka walked suddenly and noiselessly into the room. No one had expected her. Katya moved swiftly to the door, but when she reached Grushenka, she stopped suddenly, turned as white as chalk and moaned softly, almost in a whisper:

> Russian: Она поднялась было с места, но вдруг громко вскрикнула и отшатнулась назад. В комнату внезапно, хотя и совсем тихо, вошла Грушенька. Никто ее не ожидал. Катя стремительно шагнула к дверям, но, поравнявшись с Грушенькой, вдруг остановилась, вся побелела как мел, и тихо, почти шепотом, простонала ей:

[¶42] “Forgive me!”

> Russian: — Простите меня!

[¶43] Grushenka stared at her and, pausing for an instant, in a vindictive, venomous voice, answered:

> Russian: Та посмотрела на нее в упор и, переждав мгновение, ядовитым, отравленным злобой голосом ответила:

[¶44] “We are full of hatred, my girl, you and I! We are both full of hatred! As though we could forgive one another! Save him, and I’ll worship you all my life.”

> Russian: — Злы мы, мать, с тобой! Обе злы! Где уж нам простить, тебе да мне? Вот спаси его, и всю жизнь молиться на тебя буду.

[¶45] “You won’t forgive her!” cried Mitya, with frantic reproach.

> Russian: — А простить не хочешь!— прокричал Митя Грушеньке, с безумным упреком.

[¶46] “Don’t be anxious, I’ll save him for you!” Katya whispered rapidly, and she ran out of the room.

> Russian: — Будь покойна, спасу его тебе!— быстро прошептала Катя и выбежала из комнаты.

[¶47] “And you could refuse to forgive her when she begged your forgiveness herself?” Mitya exclaimed bitterly again.

> Russian: — И ты могла не простить ей, после того как она сама же сказала тебе: «Прости»? — горько воскликнул опять Митя.

[¶48] “Mitya, don’t dare to blame her; you have no right to!” Alyosha cried hotly.

> Russian: — Митя, не смей ее упрекать, права не имеешь! — горячо крикнул на брата Алеша.

[¶49] “Her proud lips spoke, not her heart,” Grushenka brought out in a tone of disgust. “If she saves you I’ll forgive her everything—”

> Russian: — Уста ее говорили гордые, а не сердце,— с каким-то омерзением произнесла Грушенька.— Избавит тебя — всё прощу...

[¶50] She stopped speaking, as though suppressing something. She could not yet recover herself. She had come in, as appeared afterwards, accidentally, with no suspicion of what she would meet.

> Russian: Она замолкла, как бы что задавив в душе. Она еще не могла опомниться. Вошла она, как оказалось потом, совсем нечаянно, вовсе ничего не подозревая и не ожидая встретить, что встретила.

[¶51] “Alyosha, run after her!” Mitya cried to his brother; “tell her ... I don’t know ... don’t let her go away like this!”

> Russian: — Алеша, беги за ней!— стремительно обратился к брату Митя,— скажи ей... не знаю что... не дай ей так уйти!

[¶52] “I’ll come to you again at nightfall,” said Alyosha, and he ran after Katya. He overtook her outside the hospital grounds. She was walking fast, but as soon as Alyosha caught her up she said quickly:

> Russian: — Приду к тебе перед вечером!— крикнул Алеша и побежал за Катей. Он нагнал ее уже вне больничной ограды. Она шла скоро, спешила, но как только нагнал ее Алеша, быстро проговорила ему:

[¶53] “No, before that woman I can’t punish myself! I asked her forgiveness because I wanted to punish myself to the bitter end. She would not forgive me.... I like her for that!” she added, in an unnatural voice, and her eyes flashed with fierce resentment.

> Russian: — Нет, перед этой не могу казнить себя! Я сказала ей «прости меня», потому что хотела казнить себя до конца. Она не простила... Люблю ее за это!— искаженным голосом прибавила Катя, и глаза ее сверкнули дикою злобой.

[¶54] “My brother did not expect this in the least,” muttered Alyosha. “He was sure she would not come—”

> Russian: — Брат совсем не ожидал,— пробормотал было Алеша,— он был уверен, что она не придет...

[¶55] “No doubt. Let us leave that,” she snapped. “Listen: I can’t go with you to the funeral now. I’ve sent them flowers. I think they still have money. If necessary, tell them I’ll never abandon them.... Now leave me, leave me, please. You are late as it is—the bells are ringing for the service.... Leave me, please!”

> Russian: — Без сомнения. Оставим это,— отрезала она.— Слушайте: я с вами туда на похороны идти теперь не могу. Я послала им на гробик цветов. Деньги еще есть у них, кажется. Если надо будет, скажите, что в будущем я никогда их не оставлю... Ну, теперь оставьте меня, оставьте, пожалуйста. Вы уж туда опоздали, к поздней обедне звонят... Оставьте меня, пожалуйста!