---
title: "The Confession · Исповедь"
author: "Maxim Gorky"
translator: "Rose Strunsky"
title_ru: "Исповедь"
author_ru: "Максим Горький"
author_fr: "Maxime Gorki"
author_de: "Maxim Gorki"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
url: https://scriptura.si/works/gorky-confession/
cite: "Maxim Gorky, tr. Rose Strunsky, The Confession · Исповедь. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/gorky-confession/"
---

# The Confession · Исповедь

*Maxim Gorky, tr. Rose Strunsky*

Russian: Исповедь, Максим Горький · French: Maxime Gorki · German: Maxim Gorki

A foundling who loses his wife and child goes wandering across Russia in search of God, and finds him at last in the people: Gorky’s novel of the God-builders, in Russian and English.

> Russian: Максим Горький, «Исповедь» (1908), in the text Gorky prepared for his collected works (Kniga edition); from Wikisource. The editors’ commentary is left out.

> English: Rose Strunsky’s translation, The Confession (New York: Frederick A. Stokes, 1916), Project Gutenberg #55828. Her introduction is left out. The Russian has no chapter breaks of its own, so the whole book is aligned by meaning and each Russian sentence sits beside the English chapter that renders it.

## Contents

1. [Chapter I](https://scriptura.si/works/gorky-confession/1.md)
2. [Chapter II](https://scriptura.si/works/gorky-confession/2.md)
3. [Chapter III](https://scriptura.si/works/gorky-confession/3.md)
4. [Chapter IV](https://scriptura.si/works/gorky-confession/4.md)
5. [Chapter V](https://scriptura.si/works/gorky-confession/5.md)
6. [Chapter VI](https://scriptura.si/works/gorky-confession/6.md)
7. [Chapter VII](https://scriptura.si/works/gorky-confession/7.md)
8. [Chapter VIII](https://scriptura.si/works/gorky-confession/8.md)
9. [Chapter IX](https://scriptura.si/works/gorky-confession/9.md)
10. [Chapter X](https://scriptura.si/works/gorky-confession/10.md)
11. [Chapter XI](https://scriptura.si/works/gorky-confession/11.md)
12. [Chapter XII](https://scriptura.si/works/gorky-confession/12.md)
13. [Chapter XIII](https://scriptura.si/works/gorky-confession/13.md)
14. [Chapter XIV](https://scriptura.si/works/gorky-confession/14.md)
15. [Chapter XV](https://scriptura.si/works/gorky-confession/15.md)
16. [Chapter XVI](https://scriptura.si/works/gorky-confession/16.md)
17. [Chapter XVII](https://scriptura.si/works/gorky-confession/17.md)
18. [Chapter XVIII](https://scriptura.si/works/gorky-confession/18.md)
19. [Chapter XIX](https://scriptura.si/works/gorky-confession/19.md)
20. [Chapter XX](https://scriptura.si/works/gorky-confession/20.md)
21. [Chapter XXI](https://scriptura.si/works/gorky-confession/21.md)
22. [Chapter XXII](https://scriptura.si/works/gorky-confession/22.md)
23. [Chapter XXIII](https://scriptura.si/works/gorky-confession/23.md)
24. [Chapter XXIV](https://scriptura.si/works/gorky-confession/24.md)
25. [Chapter XXV](https://scriptura.si/works/gorky-confession/25.md)
26. [Chapter XXVI](https://scriptura.si/works/gorky-confession/26.md)

## 1. Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/1/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/1/#p-N

[¶0] I am a weed, a foundling, an illegitimate being. It isn't known to whom I was born, but I was abandoned on the estate of Mr. Loseff in the village of Sokal, in the district of Krasnoglinsk. My mother left me--or perhaps it was some one else--in the landlord's park, on the steps of the little shrine under which the old landlady Loseff lay buried and where I was found by Danil Vialoff, the gardener. He was walking in the park early in the morning, when he saw a child wrapped in rags lie moving on the steps, of the shrine. A smoke-colored cat was walking stealthfully around it.

> Russian: …Позвольте рассказать жизнь мою; времени повесть эта отнимет у вас немного, а знать её — надобно вам. Я — крапивник, подкидыш, незаконный человек; кем рождён — неизвестно, а подброшен был в экономию господина Лосева, в селе Сокольем, Красноглинского уезда. Положила меня мать моя — или кто другой — в парк господский, на ступени часовенки, где схоронена была старая барыня Лосева, а найден я был Данилой Вяловым, садовником. Пришёл он рано утром в парк и видит: у двери часовни дитя шевелится, в тряпки завёрнуто, а вокруг кот дымчатый ходит.

[¶1] I lived with Danil until I was four years old, but as he himself had a large family, I fed myself wherever I happened to be, and when I found nothing I whined and whined, then fell asleep hungry.

> Russian: У Данилы прожил я до четырёх лет, но он сам многодетный был, кормился я где попало, а когда пищи не найду, — попищу, попищу да голоден и засну.

[¶2] When I was four I was taken by the sexton Larion, a very strange and lonely man; he took me because of his loneliness. He was short of stature, round like a toy balloon and had a round face. His hair was red, his voice thin like a woman's, and his heart was also like a woman's, gentle to everybody. He liked to drink wine and drank much of it; when sober he was silent, his eyes always half-closed, and he had an air of being guilty before all, but when drunk, he sang psalms and hymns in a loud voice, held his head high and smiled at every one.

> Russian: Четырёх лет взял меня к себе дьячок Ларион, человек одинокий и чудесный; взял он меня для скуки своей. Был он небольшого роста, круглый и лицо круглое; волосы рыжие, а голос тонкий, подобно женскому, и сердце имел тоже как бы женское — до всех ласковое. Любил вино пить и пил помногу; трезвый молчалив бывал, глаза полузакрыты всегда, и вид имел человека виноватого пред всеми, а выпивши — громко ирмосы и тропари пел, голову держал прямо и всякому улыбался.

[¶3] He remained apart from people, living in poverty, for he had given away his share to the priest, while he himself fished both summer and winter. And for fun he caught singing birds, teaching me to do the same. He loved birds and they were not afraid of him; it is touching to recall how even the most timid of little birds would run over his red head and get mixed up in his fiery hair. Or the bird would settle on his shoulder and look into his mouth, bending its wise little head to the side. Then again Larion would lie on a bench and sprinkle hempseed in his head and beard, and canaries, goldfinches, tomtits and bullfinches would collect around him, hunting through his hair, creeping over his cheeks, picking his ears, settling on his nose while he lay there roaring with laughter, squinting his eyes and conversing tenderly with them. I envied him for this--of me, the birds were afraid.

> Russian: От людей в стороне стоял, жил бедно, надел свой попу отдал, а сам, зиму и лето, рыбу ловил да — забавы ради — птиц певчих, к чему и меня приучил. Любил он птиц, и они не боялись его; умилительно вспомнить, как, бывало, бегает поползень — птица очень дикая — по рыжей голове его и путается в огневых волосах. Или сядет на плечо и в рот ему заглядывает, наклоняя умную голову свою. А то ляжет Ларион на лавку, насыплет конопли в голову и в бороду себе, и вот слетятся чижи, щеглята, синицы, снегири роются в волосах дьячка, по щекам лазят, уши клюют, на нос ему садятся, а он лежит и хохочет, жмуря глаза да ласково беседуя с ними. Завидовал я ему в этом — меня птицы боялись.

[¶4] Larion was a man of tender soul and all animals recognized it; I can't say the same for men, though I don't mean to blame them for I know man isn't fed by caresses.

> Russian: Нежной души человек был Ларион, и все животные понимали это; про людей того не скажу — не в осуждение им, а потому, что, знаю, — человека лаской не накормишь.

[¶5] It used to be rather difficult for him in winter; he had no wood and he had nothing to buy it with, having drunk up the money. His little hut was as cold as a cellar, except that the birds chirped and sang, and the two of us would lie on the cold stove, wrapped in everything possible, listening to the singing of the birds. Larion would whistle to them--he could whistle well--looking like a grossbeak, with his large nose, his hooked bill and his red head. Often he would say to me: "Well, listen, Motka" (I was baptized Matvei). "Listen!"

> Russian: Зимою трудновато бывало ему: дров нет и купить не на что, деньги пропиты; в избёнке, как в погребе, холодно, только пичужки щебечут да поют, а мы с ним, лёжа на холодной печи, всем, чем можно, окутаемся и слушаем птичье пение… Ларион им подсвистывает — хорошо умел! — да и сам был похож на клеста: нос большой, крюком загнутый, и красная голова. А то, бывало, скажет мне: — Вот, слушай, Мотька, — меня Матвеем окрестили, — слушай!

[¶6] He would lie on his back, his hands under his head, squinting his eyes and singing something from the funeral Liturgy in his thin voice. The birds would then become quiet, stopping to listen, then they themselves would begin to sing one after the other. Larion would try to sing louder than they and they would exert themselves, especially the canaries and goldfinches, or the thrushes and starlings. He would often sing himself up to such a point that the tears from his eyes would trickle from out his lids, wetting his cheeks and washing his face gray.

> Russian: Ляжет на спину, руки под голову, зажмурит глаза и заведёт своим тонким голосом что-нибудь из литургии заупокойной. Птицы замолчат, прислушаются, да потом и сами вперебой петь начнут, а Ларион пуще их, а они ярятся, особенно чижи да щеглята или дрозды и скворцы. До того он допоётся, бывало, что сквозь веки из глаз у него слёзы текут, щёки ему мочат и, омытое слезами, станет серым лицо его.

[¶7] This singing sometimes frightened me, and once I said to him in a whisper:

> Russian: От такого пения иной раз жутко становилось, и однажды я сказал ему тихонько:

[¶8] "Uncle, why do you always sing about death?" He stopped, looked at me and said, smiling,

> Russian: — Что ты, дядя, всё про смерть поёшь? Перестал он, поглядел на меня и говорит, смеясь:

[¶9] "Don't get frightened, silly. It doesn't matter if it is about death; it is pretty. Of the whole church service the funeral mass is the most beautiful. It offers tenderness to man and pity for him. Among us, no one has pity except for the dead." These words I remember very well, as I do all his words, but of course at that time I could not understand them. The things of childhood are only understood on the eve of old age, for these are the wisest years of man.

> Russian: — А ты не бойся, глупый! Это ничего, что смерть, зато — красиво! В богослужении самое красивое — заупокойная литургия: тут ласка человеку есть, жалость к нему. У нас, кроме покойников, никого не умеют жалеть! Слова эти — хорошо помню, как и все его речи, но понимать их в ту пору я, конечно, не мог. Детское только перед старостью понятно, в самые мудрые годы человека.

[¶10] I remember also that I asked him once, "Why does God help man so little?"

> Russian: Помню тоже — спросил я его: почему бог людям мало помогает?

[¶11] "It's none of His business," he explained to me. "Help yourself, that's why reason was given to you. God is here so that it won't be so terrible to die, but just how to live, that is your affair."

> Russian: — Не его это дело! — объяснил он мне. — Сам себе помогай, на то тебе разум дан! Бог — для того, чтобы умирать не страшно было, а как жить — это твоё дело!

[¶12] I soon forgot these words of his, and recalled them too late, and that is why I have suffered much vain sorrow.

> Russian: Рано забыл я эти речи его, а вспомнил — поздно, и оттого много лишнего горя перенёс.

[¶13] He was a remarkable man! When angling most people never shout and never speak so as not to frighten the fish, but Larion sang unceasingly, or recounted the lives of the saints to me, or spoke to me about God, and yet the fish always flocked to him. Birds must also be caught with care, but he whistled all the time, teased them and talked to them and it never mattered--the birds walked into his traps and nets. The same thing as to bees; when setting a hive or doing anything else, which old bee-keepers do with prayers, and even then don't always succeed, the sexton, when called for the job, would strike the bees, crush them, swear profanely, and yet everything went in the best way possible. He didn't like bees--they blinded a daughter of his once. She found herself in a bee-hive--she was only three at the time--and a bee stung her eye. This eye grew diseased, and then blind, and soon the other eye followed. Later the little girl died from headache, and her mother became insane.

> Russian: Замечательный был человек! Все люди, когда удят, не кричат, не разговаривают, чтобы не пугать, — Ларион поёт неумолчно, а то рассказывает мне жития разные или о боге говорит, и всегда к нему рыба шла. Птиц ловят тоже с осторожностью, а он всё время свистит, дразнит их, беседы с ними ведёт, и — ничего! — идёт птица и в чапки и в сеть. Опять же — насчёт пчёл — рои отсаживать или что другое, — старые пчеляки с молитвой это делают, и то не всяк раз удаётся им, позовут дьячка — он бьёт пчел, давит их, ругается матерно, — а всё сделает в лучшем виде. Не любил он пчёл: они у него дочь ослепили. Забралась на пчельник девочка — три года было ей, — а пчела её в глаз и чикнула; разболелся глазок да ослеп, за ним — другой, потом девочка померла от головной боли, а мать её сошла с ума…

[¶14] Yes, he never did anything the way other people did, and he was as tender to me as if he were my own mother. They did not treat me with much mercy in the village. Life was hard, and I was a stranger, and a superfluous one.... Suddenly and illegally to be eating the morsel that belonged to some one else!

> Russian: Да, всё он делал не как люди, ко мне ласков был, словно мать родная; в селе меня не очень жаловали: жизнь — тесная, а я — всем чужой, лишний человек. Вдруг чей-нибудь кусок незаконно съем…

[¶15] Larion taught me the church service, and I became his helper and sang with him in the choir, lit the censer, and did all that was needed. I helped the watchman Vlassi keep order in the church and I liked doing all this, especially in winter. The church was of brick, they heated it well, and it was warm inside it.

> Russian: Приучил меня Ларион ко храму, стал я помогать ему по службе, пел с ним на клиросе, кадило зажигал, всё делал, что понадобится; сторожу Власию помогал порядок в церкви держать и любил всё это, особенно зимой. Церковь-то деревянная, топили её хорошо, тепло было в ней.

[¶16] I liked vespers better than morning mass. In the evening the people were purified by work and were freed of their worries, and they stood quietly and majestically, and their souls shone like wax candles with little flames. It was plain then, that though people had different faces their misery was the same.

> Russian: Всенощная служба больше утренней приятна мне была; к ночи, трудом очищенные, люди отрешаются от забот своих, стоят тихо, благолепно, и теплятся души, как свечи восковые, малыми огоньками; видно тогда, что хоть лица у людей разные, а горе — одно.

[¶17] Larion liked the church service; he would close his eyes, throw back his red head, stick out his Adam's apple and burst forth into song, losing himself so that he would even start off on some uncalled for hymn and the priest would make signs to him from the altar: "Where is it taking you?" He also read beautifully. His voice was singsong and sonorous, and had tenderness in it, and emotion and joy. The priest did not like him, nor did he like the priest. More than once he said to me:

> Russian: Ларион любил службу во храме: закроет глаза, голову рыжую кверху закинет, кадык выпятит и — зальётся, запоёт. До того доходил, что и лишнее певал, — уж поп ему из алтаря знаки делает — куда, дескать, тебя занесло? И читал тоже прекрасно, нараспев, звонко, с ласкою в голосе, с трепетом и радостью. Поп не любил его, он попа — тоже и не раз, бывало, говорил мне:

[¶18] "That, a priest! He is no priest, he is a drum upon whom need and force of habit beat their sticks. If I were a priest, I would read the service in such a way that not only would I make the people cry, but even the holy images!"

> Russian: — Какой это священник! Он не поп, а барабан, по которому нужда и привычка палками бьют. Был бы я попом, я бы так служил, что не токмо люди святые иконы плакали бы!

[¶19] It was true--the priest did not suit his post. He was short-nosed and dark as if he had been singed by gun-powder. His mouth was large and toothless, his beard straggly, his hair thin and bald on top, his arms long. He had a hoarse voice and he panted as if carrying a load that was too much for his strength. He was greedy and always in a bad humor--for his family was large and the village was poor, the land of the peasants bad and there was no business.

> Russian: И это верно — нехорош был поп на своём месте: лицо курносое, чёрное, словно порохом опалено, рот широкий, беззубый, борода трёпаная, волосом жидок, со лба — лысина, руки длинные. Голос имел хриплый и задыхался, будто не по силе ношу нёс. Жаден был и всегда сердит, потому — многосемейный, а село бедное, зе?мли у крестьян плохие, промыслов нет никаких.

[¶20] In summer, even when the mosquitoes were thick, Larion and I spent our days and our nights in the woods to hunt for birds or on the river to catch fish. It happened that he would be needed unexpectedly for some religious ceremony and he would not be there, nor would any one know where to find him. All the little boys in the village would scatter to hunt for him, running like hares and crying, "Sexton! Larion! Come home!" He would hardly ever be found. The priest would scold and threaten to complain, and the peasants would laugh.

> Russian: Летом, когда и комар богат, мы с Ларионом днюем и ночуем в лесу, за охотой на птиц, или на реке, рыбу ловя. Случалось — вдруг треба какая-нибудь, а дьячка нет, и где найти его — неведомо. Всех мальчишек из села разгонят искать его; бегают они, как зайчата, и кричат: — Дьячок! Ларивон! Аида домой! Едва найдут… Поп ругается, жалобой грозит, а мужики — смеются.

## 2. Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/2/#p-N

[¶0] Larion had a friend, Savelko Migun, a notorious thief, and a habitual drunkard. He was beaten more than once for his thieving and even sat in jail for it, but for all that he was a remarkable person. He sang songs and told stories in such a way that it is impossible to remember them without wonder.

> Russian: Был у него один дружок, Савёлка Мигун, ворище известный и пьяница заливной, не раз бит бывал за воровство и даже в остроге сидел, но, по всему прочему, — редкостный человек! Песни он пел и сказки говорил так, что невозможно вспомнить без удивления.

[¶1] I heard him many times, and now he stands before me as if alive; he was dry, lively, had a sparse beard, was all in tatters; with a small phiz and a wedge-shaped, large forehead underneath which often twinkled his thievish, merry eyes like two dark stars.

> Russian: Множество раз я его слыхал, и теперь вот он предо мною жив стоит: сухонький, юркий, бородёнка в три волоса, весь оборванный, рожа маленькая, клином, а лоб большой, и под ним воровские развесёлые глаза часто мигают, как две тёмные звезды.

[¶2] Often he would bring a bottle of vodka, or Larion would insist on buying one, and they would sit opposite each other at the table, Savelko saying:

> Russian: Бывало, притащит он бутылку водки, а то Лариона заставит купить, сядут они друг против друга за стол, и говорит Савёлка:

[¶3] "Well, sexton, roll out the litany."

> Russian: — А ну-ко, дьяче, валяй «Покаяние»!

[¶4] Then they drank... Larion, a bit abashed, would nevertheless begin to sing, and Savelko sat as if glued to the spot, trembling, his little beard twitching, his eyes full of tears, smoothing his forehead with his hand and smiling or wiping the tears from his cheek with his fingers.

> Russian: Выпьют… Ларион поконфузится немножко да и запоёт, а Савёлка сидит, как пришитый, мигает, бородёнкой трясёт, слёзы на глазах у него, лоб рукой поглаживает и улыбается, сгоняя пальцами слезинки со щёк.

[¶5] Then he would bounce up like a ball, crying:

> Russian: Потом подскочит, как мяч, кричит:,

[¶6] "Most superb, Laria! Well, I envy the Lord God--beautiful songs are made for Him! But for man, Laria? What's man anyway, no matter how good he be or how rich his soul? It isn't hard for him to go before the Lord. But He, what does He do? Thou givest me nothing, Lord, and I give Thee my whole soul!"

> Russian: — Очень превосходно, Ларя! Ну, и завидую я господу богу — хорошо песни сложены ему! Человек-то, Ларя, а? Каков есть человек, сколь он добр и богат душой, а? Ему ли уж не трудно перед богом ходить! А он — вот как — на! Ты мне, господи, — ничего, а я тебе — всю душу!

[¶7] "Don't blaspheme!" Larion would say.

> Russian: — Не кощунь! — скажет Ларион. — Я? — кричит Савёлка.

[¶8] "I blaspheme?" Savelko would cry; "I never even thought of such a thing! How am I blaspheming? In no way at all! I am rejoicing for the Lord, that's all. And now I am going to sing you something."

> Russian: — Нисколько! Даже и в помыслах нет! Где же я кощуню? Никак! Радуюсь за бога — и больше ничего! Ну, а теперь я тебе спою!

[¶9] He would stand up, stretch out his arm, and begin to chant. He sang quietly and mysteriously, opening his eyes wide and moving his dry finger continually on his outstretched arm, as if it were hunting for something in space. Larion would lean up against the wall, rest his hands on the bench, and look on in open-mouthed wonder. I lay on the stove with my heart melting within me with sweet sadness. Savelko would grow black before me, only his little white teeth would glisten and his dry tongue would move like a serpent's while the sweat would rise on his forehead in thick drops. His voice seemed endless, and it flowed out and shone like a stream in a meadow. He would finish, stagger a bit, wipe his face with the back of his hand, then both would take a drink and remain silent a long time. Later Savelko would ask--

> Russian: Встанет, руку вытянет и начнёт колдовать. Пел он тихо, таинственно пел, глаза широко раскроет, зажгёт их каким-то особенным огнём, и на вытянутой руке его сухие пальцы шевелятся всегда, словно ищут чего-то в пустоте. Ларион к стене отвалится, опираясь руками о скамью, откроет рот и смотрит удивлённый; я на печи лежу, а сердце у меня замирает печально-сладостно. Потемнеет весь Савёлка, только мышиные зубы его блестят, да сухой язык шевелится, как у змеи, и пот на лбу выступит крупными каплями. Голосу у него — конца нет, так и льётся, так и светится, подобно ручью в поле. Кончит, покачивается, оботрёт лицо ладонью, выпьют оба и долго молчат. Потом Савёлка просит:

[¶10] "And now Laria, 'The Ocean Waves.'"

> Russian: — А ну-ко, Ларя, «Волною морскою»!

[¶11] And in this way they cheered each other up all evening as long as they were not yet drunk. When that happened, Migun began to tell obscene stories about priests, landlords, and kings, and my sexton would laugh and I with them. Savelko without tiring produced one story after another, and each one so funny that he almost choked with laughter.

> Russian: И так они весь вечер друг друга утешают, пока не спьянятся оба; тогда Мигун начинает похабные сказки сказывать про попов, помещиков, царей; дьячок хохочет и я тоже, а Савёлка без устали сказку за сказкой вяжет и так смешно, что впору задохнуться со смеху.

[¶12] But best of all he sang on holidays in the wineshop. He stood up in front of the people, frowning hard so that the wrinkles lay deep on his temples. To look at him, one would think the songs came to his bosom from the earth itself and that the earth showed him the words and gave strength to his voice. Around him stood or sat the peasants, some with heads bowed chewing a piece of straw, others staring into Savelko's mouth, and all were radiant, while the women even wept as they listened.

> Russian: А ещё лучше он по праздникам у кабака певал: встанет пред народом, зажмурится крепко, так что на висках морщины лягут, да и заведёт; смотришь на него — и словно песня в грудь ему из самой земли исходит: и слова ему земля подсказывает, и силу голосу дает. Стоят и сидят вокруг мужики; кто голову опустил и соломинку грызёт, иной смотрит в рот Савёлке и весь светится, а бабы даже плачут, слушая.

[¶13] When he finished they said:

> Russian: Кончит он — просят:

[¶14] "Give us another, brother."

> Russian: — Валяй, брат, ещё!

[¶15] And they brought him drinks.

> Russian: Выпить поднесут.

[¶16] The following story was told about Migun. He stole something in the village, and the peasants caught him. When they caught him, they said:

> Russian: Был про Мигуна такой рассказ: украл чего-то в селе, поймали его мужики да и говорят:

[¶17] "Well, that finishes you! Now we are going to hang you, we can't stand you any longer."

> Russian: — Ну, — кончено твоё дело! Теперь мы удавим тебя, невтерпёж нам ты!

[¶18] And he, the story goes, answered:

> Russian: А он будто отвечает:

[¶19] "Drop it, peasants, that's a nasty job you've begun. You have already taken from me the things I've stolen, so that you have lost nothing. Anyway, you can always get new things, but where will you get such a fellow as I? Who will cheer you up when I'm gone?"

> Russian: — Бросьте, мужики, не дело затеяли! Краденое вы у меня отняли, стало быть — ничего вами не потеряно, — имение всегда новое можно нажить, а такого человека, как я, — где вам взять? Кто вас утешит, как не будет меня?

[¶20] "All right," they said, "talk on."

> Russian: — Ладно, — говорят, — толкуй!

[¶21] They took him to the wood to hang him and he began to sing on the way. When they first started out, they walked fast, then they slowed up. When they came to the wood, though the rope was ready, they waited, until he should finish his last song. Then they said to one another:

> Russian: Повели его в лес вешать, а он дорогой и запел. Сначала шли торопились, потом перестали спешить, а пришли к лесу — и готова веревка, но ждут, когда он кончит последнюю песню свою, а потом говорят друг другу:

[¶22] "Let him sing another song. It will do for his Last Communion."

> Russian: — Пускай ещё одну споёт, это ему вместо отходной будет! Спел он и ещё, а тут солнышко взошло, оглянулись люди — ясный день с востока идёт, Мигун среди них улыбается, ожидает смерть без страха.

[¶23] He sang another and then another, and then the sun rose. The men looked about them; a clear day was rising from the east. Migun stood smiling among them awaiting his death without fear. The peasants became abashed.

> Russian: Сконфузились мужики.

[¶24] "Well, fellows, let him go to the devil," they said. "If we hang him, we might have all kinds of sins and troubles on our heads for it."

> Russian: — Ну его, ребята, ко всем псам! — говорят. — Удавишь — греха да склоки разной не оберёшься.

[¶25] And they decided not to touch Migun.

> Russian: И порешили не трогать Мигуна.

[¶26] "We bow to the ground before you for your talent," they said, "but for your thieving we ought to beat you up, all the same."

> Russian: — За талан твой, — говорят, — мы те и в пояс поклонимся, а за воровство всё-таки должны бока намять.

[¶27] They gave him a light beating, and then they all went back in a body with him.

> Russian: Побили его легонько да вместе с ним и пошли назад.

[¶28] All this might have been made up, but it speaks well for human beings, and puts Savelko in a good light. And then think of this: if people can make up such good stories, it follows they are not so bad, and in this lies the whole point.

> Russian: Всё это, может быть, и выдумано, да уж очень лестно про людей говорит и Савёлку хорошо ставит. А ещё и то подумайте: коли люди этак складно сказки сказывают, стало быть — не больно плохи они, а в том и вся суть!

[¶29] Not only did they sing songs together, but Savelko and Larion carried on long conversations with each other--often about the devil. They did not give him much honor.

> Russian: Не только песни пели, но и о многом разговаривали Савёлка с Ларионом, часто — о дьяволе: не в чести он был у них.

[¶30] Once I remember the sexton saying:

> Russian: Помню, раз говорит дьячок:

[¶31] "The devil is the image of your own wickedness, the reflection of your own dark soul."

> Russian: — Дьявол есть образ злобы твоей, отражение духовной темноты…

[¶32] "That means, he is my own foolishness?" Savelko asked.

> Russian: — Глупость моя, значит? — спрашивает Савёлка.

[¶33] "Just that and nothing else."

> Russian: — Именно она — и больше ничего!

[¶34] "It must be so," Migun said, laughing. "For were he alive, he would have snatched me up long ago!"

> Russian: — Должно быть, так и есть! — смеясь, говорит Мигун. — А то, кабы он жив был, давно бы ему сцапать меня надобно!

[¶35] Larion didn't believe in devils at all. I remember him discussing in the barn with the Dissenters and he shouting:

> Russian: Совсем на верил Ларион в чертей; помню, на гумне, споря с мужиками-раскольниками, кричал он им:

[¶36] "It is not devilish, but brutish! Good and evil are in man. When you want goodness, goodness is there; if you want evil, evil is there, from you and for you. God does not force you by His Will either to good or evil. He created you free-willed, and you are free to do both good and evil. Your devil is misery and darkness! Good is really something human, because it springs from God, while your evil doesn't come from the devil, but from the brute in you."

> Russian: — Не дьявольское, но — скотское! Добро и зло — в человеке суть: хочете добра — и есть добро, зла хочете — и будет зло от вас и вам! Бог не понуждает вас на добро и на зло, самовластны вы созданы волею его и свободно творите как злое, так и доброе. Диавол же ваш — нужда и темнота! Доброе суть воистину человеческое, ибо оно — божие, злое же ваше — не дьявольское, но скотское!

[¶37] They shouted at him:

> Russian: Они ему кричат:

[¶38] "Red-haired heretic!"

> Russian: — Еретик рыжий!

[¶39] But he kept on.

> Russian: А он — своё.

[¶40] "That's why," he said, "the devil is painted with horns and feet like a goat's, because he is the brute element in man."

> Russian: — Оттого, — говорит, — дьявол и пишется рогат и козлоног, что он есть скотское начало в человеке.

[¶41] Best of all Larion spoke about Christ. I always wept when I pictured the bitter fate that befell the Holy Son of God. His whole life stood before me, from the discussion in the Temple with the wise men, to Golgotha, and He was like a pure and beautiful child in His ineffable love for the people, with a kind smile for all and a tender word of consolation--always like a child, dazzling in His beauty.

> Russian: Лучше всего о Христе Ларион говорил: я, бывало, плакал всегда, видя горькую судьбу сына божия. Весь он — от спора в храме с учёными до Голгофы — стоял предо мною, как дитя чистое и прекрасное в неизречённой любви своей к народу, с доброй улыбкой всем, с ласковым словом утешения, — везде дитя, ослепительное красотою своею!

[¶42] "Even with the wise men of the Temple," Larion said, "Christ conversed like a child, that is why in his simple wisdom He appeared greater than they. You, Motka, remember this, and try to conserve the child-like throughout your whole life, for in it lies truth."

> Russian: — И с мудрецами храма, — говорил Ларион, — как дитя, беседовал Христос, оттого и показался им выше их в простой мудрости своей. Ты, Мотя, помни это и старайся сохранить в душе детское твоё во всю жизнь, ибо в нём — истина!

[¶43] I would ask him:

> Russian: Спрашивал я его:

[¶44] "Will Christ come again soon?"

> Russian: — А скоро опять Христос придёт?

[¶45] "Yes, soon," he would say, "soon, for it is said that people are again looking for Him."

> Russian: — Скоро уже! — говорит. — Скоро, — слышно, что люди снова ищут его!

[¶46] As Larion's words now come back to me, it seems to me that he saw God as the great Creator of the most beautiful things, and man as an incompetent being, who was lost on the by-ways of the world. And he pitied this talentless heir to the great riches left to him on this earth by God.

> Russian: Вспоминая теперь Ларионовы слова, кажется мне, что видел он бога великим мастером прекраснейших вещей, и человека считал неумелым существом, заплутавшимся на путях земных, и жалел его, бесталанного наследника великих богатств, богом ему отказанных на сей земле.

[¶47] Both he and Savelko had one faith. I remember that an ikon appeared miraculously in our village. Once, very early on an autumn morning a woman came to the well for water, when suddenly she saw something glow in the darkness at the bottom of the well. She called the people together. The village elder appeared, the priest came, and Larion ran up. They let a man down into the well and he brought up the ikon of the "unburnt bush." They performed mass right on the spot and then they decided to put up a shrine above the well, the priest crying:

> Russian: У него и у Савёлки одна вера была. Помню, икона чудесно явилась у нас на селе. Однажды рано утром по осени пришла баба до колодца за водой и вдруг видит: но тьме на дне колодца — сияние. Собрала она народ, земский явился, поп пришёл, Ларион прибежал, спустили в колодезь человека, и поднял он оттуда образ «Неопалимой купины». Тут же начали молебен служить, и решено было часовню над колодцем поставить. Поп кричит:

[¶48] "Orthodox, give your offerings."

> Russian: — Православные, жертвуйте!

[¶49] The village elder lent his authority and gave three rubles himself. The peasants untied their purses and the women earnestly brought pieces of linen and grain of all sorts. There was rejoicing in the village and I, too, was happy, as on the day of Christ's holy Resurrection.

> Russian: Земский тоже приказывает, и сам трёшницу дал. Мужики развязали кошели, бабы усердно холсты тащат и всякое жито, по селу ликование пошло, и я был рад, как в день светлого Христова воскресения.

[¶50] But even during mass I noticed that Larion's face looked sad. He glanced at no one, and Savelko ran about like a mouse through the crowd and giggled. At night I went to look at the apparition. It stood above the well, giving forth an azure glow like a vapor, as if some one unseen was breathing on it tenderly, warming it with his light and heat; it gave me anguish and pleasure.

> Russian: Но ещё во время молебна видел я, что лицо Ларионово грустно, и не смотрит он ни на кого, а Савёлка, словно мышь шныряя в толпе, усмехается. Ночью я ходил смотреть на явленную: стояла она над колодцем, источая дыму подобное голубовато-светлое сияние, будто некто невидимый ласково дышал на неё, грея светом и теплом; было и жутко и приятно мне.

[¶51] When I came home I heard Larion say sadly,

> Russian: А пришёл я домой, слышу — Ларион грустно говорит:

[¶52] "There is no such Holy Virgin."

> Russian: — Нет такой божьей матери!

[¶53] And Savelko drawled out the following, laughing:

> Russian: И Савёлка тянет, смеясь: — Я зна-аю!

[¶54] "I know, Moses lived long before Christ. Why! the scoundrels! A miracle, what? Oh, but you peasants are queer!"

> Russian: Чай, Моисей-то задолго до Христа был! Каковы жулики? Чудо, а? Ах вы, чудаки!

[¶55] "For this the elder and the priest ought to go to jail," Larion said in a very low voice. "Let them not kill the God in man just to slack their own greed."

> Russian: — В тюрьму бы за это и земского и попа! — тихо-тихо говорит Ларион. Чтобы не убивали они, корысти своей ради, бога в людях!

[¶56] I felt uneasy at this conversation and I asked from the stove:

> Russian: Я чувствую — неприятен мне этот разговор, и спрашиваю с печи:

[¶57] "What are you talking about, Uncle Larion?"

> Russian: — Вы про что говорите, дядя Ларион?

[¶58] They were silent, then they whispered to each other; evidently they were disturbed. Then Savelko cried:

> Russian: Замолчали они, шепчутся оба, видимо, обеспокоились. Потом Савёлка кричит:

[¶59] "What is the matter with you? You yourself complained that the people were fools, and now you are shamelessly making a fool of Matveika! Why?"

> Russian: — Ты — чего? Сам на людей жалуешься — дураки, и сам же, без стыда, дурака делаешь из Матвейки? 3ачем?

[¶60] He jumped over to me and said:

> Russian: Подскочил и говорит мне:

[¶61] "Look, Motka, here are matches. I rub them between my hands, see? Put out the light, Larion."

> Russian: — Гляди, Мотька, вот — спички! Вот — я их растираю в руках… Видишь? Гаси огонь, Ларион!

[¶62] They put out the lamp, and I saw Savelko's two hands glow in the darkness with the same blue phosphorescence as the miraculous ikon. It was terrible and offensive to see.

> Russian: Погасили лампу, и, вижу я, в темноте две Савёлкины руки сияют тем же дымом голубым, как и явленная икона. Страшно и обидно было видеть это.

[¶63] Savelko said something, but I crouched in a corner of the stove, closed my ears with my fingers, and remained silent. Then they crawled in by my side, took vodka along, and for a long time they took turns in telling me about true miracles and of the faith of man sacrilegiously betrayed. And so I fell asleep while they talked.

> Russian: Савёлка чего-то говорит, а я в угол печи забился и уши себе пальцами заткнул. Тогда влезли они оба ко мне — водку тоже взяли — и долго, наперебой, рассказывали мне об истинных чудесах и обманном надругательстве над верою людей. Так я и заснул под их речи.

[¶64] After two or three days, many priests and officials arrived, arrested the ikon, dismissed the village elder from his post, and the priest, too, was threatened with a law-suit. Then I believed the whole thing had been a fraud, though it was hard for me to admit that it was done for the purpose of getting linen from the women and some pennies from the men.

> Russian: А через два-три дня приехало множество попов и чиновников, икону арестовали, земского с должности сменили, попа тоже настращали судом. Тогда и я поверил в обман, хоть и трудно было мне согласиться, что всё это только для того сделано, чтобы у баб холсты, у мужиков пятаки вытянуть.

[¶65] When I was six years old, Larion began to teach me the abcs in the Church-tongue and when two winters later a school was opened in our village, he sent me there. At first I grew somewhat apart from Larion. I liked to study, and I took to my books zealously, so that when he asked me my lessons, as sometimes happened, he would say, after hearing me,

> Russian: Ещё когда минуло мне шесть лет, начал Ларион меня грамоте учить по-церковному, а через две зимы у нас школу открыли, — он меня в школу свёл. Сначала я несколько откачнулся от Лариона. Учиться понравилось мне, взялся я за книжки горячо, так что он, бывало, спросит урок у меня и, прослушав, скажет:

[¶66] "Fine, Motka."

> Russian: — Славно, Мотька!

[¶67] Once he said:

> Russian: А однажды сказал:

[¶68] "Good blood boils in you. It's plain your father was no fool." And I asked,

> Russian: — Хорошая кровь в тебе горит, видно, не глуп был твой отец! Я спрашиваю:

[¶69] "But where is he?"

> Russian: — А где он?

[¶70] "Who can know!"

> Russian: — Кто ж это знает!

[¶71] "Is he a peasant?"

> Russian: — А он — мужик?

[¶72] "All one can say for sure is that he was a man. His caste is unknown. However, he could hardly have been a peasant. By your face and skin, not to mention your character, he seems to have been from the gentry."

> Russian: — Наверное одно можно сказать — мужчина. А насчет сословия неизвестно. Едва ли мужик однако! По лицу твоему да по коже — кроме характера — из господ, видать!

[¶73] Those casual words of his sank deep into my mind and they didn't do me much good. When they called me a foundling at school, I balked and shouted to my comrades:

> Russian: Запали эти случайные слова его в память мне и не принесли добра. Назовут меня в школе подкидышем, а я — на дыбы и кричу товарищам:

[¶74] "You are peasant children, but my father is a gentleman!"

> Russian: — Вы — мужичьи дети, а мой отец — барин!..

[¶75] I became very firm about this. One must protect oneself somehow against insults, and I had no other protection in my mind. They began to dislike me, to call me bad names, and I fought back. I was a strong youngster and could fight easily. Complaints grew about me, and people said to the sexton:

> Russian: Очень я утвердился на этом — надо обороняться чем-нибудь против насмешек, а иной обороны не было на уме. Не взлюбили меня и уж начали зазорно звать, а я — драться стал. Парнишка крепкий был, дрался ловко. Пошли на меня жалобы, говорят дьячку люди, отцы и матери:

[¶76] "Quiet that bastard of yours!"

> Russian: — Уйми своего приблудного!

[¶77] And others without bothering to complain, pulled my ears to their hearts' content.

> Russian: А иные и без жалоб, сами за уши драли, сколько хотелось.

[¶78] Then Larion said to me:

> Russian: Тогда Ларион сказал мне:

[¶79] "You may be a son of a general, Matvei, but that isn't of such great importance. We are all born in the same way and therefore the honor is the same for all."

> Russian: — Может ты, Матвей, даже генеральский сын, только это — не велика важность! Все родятся одинаково, стало быть, и честь одна для всякого.

[¶80] But it was too late. I was twelve years old at the time and felt insults keenly. Something pulled me away from people and again I found myself close to the sexton. All winter we wandered together in the wood, catching birds, and I became worse in my studies.

> Russian: Но уж опоздал он — мне в ту пору было лет двенадцать, и обиды я чувствовал крепко. Потянуло меня в сторону от людей, снова стал я ближе к дьячку, целую зиму мы с ним по лесу лазили, птиц ловили, а учиться я хуже пошёл.

[¶81] I finished school at thirteen, and Larion began to think what he should do with me. I would go rowing with him in a boat, I at the oars and he steering, and he led me in his thoughts over all the paths of human fate, telling me of the various vocations in life.

> Russian: Кончил я школу на тринадцатом году; задумался Ларион, что ему дальше делать со мной? Бывало, плывём мы с ним в лодке, я — на вёслах, а он — на руле, и водит он меня в мыслях своих по всем тропам судьбы человеческой, рассказывает разные планы жизни.

[¶82] He saw me a priest, a soldier, an employee, and nowhere was it good for me.

> Russian: И попом он меня видит, и солдатом, и приказчиком, а везде нехорошо для меня!

[¶83] "What should it be then, Motka?" he would ask.

> Russian: — Как же, Мотька? — спрашивает.

[¶84] Then he would look at me and say, laughing,

> Russian: Потом поглядит на меня и скажет, смеясь:

[¶85] "Never mind, don't get frightened. If you don't fall down, you will crawl out. Only avoid the military. That's a man's finish."

> Russian: — Ничего, не робей! Коли не сорвёшься, так вылезешь! Только солдатства избегай, там человеку — крышка!

[¶86] In August, soon after the Day of Assumption, we went together to the lake of Liubushin to catch sheat-fish. Larion was a bit drunk and he had wine along with him. From time to time he sipped from the bottle, cleared his throat and sang so that he could be heard over the whole water.

> Russian: В августе, вскоре после успеньева дня, поехали мы с ним на Любушин омут сомят ловить, а был Ларион малость выпивши, да и с собой тоже вино имел. Глотает из бутылки понемножку, крякает и поёт на всю реку.

[¶87] His boat was bad, it was small and unsteady. He made a sharp turn, the bow dipped, and we both found ourselves in the water. It was not the first time that such a thing happened, and I was not frightened. I rose and saw Larion swimming at my side, shaking his head and saying to me:

> Russian: Лодка у него плохая была, маленькая и валкая, повернулся он в ней резко, зачерпнула она бортом, — и очутились мы оба в воде. Не первый раз случилось это, и не испугался я. Вынырнул — вижу, Ларион рядом со мной плавает, трясёт головой и говорит:

[¶88] "Swim to the bank and I'll push the damned tub there."

> Russian: — Плыви на берег, а я окаянное корыто буду гнать туда!

[¶89] It was not far from the bank and the current was weak. I swam tranquilly, when suddenly I felt as if something pulled at my feet, or as if I had struck a cold current, and looking back, I saw that our boat was floating bottom up, and Larion was not there. He was nowhere.

> Russian: Недалеко от берега было, течение слабое, я плыву совсем спокойно, но вдруг, словно за ноги меня дёрнуло или в студёную струю попал, обернулся назад: идёт наша лодка вверх дном, а Лариона — нет. Нет его нигде!

[¶90] Like a stone striking my head, terror hit my heart. A cramp seized me and I sank to the bottom.

> Russian: Словно камнем, ударило меня страхом в сердце, передёрнуло судорогой, и пошёл я ко дну.

[¶91] An employee from the estate, Yegor Titoff, who was crossing the field, saw how we capsized. He saw Larion disappear and when I began to drown, Titoff was already on the bank undressing. He pulled me out, but Larion was not found until night.

> Russian: В тот час ехал полем приказчик из экономии, Егор Титов, видел он, как перевернулись мы, видел, как Ларион пропал; когда я стал тонуть — Титов уже раздевался на берегу. Он меня и вытащил, а Лариона только ночью нашли.

[¶92] His dear soul was extinguished, and immediately it became both dark and cold for me. When they buried him, I was sick in bed, and I could not escort the dear man to the cemetery. When I was up, the first thing I did was to go to his grave. I sat there, and could not even weep, so great was my sorrow. His voice rang in my memory, his words lived again, but the man who used to lay his tender hand on my head was no longer on this earth. Everything became strange and distant. I sat with my eyes closed. Suddenly somebody picked me up. He took me by the hand and picked me up. I looked and saw Titoff.

> Russian: Погасла милая душа его, и сразу стало для меня темно и холодно. Когда его хоронили, хворый я лежал и не мог проводить на погост дорогого человека, а встал на ноги — первым делом пошёл на могилу к нему, сел там и даже плакать не мог в тоске. Звенит в памяти голос его, оживают речи, а человека, который бы ласковую руку на голову мне положил, больше нет на земле. Всё стало чужое, далёкое… Закрыл глаза, сижу. Вдруг — поднимает меня кто-то: взял за руку и поднимает. Гляжу — Титов.

[¶93] "You have nothing to do here," he said. "Come." And he led me away. I went with him.

> Russian: — Нечего, — говорит, — тебе делать тут, идём! И повёл меня. Я — иду.

[¶94] He said to me:

> Russian: Говорит он мне:

[¶95] "It seems you have a good heart, youngster, it remembers the good."

> Russian: — Видно, сердце у тебя, мальчонка, хорошее, добро помнит.

[¶96] But this did not make me feel any better. I was silent. Titoff continued:

> Russian: А мне от этого не легче. Молчу. Дальше говорит Титов:

[¶97] "Even at the time when you were abandoned, I thought to myself, I shall take the child to me, but I came too late. However, it seems it is God's wish. Here He again puts your life into my hands. That means you will come to live with me."

> Russian: — Ещё в то время, как подкинули тебя, думал я — не взять ли ребёнка-то себе, да не успел тогда. Ну, а видно, что господь этого хочет, — вот он снова вручил жизнь твою в руки мне. Значит, будешь ты жить со мной!

[¶98] It was all the same to me then, whether to live, not to live, how to live or with whom.... Thus I passed from one point in my life to another without realizing it myself.

> Russian: Мне тогда всё едино было — жить, не жить, и как жить, и с кем… Так я и встал с одной точки на другую незаметно для себя.

## 3. Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/3/#p-N

[¶0] After a time I began to take interest in all that surrounded me. Titoff was a silent man, tall in stature, with his head and cheeks shaved like a soldier's, and he wore a long mustache. He spoke slowly and as if he were afraid to say one word too many, or as if he were in doubt himself of what he was saying. He held his hands in his pocket or crossed them behind his back, as if he were ashamed of them. I knew that the peasants of the village and even those of the neighboring district hated him. Two years before, in the village of Mabina, they beat him with a stake. They said that he always carried a revolver with him.

> Russian: Через некоторое время огляделся. Титов этот — мужчина высокий, угрюмый, стриженый, как солдат, с большими усами и бритой бородой. Говорил не спеша, как бы опасаясь лишнее сказать или сам слову своему не веря. Руки всегда за спиной, а то в карманах держал, словно стыдился их. Знал я, что мужики на селе — да и во всей округе — не любят его, а года два назад, в деревеньке Малининой, даже колом ударили. Говорили — он с пистолетом ходит всегда.

[¶1] His wife, Nastasia, was handsome, tall and slender. Her face was bloodless, with two feverish, large eyes. She was often sick. Her daughter, Olga, who was three years my junior, was also pale and thin.

> Russian: Жена его, Настасья Васильевна, была женщина красивая, только болела; худая, едва ходит, лицо без кровинки, а глаза большие, горят сухо и боязливо таково. Дочь у них, Оля, на три года моложе меня, тоже хилая и бледненькая.

[¶2] A great silence reigned about them. Their floor was covered with thick carpet, and not a footstep could be heard. Even the clock on the wall ticked inaudibly. The lamps, which were never extinguished, burned before their holy images. There were prints stuck on the walls, showing the Last Judgment and the Martyrdom of the Apostles and of Saint Barbara. In one corner, on the low stove, a large cat, the color of smoke, looked out of its green eyes on the surroundings and seemed to guard the silence.

> Russian: И всё вокруг них тихо: на полу толстые половики лежат, шагов не слыхать, говорят люди мало, вполголоса, — даже часы на стене осторожно постукивают. Пред иконами неугасимые лампады горят, везде картинки наклеены: страшный суд, муки апостольские, мучения святой Варвары. А в углу на лежанке старый кот лежит, толстый, дымчатый, и зелёными глазами смотрит на всё — блюдёт тишину.

[¶3] In the midst of this awful stillness it took me a long time to forget the songs of Larion and his birds.

> Russian: В тишине этой осторожной ни Ларионова пения, ни птиц наших долго не мог я забыть.

[¶4] Titoff brought me to the office of the estate and showed me the books. Thus I lived. It seemed to me that Titoff watched me and followed me about in silence as if he expected something from me. I felt depressed and unhappy. I was never gay, but now I became almost morose. I had no one to speak to, and, moreover, I did not wish to speak to any one. When Titoff or his wife asked me about Larion I did not answer, but mumbled something. A feeling of unhappiness and sadness weighed upon me. Titoff displeased me by the suspicious stillness of his life.

> Russian: Свёл меня Титов в контору и начал приучать к бумажному делу. Живу. Вижу — следит за мной Титов, присматривается, молчит, словно ожидает чего-то от меня. Неловко мне. Весёлым я никогда не был, а в то время и совсем сумрачен стал; говорить — не с кем да и не хочется. Мутно было на душе у меня, не нравились мне Титовы подозрительной тишиной жизни своей.

[¶5] I went almost daily to the church to help the watchman, Vlassi, and also the new sexton, a handsome young man, who had been a school teacher. He was not interested in his work, but he was a great friend of the priest, whose hand he always kissed and whom he followed about like a dog. He continually reproved me, for which he was in the wrong, because I knew the holy service better than he did and always did everything according to rule.

> Russian: Стал я ходить в церковь, помогать сторожу Власию да новому дьячку, — этот был молодой, красивый, из учителей какой-то; к службе лентяй, с попом подхалим, руку ему целует, собачкой бегает за ним по пятам. На меня кричит, а — напрасно, потому что я службу знал не хуже его и делал всё как надо.

[¶6] It was at this time, when life became difficult for me, that I began to love God. One day when I was placing the tapers in front of the image of the Holy Virgin and her Child, before mass, I saw that they looked at me with a grave and compassionate expression. I began to weep, and, falling on my knees, I prayed for I do not know what--for Larion, no doubt. I do not know how long I remained there, but I arose consoled, my heart warm and animated. Vlassi was at the altar and he mumbled something incomprehensible. I mounted the steps, and when I was near him he looked at me.

> Russian: В ту пору и начал я трудную жизнь мою — бога полюбил. Поправляя однажды перед всенощной свечи у иконы богородицы, вижу — и она и младенец смотрят на меня серьёзно и задушевно таково… Заплакал я и встал на колени пред ними, молясь о чём-то — за Лариона, должно быть. Долго ли молился — не знаю, но стало мне легче — согрелся сердцем и ожил я. Власий в алтаре трудился, бормочет там свои непонятные речи. Вошёл я к нему, взглянул он на меня, спрашивает:

[¶7] "You look very happy," he said. "Have you found a kopeck?"

> Russian: — Что обрадовался, али копейку нашёл?

[¶8] I knew why he asked that question, for I often found money on the ground. But now these words left an unpleasant impression on me, as if some one had hurt my heart.

> Russian: Знал я, почему он так спросил, — часто я деньги на полу находил, — но теперь неприятны показались мне слова его, как бы ущипнул он меня за сердце.

[¶9] "I was praying to God," I said.

> Russian: — Богу я помолился, — говорю.

[¶10] "To which one?" he asked me. "We have more than a hundred here. And the living One, the true One, who is not made of wood, where is He? Go and find Him."

> Russian: — Которому? — спрашивает. — Их тут у нас больше ста, богов-то! А вот где — живой? Где — который настоящий, а не из дерева, да! Поищи-ка его!

[¶11] I knew the value to attach to his words. Nevertheless, they appeared offensive to me at this time. Vlassi was a decrepit old man, who could hardly walk. His limbs stuck out at the knees and he always tottered as if he were walking on a rope. He had not a tooth in his mouth, and his dark face looked like an old rag, from which two wild eyes stuck out. He had lost his reason and had commenced to rave even some time before Larion's death.

> Russian: Цена его слов известна мне была, а обидели они меня в тот час. Власий — человек древний, уже едва ноги передвигал, в коленях они у него изогнуты, ходит всегда как по жёрдочке, качаясь весь, зубов во рту — ни одного, лицо тёмное и словно тряпка старая, смотрят из неё безумные глаза. Ангел смерти Власия тоже древен был — не мог поднять руку на старца, а уже разума лишался человек: за некоторое время до смерти Ларионовой овладел им бред.

[¶12] "I don't watch the church," he said. "I watch cattle. I was born a shepherd and shall die a shepherd. Yes, soon I shall leave the church for the fields."

> Russian: — Не церкви, — говорит, — я сторож, а скоту: пастух я, пастухом родился и так умру! Вот — скоро отойду от церкви в поле.

[¶13] Every one knew that he had never watched cattle.

> Russian: Известно было — скота он никогда не пас.

[¶14] "The church is a cemetery," he would say. "It is a dead place. I wish to deal with something living. I must go and feed cattle. All my ancestors have been shepherds, and I also up to my forty-second year."

> Russian: — Церковь, — говорит, — то же кладбище, место мёртвое, а я — к живому делу хочу, скотинку пасти надобно мне, все мои деды пастухами были, и я тоже до сорока двух лет.

[¶15] Larion used to make fun of him. One day he said to him laughingly:

> Russian: Ларион смеялся над ним и однажды, смеясь, спросил:

[¶16] "In olden times there was a god of cattle who was called Voloss. Perhaps he was your great-greatgrandfather."

> Russian: — Был в древности Велес, скотий бог, — не пращур ли твой?

[¶17] Vlassi questioned him about Voloss; then he said:

> Russian: Заставил его Власий рассказать про Велеса подробно, а выслушав, говорит:

[¶18] "That's right. I have known that I was a god for a long time, only I am afraid of the priest. Wait a little, sexton; don't you tell it to him. When the right time comes I will tell him myself."

> Russian: — Так и есть! Я давно знаю, кто я таков, да боюсь попа! Ты погоди, дьячок, не говори ему! Придёт время — я сам скажу, да…

[¶19] It was impossible to get the idea out of his head. I knew that he was crazy, yet he worried me.

> Russian: На этом и остановился старик. И вот, хотя знаю я безумие его, а смущает он меня.

[¶20] "Take care," I said to him. "God will punish you."

> Russian: — Смотри, — говорю, — разразит тебя бог! А он шамкает:

[¶21] And he muttered: "I am a god myself."

> Russian: — Я сам — бог!

[¶22] Suddenly my foot caught on the carpet and I fell, and I interpreted it as an omen. From that day I began to love passionately all that pertained to the church. The ardor of my childish heart was so great that everything became sacred for me--not only the images and the gospels, but even the chandeliers and the censer, whose very coals became precious in my eyes. I used to touch these objects with joy and with a feeling of great respect. When I went up the steps of the altar my heart would cease beating, and I could have kissed the flagstones. I felt that I was under One who saw everything, directed my steps and surrounded me with a supernatural force; who warmed my heart with a dazzling and blinding light, and I saw only myself. At times I remained alone in the darkness of the temple, but it was light in my heart; for my God was there, and there was no place for childish troubles, nor for the sufferings which surrounded me--that is to say, the human life about me. The nearer one comes to God, the farther one is from man. But, of course, I did not understand that at that time.

> Russian: Да! И вдруг, запнувшись за подножие, едва не упал, а я понял это как знамение. Ревностно полюбил я церковное; со всем жаром сердца ребячьего окунулся в него, так, что всё священно стало для меня, не только иконы да книги, а и подсвечники и кадило, самые угли в нём — и те дороги! Ко всему прикасаюсь с трепетом, с жуткой радостью, в алтарь войду — сердце замирает, камни пола готов целовать. Чувствую себя в луче ока всевидящего, и направляет оно шаги мои, обнимая силою нездешнею, грея светом ярким, от которого глаза слепнут и не видит человек ничего кроме, как только себя. Стою, бывало, один во храме, тьма кругом, а на сердце — светло, ибо в нём — бог и нет места ни детским печалям, ни обидам моим и ничему, что вокруг, что есть жизнь человеческая. Близость к богу отводит далеко от людей, но в то время я, конечно, не мог этого понять.

[¶23] I began to read all the religious works which fell into my hands. Thus my heart became filled with the divine word. My soul drank avidly of its exquisite sweetness, and a fountain of grateful tears opened within me. Often I went to the church before the other faithful ones, and, kneeling before the image of the Trinity, I wept lightly and humbly, without thinking and without praying. I had nothing to ask of God and I worshiped Him with complete self-forgetfulness. I remembered Larion's words:

> Russian: Начал книги читать церковные — все, что были; читаю — и наполняется сердце моё звоном красоты божественного слова; жадно пьёт душа сладость его, и открылся в ней источник благодарных слёз. Бывало, приду в церковь раньше всех, встану на колени перед образом Троицы и лью слёзы, легко и покорно, без дум и без молитвы: нечего было просить мне у бога, бескорыстно поклонялся я ему. Помню Ларионовы слова:

[¶24] "When you pray with your lips you pray to the air and not to God. God thinks of the thoughts, not the words, like man."

> Russian: — Иже уста твоя моляся — воздуху молятся, а не богу; бог бо мыслям внимает, а не словам, яко человеки.

[¶25] I did not even have thoughts. I knelt and sang in silence a joyful song, happy in the thought that I was not alone in the world and that God was near me and guarded me. That was a happy time for me, like a calm and joyful holiday. I liked to remain alone in the church, when the noise and the whisperings were over. Then I lost myself in the stillness and rose up to the clouds, and from that height man and all that pertained to man became more and more invisible to me.

> Russian: А у меня даже и мыслей не было: просто стою на коленях и как бы молча радостную песнь пою, радуюсь же тому, что понимаю — не один я на свете, а под охраной божией и близко ему. Было это время хорошо для меня, время тихо-радостного праздника. Любил я один во храме быть, и чтобы ни шума, ни шелеста вокруг — тогда, в тишине, пропадал я, как бы возносился на облака, с высоты их все люди незаметны становились для меня и человеческое — невидимо.

[¶26] But Vlassi bothered me. He dragged his feet on the flagstones, he trembled like the shadows of a tree shaken by the wind, and he muttered with his toothless mouth:

> Russian: Но Власий мешал мне: шаркает ногами по плитам пола, дрожит, как тень дерева на ветре, и бормочет беззубым ртом:

[¶27] "I have nothing to do here. Is it my business? I am a god, the shepherd of all earthly cattle. To-morrow I am going away into the fields. Why have they exiled me here in these cold shadows? Is this my work?"

> Russian: — Не к чему мне тут быть, разве это моё дело! Сам я бог, пастырь всего скота земного, да! И уйду завтра в поле! На что загнали меня сюда, в холод, в темноту?. Моё ли дело?

[¶28] He troubled me with his blasphemies, for I imagined that his profanity sullied the purity of the temple and that God was angry at his being in His house.

> Russian: Тревожил он меня кощунством своим, — думалось мне — нарушает он чистоту храма, и богу обидно видеть его в доме своём.

[¶29] People began to notice my piety and my religious zeal. When the priest met me he grunted and blessed me in a special way, and I had to kiss his hand, which was always cold and covered with sweat. Although I envied his being initiated into the divine mysteries, I did not love him and was even afraid of him.

> Russian: О ту пору замечено было благочестие и рвение моё, так что поп стал при встрече как-то особенно носом сопеть и благословлял меня, а я должен был руку ему целовать — была она всегда холодная, в поту. Завидовал я его близости к тайнам божиим, но не любил и боялся.

[¶30] Titoff's little, dull eyes, like buttons, followed me with increasing vigilance. Every one treated me carefully, as if I were made of glass. More than once little Olga would ask me, in a low voice:

> Russian: А Титов всё зорче смотрел на меня маленькими, тусклыми, как пуговицы, глазками. Все они обращались со мной осторожно, словно я стеклянный был, а Ольгунька не раз тихонько спрашивала меня:

[¶31] "Will you be a saint?"

> Russian: — Ты святой?

[¶32] She was timid even when I was kind, when I told her religious stories. On winter nights I read aloud the Prologue and the Minea. Gusts of snow blew over the country, groaning and beating against the walls. In the room silence reigned and no one stirred. Titoff sat with head bowed, so that his face could not be seen. Nastasia, who was sleepy, sat with her eyes fixed on me. When the frost crackled she trembled and glanced about her, smiling gently. When she did not understand the meaning of a Slavic word she would ask me. Her sweet voice resounded for an instant, and then again there was quiet. Only the flying snow sang plaintively, wandering over the fields seeking repose.

> Russian: Робела она предо мною, даже когда я ласков с нею бывал и рассказывал ей жития или что другое, церковное. Зимою по вечерам я пролог или минею вслух читал. За окнами вьюга бесприютная по полю мечется, в стены стучит, стонет и воет, озябшая. В комнате тихо, все сидят, не шелохнутся; Титов голову низко опустит, не видать его лица, Настасья неподвижными глазами смотрит на меня, Ольгунька дремлет, ударит мороз — она вздрогнет, оглянется и тихонько улыбнётся мне. Иной раз, не поняв какое-нибудь слово церковное, переспросит она — прозвенит мягкий голосок её, и снова тихо, только вьюга крылатая жалобно поёт, ищет отдыха, по полю летая.

[¶33] The holy martyrs, who fought for the Lord and celebrated His greatness by their life and by their death, were especially dear to my soul. I was touched also by the merciful and pious men who sacrificed everything for love of their neighbors. But I did not understand those who left the world in the name of God and went away to live in a desert or in a cave. I felt that the devil was too powerful for the Anchorites and the Stylites, that he made them flee before him. Larion had denied the devil. Nevertheless, the life of the saints forced me to recognize him. And, besides, the fall of man would be incomprehensible if one did not admit the existence of the devil. Larion saw in God the one and omnipotent Creator, but then from where came evil? According to the life of the saints, the author of all evil is the devil. In this rôle I accepted him. God, then, was the creator of cherries, and the devil the creator of burrs; God the creator of nightingales and the devil the creator of owls. However, although I accepted the devil, I did not believe in him and was not afraid of him. He was useful to me in explaining the existence of evil; but at the same time he bothered me, for he lessened the majesty of God.

> Russian: Те святые мученики, кои боролись за господа, жизнью и смертью знаменуя силу его, — эти были всех ближе душе моей; милостивцы и блаженные, кои людям отдавали любовь свою, тоже трогали меня, те же, кто бога ради уходили от мира в пустыни и пещеры, столпники и отшельники, непонятны были мне: слишком силён был для них сатана. Ларион отвергал сатану, а надо было принять его, жития святых заставили — без сатаны непонятно падение человека. Ларион видел бога единым творцом мира, всесильным и непобедимым, — а откуда же тогда безобразное? По житиям святых выходило, что мастер всего безобразного и есть сатана. Я и принял его в такой должности: бог создает вишню, сатана — лопух, бог жаворонка, сатана — сову. Но вышло как-то так, что хоть я и признал сатану, а не поверил в него и не убоялся; служил он для меня объяснением бытия зла, но в то же время мешал мне, унижая величие божие.

[¶34] I forced myself not to think of this problem, but Titoff continually made me think of sin and of the power of the devil. When I read, he questioned me curtly, without raising his eyes.

> Russian: Старался я об этом не думать, но Титов постоянно наводил меня на мысли о грехе и силе дьявола. Читаю я, а он, вдруг и не показывая глаз, спрашивает:

[¶35] "Matvei, what does that last word mean?"

> Russian: — Матвей, что значит — камо?

[¶36] And I explained it.

> Russian: Отвечаю:

[¶37] Then after a second of silence, he would say:

> Russian: — Куда… Помолчав, он говорит:

[¶38] "Where can I hide before Thy countenance? Where can I flee before Thy wrath?"

> Russian: — Камо гряду от лица твоего и от гнева твоего камо бегу?

[¶39] His wife would sigh deeply and look at him, still more frightened, as if she expected something terrible. Olga blinked her blue eyes and suggested:

> Russian: Жена его глубоко вздохнёт и ещё более испуганно смотрит на меня, чего-то ожидая. И Ольга, мигая синими глазками, предлагает:

[¶40] "In the forest."

> Russian: — А — в лес?

[¶41] "Where can I flee before Thy wrath?" he repeated.

> Russian: — Гряду — значит иду? — спрашивает Титов. — Да.

[¶42] This time I remember he took his hands from his pockets and twirled his long mustache, and his eyebrows trembled. He hid his hands and said:

> Russian: Вынул он, помню, руки из карманов и стал крутить обеими свои длинные усы, а брови на лбу у него дрожат. Потом быстро спрятал руки и говорит:

[¶43] "It was King David who asked, 'Where can I flee?' Yes, he was a king and he was afraid. You see that the devil was stronger than he. He was anointed of God and the devil conquered him. 'Where can I flee?' To hell--that is certain. We lesser people, we have nothing to hope for if the kings themselves go there."

> Russian: — Это царь Давид спрашивал — камо бегу! Царь, а боялся! Видно, дьявол-то много сильнее его был. Помазанник божий, а сатана одолел… Камо гряду? К чёрту в лапы грядёшь — и спрашивать нечего! Вот оно как! Значит нам, холопам, нечего и вертеться, коли цари туда поспевают.

[¶44] He frequently returned to this subject. I did not always understand his words; nevertheless, they produced a disagreeable impression upon me.

> Russian: Ходил он по этой тропе часто, и хотя я речей его не понимал, неприятны они мне были всегда.

[¶45] People began to speak more and more about my piety. One day Titoff said to me:

> Russian: О благочестии моём всё больше говорили, и вот Титов начал внушать мне:

[¶46] "Pray zealously for my whole family, Matvei. I beg of you, pray for us. You will thus repay me for having gathered you to me and treated you like a son."

> Russian: — Молись усердно за меня и за всю мою семью, Матвей! Очень я тебя прошу — молись! Пусть это будет платой твоей за то, что приютил я тебя в тепле и в ласке.

[¶47] But what did that mean to me? My prayers were without object, like the song of a bird which he pours out to the sun. Nevertheless, I began to pray for him and for his family, and especially for little Olga, who had become a very pretty young girl, sweet and tender. I borrowed the words of the Psalms of David and all the other prayers which I knew. I liked to repeat the sing-song and cadenced phrases, but from the time when I said in praying for Titoff: "Lord, in Thy grace, have pity on Thy servant, Yegor," my heart closed. The spring of my prayers became dry, the serenity of my joys was disturbed. I was ashamed before God and could not continue. Lowering my eyes before the countenances of the holy saints I arose, overcome with a feeling of anger and embarrassment. It troubled me. Why should I feel like that? I tried to understand it, but could not, and I was sorry for the joy which had been destroyed on account of this man.

> Russian: А мне что? Молитва моя без содержания была, вроде птичьей песни солнцу, — стал я молиться за него и за жену, а больше всего за Ольгуньку, очень хорошая девочка росла, тихая, красивая, нежная. Обращался я к богу словами псалмов Давидовых, а также всеми другими молитвами, какие знал, и было приятно мне твердить про себя складные, певучие слова, но как только вспомню Титова, скажу: «Помилуй, господи, велиею милостию твоею раба твоего Георгия…» — и вдруг остынет сердце, и как бы иссякнет ручей молитвословия моего, замутится ясность радости, словно стыдно мне перед богом, — не могу больше! И, потупя глаза, чтобы не видеть лика на иконе, встаю на ноги, не то — огорчён, не то — сконфужен. Беспокоило это меня — почему так случается? Старался понять и не мог, а жалко было мне, когда исчезала радость моя, разбиваясь об этого человека.

## 4. Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/4/#p-N

[¶0] On holidays when I walked through the streets I was stared at with much curiosity. Some greeted me earnestly while others mocked, but all looked after me.

> Russian: Как заметили меня люди, то и я стал их замечать. Бывало, в праздник выйду на улицу — народ смотрит на меня любопытно, здороваются со мной иные степенно, а иной — со смешком, но все видят.

[¶1] "Here goes our prayer-book," was heard. "Say, Matvei, are you going to become a saint?"

> Russian: — Вот, — говорят, — молитвенник наш! — Гляди, Матвей, святым будешь, пожалуй?

[¶2] "Don't laugh at him, friends; he is not a priest and he does not believe in God for the sake of the money."

> Russian: — А вы не смейтесь, ребята, — он не поп, не за деньги в бога верует!

[¶3] "Have there not been peasants who became saints?"

> Russian: — Али мужиков во святых не было?

[¶4] "Oh, we have all kinds of men, but that does not help us much."

> Russian: — От нас — всякая душа, да нам пользы ни шиша!

[¶5] "Who said he is a peasant? He has got gentleman's blood in him--but that's a secret."

> Russian: — Разве он мужик? Он тайный баринок!..

[¶6] And thus they calked, and some praised and some jeered.

> Russian: И лестно говорят и обидно.

[¶7] As for myself, I was then in a peculiar state of mind. I wished to be at peace with all and wanted all to love me. However, try as I would to live up to it, their insults prevented me.

> Russian: Был у меня в то время особый строй души — хотелось мне со всеми тихо жить и чтобы ко мне тоже все ласковы были; старался я достигнуть этого, а насмешки мешали мне.

[¶8] Of all who persecuted me, Savelko Migun was the worst. He fell on his knees when he saw me and prostrated himself, declaiming aloud:

> Russian: Особенно донимал меня Мигун: увидит, бывало, встанет на колени, кланяется и причитает:

[¶9] "Your Holiness, I bow to the ground before you. Pray for Savelko, I beg of you. God may do the right thing by him then. Teach me how to please the Lord God. Must I stop stealing, or must I steal more and burn him a wax candle?"

> Russian: — Вашей святости — земной поклон! Помолитесь-ко за Савёлку, не будет ли ему от бога толку? Научите, как господу угодить — воровать мне погодить, али — как побольше стащу — поставить пудовую свещу?

[¶10] The crowds laughed at Savelko's jokes, but they made me feel queer and hurt me.

> Russian: Народ хохочет, а мне и странно и досадно слышать Савёлкины издёвки.

[¶11] He would continue:

> Russian: А он своё:

[¶12] "Oh, ye Orthodox, prostrate yourself before the Righteous One. He fleeces the peasants in his office and then reads the gospel in church. And God cannot hear how the peasants howl."

> Russian: — Православные, кланяйтесь праведнику! Он мужика в конторе обсчитает в церкви книгу зачитает, богу и не слышно, как мужик ревёт.

[¶13] I was sixteen and could easily have broken his face for his insults. But instead, I took to avoiding him. When he noticed this he gave me no leeway at all. He composed a song, which he sang in the streets on holidays, accompanying himself with his balalaika.

> Russian: Мне тогда лет шестнадцать было, и мог бы я ему рожу разбить за эти насмешки, но вместо этого стал избегать Мигуна, а он это заметил и пуще мне прохода не даёт. Песню сочинил; в праздники ходит по улице и поёт, наигрывая на балалайке: Баре девок обнимают,

[¶14] "Oh, the squires embrace the maidens, / And the maidens all grow big; / From these gentlemanly doings / Come out dirty cheats as children. / They are thrown upon the masters / Who refuse to feed them gratis; / And they put them in their office, / To the peasants' great misfortune."

> Russian: Девки брюхо наживают. Да от барских от затей Родят сукиных детей! Их подкидывают барам, Да — не кормят баре даром; И сажают их в конторе

[¶15] It was a long song and everybody was mentioned in it, but Titoff and I had the biggest share of all. It got to such a point that when I caught sight of Savelko with his little thin beard, his cap on his ear and his bald head, I trembled all over. I felt like springing on him and breaking him into bits.

> Russian: На мужицкое на горе! Длинная песня была, всем в ней доставалось, а Титову и мне — больше всех. Доводил меня Савёлка до того, что, как увижу я, бывало, его дрянную эту бородёнку, шапку на ухе и лысый лоб, — начинаю весь дрожать; так бы кинулся и поломал его на куски.

[¶16] Though I was young, I could hold myself in with a strong hand. When he walked behind me, jingling, I did not move a muscle to show that it was hard to bear. I walked slowly and made believe I did not hear.

> Russian: Но хоть и мал юноша был я тогда, а сердце умел держать крепко; он идёт за мной, тренькает, а я виду не показываю, что тяжело мне, шагаю не спеша и будто не слышу ничего.

[¶17] I began to pray more zealously, for I felt that I had no protection except prayers, which, however, were now filled with complaints and bitter words.

> Russian: Молиться ещё больше стал — чувствую, что, кроме молитвы, нечем мне оградить себя, но теперь явились в молитвах моих жалобы и горькие слова:

[¶18] "Wherefore, O Lord, am I to blame that my father and mother abandoned me and threw me like a kitten into the brush?"

> Russian: — За что, господи? Виноват ли я, что отец-мать мои отреклись от меня и, подобно котёнку, в кусты бросили младенца?

[¶19] I could find no other sin in me. I saw men and women placed on this earth without rhyme or reason; saw each one so accustomed to his business that the custom became law. How was I to know right off why and against whom this strange force is directed?

> Russian: А другой вины не видел за собой — люди в жизни смешанно стоят, каждый к делу своему привык, привычку возвёл в закон, — где же сразу понять, против кого чужая сила направляет тебя?

[¶20] However, I began to think things over, and I grew more and more troubled as things became insufferable to me.

> Russian: Ну, а всё-таки начал я присматриваться, ибо всё более беспокойно и нестерпимо становилось мне.

[¶21] Our landlord, Constantine Nicolaievitch Loseff, was rich and owned much land, and he hardly ever came to our estate, which was considered unlucky by the family. Somebody had strangled the landlord's mother, his father had fallen from a horse and been killed, and his wife had run away from him here.

> Russian: Барин наш, Константин Николаевич Лосев, богат был и много земель имел; в нашу экономию он редко наезжал: считалась она несчастливой в их семействе, в ней баринову мать кто-то задушил, дед его с коня упал, разбился, и жена сбежала.

[¶22] I only saw the landlord twice. He was a stout man, tall, wore spectacles and had an officer's cape and cap, lined with red. They said he held a high position under the Czar and that he was very learned and wrote books. The two times he was on the estate he swore at Titoff very thoroughly and even shook his fist in his face.

> Russian: Дважды видел я барина: человек высокий, полный, в золотых очках, в поддёвке и картузе с красным околышком; говорили, что он важный царю слуга и весьма учёный — книги пишет. Титова однако он два раза матерно изругал и кулак к носу подносил ему.

[¶23] Titoff was the one absolute power on the estate of Sokolie. There was not much land, and only so much grain was sown as was necessary for the household. The rest of the land was rented to the peasants. Later there came an order that no more land should be rented and that flax should be sown on the whole estate. A factory was being opened nearby.

> Russian: В Сокольей экономии Титов был — вся власть и сила. Имение — невелико, хлеба сеяли сколько требовалось для хозяйства, а остальная земля мужикам в аренду шла; потом было приказано аренду сокращать и сеять лён, — неподалёку фабрика открылась.

[¶24] In addition to myself, there sat in a corner of the office Ivan Makarovitch Judin. His soul was half dead and he was always drunk. He had been a telegraph operator, but he had lost his position on account of his drunkenness. He took care of the books, wrote the letters, made the contracts with the peasants, and was remarkably silent. When he was spoken to, he only nodded his head and coughed a little. At most he answered, "All right." He was short and thin, but his face was round and puffy, and his eyes could hardly be seen. He was entirely bald and he walked on his tip-toes, silently and unsteadily, as the blind. On the Feast of the Virgin of Kazin, the peasants made Judin so drunk with vodka that he died.

> Russian: Кроме меня, в уголке конторы сидел Иван Макарович Юдин, человечек немой души и всегда пьяненький. Телеграфистом он был, да за пьянство прогнали его. Вёл он все книги, писал письма, договоры с мужиками и молчал так много, что даже удивительно было; говорят ему, а он только головой кивает, хихикает тихонько, иной раз скажет: — Так. И тут — весь. Маленький он был, худой, а лицо круглое, отёчное, глаз почти не видно, голова лысая, а ходил на цыпочках, без шуму и неверно, точно слепой. В день Казанской опоили мужики Юдина вином, а как умер он, — остался я в конторе один для всего: положил мне Титов жалованья сорок рублей в год, а Ольгу заставил помогать.

[¶25] I was alone now in the office, did all the work, and received a salary from Titoff of forty rubles a year. He gave me Olga as an assistant.

[¶26] I had noticed for a long time that the peasants walked around the office as wolves around a trap. They see the trap, but they are hungry, and the bait tempts them, so they begin to eat.

> Russian: И раньше видел я, что мужики ходят около конторы, как волки над капканом: им капкан видно — да есть охота, а приманка зовёт, ну, они и попадаются.

[¶27] When I was alone in the office and became acquainted with all the books and plans, I realized, even with my poor understanding, that our whole arrangement was nothing more than theft. The peasants were head over ears in debt and worked, not for themselves, but for Titoff. I cannot say that I was either very much surprised or ashamed at this discovery. And even if I did understand now why Savelko swore at me and insulted me, still I did not think it was right of him. Was it then I who had originated this stealing?

> Russian: Когда же остался я один в конторе, раскрылись предо мною все книги, планы, то, конечно, и при малом разуме моём я сразу увидал, что всё в нашей экономии — ясный грабёж, мужики кругом обложены, все в долгу и работают не на себя, а на Титова. Сказать, что удивился я или стыдно стало мне, — не могу. И хоть понял, за что Савёлка лается, но не счёл его правым, — ведь не я грабёж выдумал!

[¶28] I saw that Titoff was not quite straight even with the landlord, and that he stuffed his pockets as much as he dared.

> Russian: Вижу, что и Титов не чист перед хозяином — набивает он карман себе как можно туго.

[¶29] I became bolder toward him, for I realized that in some way I was necessary to him. And now I understood why. I had to hide him, the thief, from the Lord God. He now called me his "dear son," and his wife did so too. They dressed me well, for which, of course, I was grateful.

> Russian: Держал я себя перед ним и раньше смело, понимая, что нужен ему для чего-то, а теперь подумал: для того и нужен, чтобы перед богом его, вора, прикрывать. Милым сыном в то время называл он меня и жена его тоже; одевали хорошо, я им, конечно, спасибо говорю, а душа не лежит к ним, и сердцу от ласки их нисколько не тепло.

[¶30] But my heart did not go out toward them, and my soul was not warmed by their goodness. I became more and more friendly with Olga, however. I liked her wistful smile, her low voice and her love of flowers.

> Russian: А с Ольгой всё крепче дружился: нравилась мне тихая улыбка её, ласковый голос и любовь к цветам.

[¶31] Titoff and his wife walked before God with sunken heads, like a team of horses, and behind their timid glances seemed to be continually hiding something which must have been even greater than theft.

> Russian: Титов с женой ходили перед богом спустя головы, как стреноженные лошади, и будто прятали в покорной робости своей некий грех, тяжелейший воровства.

[¶32] I did not like Titoff's hands. He always hid them in a manner which made me suspicious. Perhaps those hands had strangled some one; perhaps there was blood on them. They kept asking me, he as well as she:

> Russian: Руки Титова не нравились мне — он всё прятал их и этим наводил на мысли нехорошие — может, его руки человека задушили, может, в крови они? И всегда — и он и она — просят меня:

[¶33] "Pray for our sins, Motia."

> Russian: — Молись за нас грешных, Мотя!

[¶34] One day I could stand it no longer. I asked them:

> Russian: Однажды я, не стерпев, сказал:

[¶35] "Are you then more sinful than others?"

> Russian: — Али вы сильно грешнее других?

[¶36] Nastasia sighed and went away, and he turned on his heel and did not answer.

> Russian: Настасья вздохнула и ушла, а сам отвернулся в сторону, не ответив мне.

[¶37] In the house he was thoughtful and spoke very little, and then only on business. He never swore at the peasants, but he was always haughty with them, which was worse than swearing. He never conceded a point and stood his ground as firmly as if he were sunk to the waist in the earth.

> Russian: Дома он всегда задумчив, говорит с женой и дочерью мало и только о делах. С мужиками никогда не ругался, но был высокомерен — это хуже матерщины выходило у него. Никогда ни в чём не уступал он им: как скажет, так и стоит, словно по пояс в землю ушёл.

[¶38] "One should give in to them," I said to him once.

> Russian: — Уступить бы им! — сказал я ему однажды.

[¶39] "Never," he answered. "Not an iota must you give in, or you are lost."

> Russian: Ответил он: — Никогда ни вершка не уступай людям, иначе — пропадёшь!

[¶40] Another time he ordered me to count false, and I said to him:

> Russian: Другой раз, — заставлял он меня неверно считать, — я ему говорю:

[¶41] "You can't do that."

> Russian: — Так нельзя!

[¶42] "Why not?"

> Russian: — Отчего?

[¶43] "It is a sin."

> Russian: — Грех.

[¶44] "It is not you who are forcing me to sin, but I you. Write as I tell you. No one will ask any account of you, you are only my hand. Your piety will not suffer by it; have no fear. For ten rubles a month neither I nor anybody else can live honorably. Do you understand that?"

> Russian: — Не ты меня заставляешь грешить, а я тебя. Пиши, как велю, с тебя не спросится, ты — только рука моя! Праведность свою не нарушишь этим, не бойся! А на десять рублей в месяц ни я, ни кто не уловчится правильно жить. Это — пойми!

[¶45] "Oh, you scoundrel!" I said to myself. But aloud I said to him: "That is quite enough. Things must end right here. If you don't stop this swindling I will tell the village all about your deals."

> Russian: «Ах ты, — думаю, — дрянцо с пыльцой!» — Довольно! — говорю. — Всё это надо прекратить. А ежели вы не перестанете баловаться, то я каждый раз буду обличать дела ваши на селе.

[¶46] He pulled his mustache up to his nose, lifted his shoulders to his ears, showed his teeth and stared at me with his round, bulging eyes. We measured each other.

> Russian: Поднял он усы к носу, оскалил зубы и вытаращил круглые глаза свои. Меряем друг друга, кто выше.

[¶47] "You will do that, really?" he said to me in a low voice.

> Russian: Тихо спрашивает он: — Верно?

[¶48] "Yes."

> Russian: — Верно!

[¶49] Titoff burst out laughing, and it sounded as if some one had thrown silver pieces on the ground.

> Russian: Засмеялся Титов, словно горсть двугривенных на пол швырнул, и говорит:

[¶50] "All right, my holy one, that is all that I needed. From now on we will manage this affair differently. We won't bother any more with kopecks. We will deal with rubles. If the thief's dress is too tight, he becomes honest."

> Russian: — Ладно, праведник! Оно, пожалуй, так и надо мне — надоело уж около рублей копейки ловить. Стало ворам тесно — зажили честно!

[¶51] He went out, slamming the door so that the panes in the windows rattled.

> Russian: И ушёл, хлопнув дверью, так что даже стёкла в окнах заныли.

[¶52] It seemed to me that Titoff was a little more cross after that. Still I was not quite sure of it. But he left me in, peace from then on.

> Russian: Показалось мне, как будто сократился Титов с того дня, ко мне перестал приставать.

[¶53] He was a terrible miser, and though he did not deny himself anything, nevertheless he knew how to value a penny. He ate well and was very fond of women, and as he had the power in his hands, there was not a woman in the village who dared to refuse him. He let the young girls alone, and only went to the married women. He made my blood hot once or twice.

> Russian: Был он большой скопидом, и хотя ни в чём себе не отказывал, но цену копейке знал. В пище сластолюбив и до женщин удивительно жаден, — власть у него большая, отказать ему бабы не смеют, а он и пользуется; девиц не трогал, видимо — боялся, а женщины — наверное, каждая хоть раз, да была наложницей его. И меня к этому не раз поджигал:

[¶54] "What is the matter, Matvei?" he asked. "Are you timid? To take a woman is like giving charity. In the country every woman yearns for love. But the men are weak and worn out, and what can the women expect from them? You are a strong, handsome young fellow; why not make love to the women? You would get some pleasure out of it yourself."

> Russian: — Чего ты, — говорит, — Матвей, стесняешься? Женщину поять — как милостыню подать! Здесь каждой бабе ласки хочется, а мужья — люди слабые, усталые, что от них возьмёшь? Ты же парень сильный, красивый, — что тебе стоит бабу приласкать? Да и сам удовольствие получишь…

[¶55] He followed every villainy, the low rascal. Once he asked me:

> Russian: Он ко всякой подлости сбоку заходил, низкий человек. Однажды спрашивает меня:

[¶56] "Do you think, Matvei, that a pious man is of much value in the eyes of God?"

> Russian: — Ты как, Матвей, думаешь — силён праведник у господа?

[¶57] I did not like such questions. "I don't know," I answered.

> Russian: Не любил я вопросы его. — Не знаю, — говорю. Подумал он — и снова:

[¶58] He remained doubtful for a minute and then he said:

[¶59] "God led Lot out of Sodom and saved Noah; but thousands perished by fire and water. Still it says, 'Thou shalt not kill.' Often it seems to me that these thousands perished because among them there were a few pious and virtuous people. God saw that despite the stringent laws which He gave, there were several who could lead a righteous life. If there had been no pious men in Sodom, God would have seen that it was impossible to observe His commandments and He might have lightened them without putting to death thousands of people. They call Him the All-merciful One. But where is His mercy?"

> Russian: — Вот, вывел бог Лота из Содома и Ноя спас, а тысячи погибли от огня и воды. Однако сказано — не убий? Иногда мне мерещится — оттого и погибли тысячи людей, что были между ними праведники. Видел бог, что и при столь строгих законах его удаётся некоторым праведная жизнь. А если бы ни одного праведника не было в Содоме — видел бы господь, что, значит, никому невозможно соблюдать законы его, и, может, смягчил бы законы, не губя множество людей. Говорится про него: многомилостив, — а где же это видно?

[¶60] I did not understand then that this man was only seeking license to sin. Nevertheless, the words angered me.

> Russian: Не понимал я в ту пору, что человек этот ищет свободы греха, но раздражали меня слова его.

[¶61] "You are blaspheming," I said. "You are afraid of God, but you don't love Him."

> Russian: — Кощунствуете вы! — говорю. — Боитесь бога, а не любите его!

[¶62] He drew his hands out of his pockets, threw them behind his back, and his face turned gray. It was plain that he was in great wrath.

> Russian: Выхватил он руки из карманов, бросил их за спину, посерел, видно, что озлобился. — Так или нет — не знаю! — отвечает.

[¶63] "Whether it is so or not, I don't know," he answered, "but it seems to me that you pious ones use God as a ruler by which you mark off the sins of others. Without such as you, God would have a hard time measuring sins."

> Russian: — Только думается мне, что служите вы, богомолы, богу вашему для меры чужих грехов. Не будь вас смешался бы господь в оценке греха!

[¶64] He took no notice of me for a long time after that. But an insufferable hatred rose in my soul against this man. I avoided him even more than I did Savelko. If at night I mentioned his name in my prayers, an ungovernable anger possessed me. It was at this time that I said my first spontaneous prayer:

> Russian: Долго после того не замечал он меня, а в душе моей начала расти нестерпимая вражда к нему, — хуже Мигуна стал он для меня. В ночь на молитве помянул я имя его — вспыхнула душа моя гневом и, может быть, в тот час сказал я первую человеческую молитву мою:

[¶65] "I do not wish to seek grace for a thief, O Lord. I ask that he be punished. May he not rob the poor without being punished."

> Russian: — Не хочу, господи, милости твоей для вора: кары прошу ему! Да не обкрадывает он нищие безнаказанно!

[¶66] And I prayed to God so ardently that Titoff be punished that I grew frightened at the terrible fate that awaited him.

> Russian: И так горячо говорил я против Титова, что даже страшно стало мне за судьбу его.

[¶67] Soon after this I bad another encounter with Migun. He came to the office for lime-bast, when I happened to be alone. I asked him:

> Russian: А вскоре после того столкнулся я с Мигуном — пришёл он в контору лыка просить, а я один был в ней. Спрашиваю:

[¶68] "Why do you always make fun of me, Savel?"

> Russian: — Ты, Савёл, за что издеваешься надо мною?

[¶69] He showed his teeth and stared at me with his piercing eyes.

> Russian: Он показывает зубы свои, воткнув мне в лицо острые глаза.

[¶70] "I haven't much business here," he said. "I only came for lime-bast."

> Russian: — Моё, — говорит, — дело невелико, пришёл просить лыка!

[¶71] My legs trembled beneath me and my hands clenched of themselves. I clutched his throat and shook him lightly.

> Russian: Ноги у меня дрожат и пальцы сами собой в кулак сжимаются; взявши за горло, встряхнул я его немножко.

[¶72] "What have I done?"

> Russian: — В чём я виноват?

[¶73] He was not frightened, nor was he angry. He simply took my hand and pushed it from his throat as if it were he, not I, who was the stronger. "When you are choking some one, he cannot speak well," he said. "Let me alone," he continued; "I have received beatings enough, and I don't need yours. Besides, you mustn't strike any one. It is against the commandments."

> Russian: Он не испугался, не обиделся, а просто взял мою руку и отвёл её от шеи своей, как будто не я его, а он меня сильнее. — Когда, — говорит, — человека душат, ему неловко говорить. Ты меня не тронь, я уже всякие побои видал — твои для меня лишни. И драться тебе не надо, этак ты все заповеди опрокинешь.

[¶74] He spoke quietly and mockingly, in a light tone. I shouted:

> Russian: Говорит он спокойно, шутя, легко. Я кричу ему:

[¶75] "What do you want here?"

> Russian: — Что тебе надо?

[¶76] "Some lime-bast."

> Russian: — Лыка.

[¶77] I saw that I could make no headway with him by words, and my anger was already gone. I now only felt hurt and cold.

> Russian: Вижу — на словах мне его не одолеть, да и злость моя прошла, только обидно мне пред ним.

[¶78] "You are all beasts," I said. "Can you make fun of a man because his parents abandoned him?"

> Russian: — Зверьё, — говорю, — все вы! Разве можно над человеком смеяться за то, что его отец-мать бросили?

[¶79] He threw his words at me as if they were little stones:

> Russian: А он в меня прибаутками, словно камнями, лукает:

[¶80] "Don't be a hypocrite. We know you by your actions. You eat stolen bread and others suffer want."

> Russian: — Не притворяйся нищим, мы правду сыщем: ты ешь крадён хлеб не потому, что слеп.

[¶81] "You lie!" I said. "I work for my bread."

> Russian: — Врёшь, — мол, — я за свой кусок тружусь…

[¶82] "Without work you can't even steal a chicken. That is an old story."

> Russian: — Без труда и курицу не украдёшь, это известно! Смотрит на меня с бесовой усмешкой в глазах и говорит жалостливо:

[¶83] He looked at me with a devilish smile in his eyes and said pityingly:

[¶84] "Oh, Matvei, what a good child you used to be. And now you have become learned, despite God, and like all thieves in our country, you found a religion based on God's truth that all men have not equally long fingers."

> Russian: — Эх, Матвей, хорош ты был дитя! А стал книгочей, богоед и, как все земли нашей воры, строишь божий закон на той беде, что не всем руки даны одной длины.

[¶85] I threw him out of the office. I did not want to understand his play on words, for I considered myself a true servant of God and valued my own opinion more than any one else's.

> Russian: Вытолкал я его вон из конторы. Прибаутки его не хотел я понять, потому что, считая себя верным слугой бога, и мысли свои считал вернейшими мыслей других людей, Становилось мне одиноко и тоскливо, чувствую — слабеет душа моя.

[¶86] I felt strange and fearful, as if the strength of my soul was vanishing. I had not sunk so low as to whine before God against man, for I was no Pharisee for all that I was a fool. I knelt before the holy Virgin of Abalatzk and looked up at her countenance and at her hands, which were uplifted to heaven. The little fire in the holy lamp flickered and a faint shadow spread over the ikon. The same shadow fell on my heart and something strange and invisible and oppressive rose up betwixt God and myself. I lost all joy in prayer, and I became wretched and even Olga was no longer a comfort to me.

> Russian: Жаловаться на людей — не мог, не допускал себя до этого, то ли от гордости, то ли потому, что хоть и был я глуп человек, а фарисеем — не был. Встану на колени перед знамением Абалацкой богородицы, гляжу на лик её и на ручки, к небесам подъятые, — огонёк в лампаде моей мелькает, тихая тень гладит икону, а на сердце мне эта тень холодом ложится, и встаёт между мною и богом нечто невидимое, неощутимое, угнетая меня. Потерял я радость молитвы, опечалился и даже с Ольгой неладен стал.

[¶87] But she looked at me all the more kindly. I was eighteen at this time, a well developed youth, with red curly hair and a pale face. I wanted to come nearer her, yet was embarrassed, for I was innocent before women then. The women in the village laughed at me for it, and it even seemed to me at times that Olga herself smiled at me in a queer way. More than once the enticing thought came to me: "There, that's my wife."

> Russian: А она смотрит на меня всё ласковее: мне в то время восемнадцать лет минуло, парень видный и кудрявый такой. И хотел я и неловко мне было ближе к ней подойти, я тогда ещё невинен перед женщиной жил; бабы на селе смеялись за это надо мной; иногда мне казалось, что и Ольга нехорошо улыбается. Не раз уже сладко думал про неё: «Вот — жена мне!»

[¶88] Day in, day out, I sat with her in the office in silence. When she asked me some questions about the business I answered, and in that lay our whole conversation.

> Russian: Сидел я с нею в конторе молча целые дни, спросит она меня что-нибудь по делу, отвечу ей — тут и вся наша беседа.

[¶89] She was slender and white, like a young birch, and her eyes were blue and thoughtful. To me she seemed pretty and tender in her quiet, mysterious wistfulness.

> Russian: Тонкая она, белая, глаза синие, задумчивые, но была она красива и легка в тихой и неведомой мне печали своей.

[¶90] Once she asked me:

> Russian: И однажды спросила она:

[¶91] "What makes you so sad, Matvei?"

> Russian: — Что ты, Матвей, стал угрюмый?

[¶92] I had never spoken about myself with any one before, nor had ever wished to. But here suddenly my heart opened and I poured out all my misery to her. I told her of the shame of my birth, of the abuse that I suffered for it, and of the loneliness and wretchedness of my soul, and of her father. I told her everything. I did not do it to complain. It was only to unburden myself of my inmost thoughts, of which I had amassed quite a quantity--all worthless, I suppose.

> Russian: Никогда я про себя ни с кем не говорил и не думал, хотел говорить, а тут вдруг открылось сердце — и всё пред нею, все занозы мои повыдергал. Про стыд мой за родителей и насмешки надо мной, про одиночество и обеднение души, и про отца её — всё! Не то, чтобы жаловался я, а просто вывел думы изнутри наружу; много их было накоплено, и все — дрянь. Обидно мне, что дрянь.

[¶93] "I had better enter a monastery," I ended.

> Russian: — Лучше в монастырь идти! — говорю. Затуманилась она, опустила голову и ничем не ответила мне.

[¶94] She became depressed, hung her head and did not answer. I was pleased at her distress, but her silence hurt me. Three days later she said to me softly:

> Russian: Была мне приятна печаль её, а молчание — опечалило меня. Но дня через три — тихонько говорит она мне:

[¶95] "It is wrong to watch people so much. Each one lives for himself. To be sure, now you are alone, but when you will have your own family, you will need no one and you will live like the rest, for yourself, in your own house and home. As for my father, don't judge him. I see that no one loves him, but I can't see wherein he is worse than the rest. Where does one see love anyway?"

> Russian: — Напрасно ты на людей столько внимания обращаешь; каждый живёт сам собой — видишь? Конечно, теперь ты один на земле, а когда заведёшь семью себе, и никого тебе не нужно, будешь жить, как все, за своей стеной. А папашу моего не осуждай; все его не любят, вижу я, но чем он хуже других не знаю! Где любовь видно?

[¶96] Her words consoled me. I always did everything impetuously, and so here, too, I burst forth:

> Russian: Утешают меня её слова. Я всегда всё сразу делаю — так и тут поступил:

[¶97] "Would you marry me?"

> Russian: — Ты бы, — говорю, — пошла замуж за меня?

[¶98] She turned and whispered:

> Russian: Отвернулась она, шепчет:

[¶99] "Yes."

> Russian: — Пошла бы… Кончено. На другой день я сказал Титову: так и так, мол.

## 5. Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/5/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/5/#p-N

[¶0] He smiled, stroked his mustache and began again to torture me.

> Russian: Усмехнулся он, усы расправил и начал душу мне скрести.

[¶1] "You want to become my son. The way is open for you, Matvei; it is the will of God and I make no objections. You're a serious, modest, healthy young man. You pray for us, and in every way you are a treasure. I say that without flattery. But in order to have enough to live on, one must understand business, and your leanings that way are very weak. That's the first thing. The second, you will be called to military service in two years and you will have to go. Should you have some money saved up by then, say some five hundred rubles, you might buy yourself off. I could manage that for you. But without money you will have to go and Olga will remain here, neither wife nor widow."

> Russian: — В сыновья ко мне — прямой путь для тебя, Матвей: надо думать, это богом указано, я не спорю! Парень ты серьёзный, скромен и здоров, богомолец за нас, и по всем статьям — клад, без лести скажу! Но, чтобы сытно жить, надо уметь дела делать, а наклон к деловитости слаб у тебя. Это — одно. Другое — через два года в солдаты тебя позовут, и должен ты идти. Будь у тебя деньжонки накоплены, рублей пятьсот, можно бы откупиться от солдатчины, уж я бы это устроил… А без денег — уйдёшь ты, тогда останется Ольга ни замужней, ни вдовой…

[¶2] He struck me in the heart with these dull words. His mustache trembled and a green fire burned in his eyes. I pictured military life to myself. It was terrible and antipathetic to me. What kind of a soldier would I make? The very fact that I would have to live with others in the barracks was enough, and then the drinking and the swearing and the brawls! Everything about the service seemed inhuman to me. Titoff's words crushed me.

> Russian: Пилит он мне сердце тупыми словами своими, усы у него дрожат и в глазах зелёный огонёк играет. Встаёт предо мною солдатство, страшно и противно душе — какой я солдат? Уже одно то, что в казарме надо жить всегда с людьми, — не для меня. А пьянство, матерщина, зуботычины? В этой службе всё против человека, знал я. Придавили меня речи Титова.

[¶3] "That means," I said to him, "that I become a monk."

> Russian: — Значит, — говорю, — в монахи уйду!..

[¶4] Titoff laughed.

> Russian: — Теперь — опоздал! — смеется Титов.

[¶5] "It is too late. They don't make you a monk right away, and novices are recruited as well as laymen. No, Matvei, there is no way to bribe fate but with money."

> Russian: — Сразу — не постригут, а послушника — возьмут в солдаты. Нет, Матвей, кроме денег, ничем судьбу не подкупишь!

[¶6] "Then give me the money," I said to him; "you have enough."

> Russian: Тогда я говорю ему: — Дайте вы денег, ведь у вас много!

[¶7] "Aha," he said, "what a lucky thought of yours! Only, how would I fare by it? Perhaps I earned my money by heavy sins; perhaps I even sold my soul to the devil for it? While I wallow in sin you lead a righteous life. And you want to continue it at the expense of my sinning. It is easy for a righteous one to attain heaven if a sinner carry him in on his back. However, I refuse to be your horse. Better do your own sinning. God will forgive you, for you have already merited it."

> Russian: — Ага! — говорит. — Это ты просто придумал. Только хорошо ли для меня этак-то? Сообрази: я мои деньги, может быть, большим грехом купил, может, я за них душу чёрту продал. Пока я в грехах пачкался, — ты праведно жил, да и теперь того же хочешь, за счёт моих грехов? Легко праведному в рай попасть, коли грешник его на своём хребте везёт, — только я не согласен конём тебе служить! Уж ты лучше сам погреши, тебе бог простит, — чай, ты вперёд у него заслужил!

[¶8] I looked at Titoff and he seemed to have suddenly grown yards taller than I, and I was crawling somewhere at his feet. I understood that he was making fun of me, and I stopped the discussion.

> Russian: Смотрю — вид у Титова такой, словно он вдруг на сажень выше меня вырос, и я где-то у ног его ползу. Понял я, что издевается он надо мной, кончил разговор, а вечером передал Ольге речи её отца.

[¶9] In the evening I told Olga what her father said. Tears shone in the girl's eyes, and a little blue vein beat; near her ear. Its sad beating found an echo in my heart. Olga said, smiling: "So things aren't going as we want them to?"

> Russian: Заблестели слёзы на глазах у девушки, а около уха у неё задрожала какая-то малая синенькая жилка, и трепет этот жалостный откликнулся в сердце у меня. Говорит Ольга, улыбаясь:

[¶10] "Oh, yes, they will go," I said.

> Russian: — Вот и не выйдет, как мы хотим… — Нет, — мол, — выйдет!

[¶11] I said these words thoughtlessly, but with them I gave my word of honor to her and to myself, and I could not break it.

> Russian: Сказал, не думая, но как бы слово этим дал и ей и себе, — слово, отступить от которого нельзя.

[¶12] That day an unclean life began for me. It was a dark, drunken period, and my soul flew hither and thither like a pigeon in a cloud of smoke. I was sorry about Olga and I wanted her for my wife, for I loved her. But above all I saw that Titoff was more powerful than I, and stronger-willed; and it was insufferable to my pride. I had despised his villainous ways and his wretched heart, when suddenly I discovered that something strong lived in him, which looked down on me and overpowered me.

> Russian: С того дня нечисто зажил я; началась для меня какая-то тёмная и пьяная полоса, заметался парень, как голубь на пожаре в туче дымной. И Ольгу мне жалко, и хочется её женой иметь, люблю девушку, а главное — вижу, что Титов в чём-то крепче и устойчивей меня, а это несносно для гордости моей. Презирал я воровские дела и всю тёмную душу его, а вдруг открылось, что живёт в этой душе некая сила и — властно смотрит она на меня!

[¶13] It became known in the village that I had proposed and had been refused. The girls tittered, the women stared at me, and Savelko made new jokes. All this enraged me and my soul became dark within.

> Russian: На селе стало известно, что я сватался и отказано мне; девки усмехаются, бабы галдят, Савёлка шутки шутит, и всё это поднимает меня на дыбы, замутило душу до полной тьмы.

[¶14] When I prayed I felt as if Titoff were behind me, breathing on the nape of my neck, and I prayed incoherently and irreverently. My joy in God left me and I thought only of my own affairs. What will become of me?

> Russian: Встану я молиться, а Титов словно сзади стоит и в затылок мне дышит, оттого молюсь я несуразно, кощунственно, не о господе радуюсь, а думаю о делах своих — как мне быть?

[¶15] "Help me, O Lord," I prayed. "Teach me not to wander from Thy path and not to lose my soul in sin. Thou art strong and merciful. Deliver Thy servant from evil and strengthen him against temptation, that he may not succumb to the wiles of his enemies nor grow to doubt the strength of Thy love for Thy servant."

> Russian: — Помоги, — говорю, — господи, и научи мя, да не потеряю путей твоих и да не угрязнет душа моя во грехе! Силён ты и многомилостив, сохрани же раба твоего ото зла и одари крепостью в борьбе с искушением, да не буду попран хитростию врага и да не усумнюсь в силе любви твоей к рабу твоему!

[¶16] Thus I brought God down from the height of His indescribable beauty and made Him do service as a help in my petty affairs, and having lowered God, I myself sunk low.

> Russian: Так низвёл я господа с высоты неизречённых красот его на должность защитника малых делишек моих, а бога унизив, и сам опустился до ничтожества.

[¶17] Olga in her sorrow shrunk from day to day, like a burning wax candle. I tried to imagine her living with some one else, but could not place any one beside her except myself. By the strength of his love, man creates another in his image, and so I thought that the girl understood my soul, read my thoughts and was as indispensable to me as I to myself. Her mother became even more depressed than before. She looked at me with tears in her eyes and sighed. But Titoff hid his ugly hands, walked up and down the room and circled silently around me like a raven over a dying dog, who is about to pick out his eyes the moment death came.

> Russian: Ольга же день ото дня тает в печали, как восковая свеча. Думаю, как она будет жить с другим человеком, и не могу поставить рядом с ней никого, кроме себя. Силою любви своей человек создаёт подобного себе, и потому думал я, что девушка понимает душу мою, видит мысли мои и нужна мне, как я сам себе. Мать её стала ещё больше унылой, смотрит на меня со слезами, молчит и вздыхает, а Титов прячет скверные руки свои и тоже молча ходит вокруг меня; вьётся, как ворон над собакой издыхающей, чтоб в минуту смерти вырвать ей глаза.

[¶18] A month passed and I was at the same point where I left off. I felt as if I were on the edge of a steep ravine which I did not know how to cross. I was disgusted and heavy-hearted. Once Titoff walked up to me in the office and said in a whisper:

> Russian: С месяц времени прошло, а я всё на том же месте стою, будто дошёл до крутого оврага и не знаю, где перейти. Тяжело было. Однажды приходит Титов в контору и говорит мне негромко:

[¶19] "You have an opportunity now. Take it if you want to be a man."

> Russian: — Вот, Матвей, на твоё счастье явился случай — хватай его, коли хочешь человеком быть!

[¶20] The opportunity was of such a nature that if it succeeded the peasants would lose much, the estate profit a bit and Titoff make about two hundred rubles. He explained it and asked:

> Russian: Случай был такой, что мужики должны были много проиграть, экономия кое-что выиграла бы, а Титову могло попасть рублей около двухсот. Рассказал мне и спрашивает:

[¶21] "Well, you don't dare?"

> Russian: — Что, не осмелишься?

[¶22] Had he asked it in some other way, I might not have fallen into his clutches, but his words frenzied me.

> Russian: Спроси иначе, — может, я и не пошёл бы в руки к нему, а от этих слов взорвало меня.

[¶23] "Not dare to steal? You don't need daring for that, but just meanness. All right, let's steal."

> Russian: — Воровать не осмелюсь? — говорю. — Тут смелости не нужно, только подлость одна. Давайте, будем воровать!

[¶24] Here he laughed, the scoundrel, and asked:

> Russian: Усмехается он, мерзавец, спрашивает:

[¶25] "What about the sin?"

> Russian: — А грех?

[¶26] "I'll take care of my own sins," I answered.

> Russian: — А грехи мои — я сам сочту. — Ну и ладно! — говорит.

[¶27] "Good," he said, "and know that from now on each day brings you nearer the wedding."

> Russian: — Теперь — знай: что ни день, то к свадьбе ближе!

[¶28] He enticed me, fool that I was, like a wolf with a lamb in a trap.

> Russian: Словно волка на козлёнка, ловил он меня, дурака, в капкан.

[¶29] And so it commenced. I wasn't stupid in business, and I had always had enough audacity in me. We began to rob the peasants as if we were playing a match. I followed each move he made with a bolder one. We said not a word, only looked at each other. There was mockery in his eyes and wrath burned in mine. He was the victor, and since I lost all to him, I did not want to be outdone in wickedness by him. I falsified the weights in measuring flax, I did not mark the fines when the peasants' cattle strayed on the landlord's pastures, and I cheated the peasants out of every kopeck I could. But I did not count the money nor gather in the rubles myself. I let everything go to Titoff, which, of course, did not make things easier either for me or the peasants.

> Russian: И — началось. В делах я был не глуп, а дерзость всегда большую имел. Начали мы с ним грабить народ, словно в шашки играем, — он сделает ход, а я — ещё злее. Оба молчим, только поглядываем друг на друга, он — со смешком зелёным в глазах, я — со злостью. Одолел меня этот человек, но, и проигравши ему всё, даже в поганом деле не мог я ему уступить. Лён принимая, стал обвешивать, штрафы за потраву утаивал, всячески копейки щипал с мужиков, но денег не считал и в руки не брал, — всё Титову шло; конечно, легче мне от этого не было, и мужикам тоже.

[¶30] In a word, I was as if possessed, and my heart was heavy and cold. When I thought of God I burned with shame. Nevertheless, I threw reproaches at Him more than once.

> Russian: Словом сказать, был я в ту пору как бешеный, в груди холодно; бога вспомню — как обожжёт меня. Не однажды всё-таки упрекал его:

[¶31] "Why dost Thou not keep me from falling with Thy strong arm? Why dost Thou try me beyond my strength? Dost Thou not see, O Lord, how my soul is being destroyed?"

> Russian: — Почто, — мол, — не поддержишь силою твоею падение моё; почто возложил на меня испытание не по разуму мне, али не видишь, господи, погибает душа моя?

[¶32] There were times when Olga seemed strange to me, and when I looked at her and thought, of her hostilely.

> Russian: Были часы, что и Ольга чужой становилась мне; гляжу на неё и враждебно думаю:

[¶33] "For your sake, unhappy one, I am selling my soul."

> Russian: «Тебя ради душой торгую, несчастная!»

[¶34] After such words I grew ashamed of myself before her and became kind and gentle--as gentle as possible.

> Russian: А после этих слов станет мне стыдно пред нею, стану я тих и ласков с девушкой, как только могу.

[¶35] But, of course, it was not out of pity for myself nor for the peasants that I suffered and gnashed my teeth in wrath; but for sheer chagrin that I could not conquer Titoff and that I had to act according to his will. When I remembered the words he often used against pious people, I became cold all over; and he saw the situation through and through and triumphed.

> Russian: Но — поймите — не от жалости к себе али к людям мучился я и зубами скрипел, а от великой той обиды, что не мог Титова одолеть и предал себя воле его. Вспомню, бывало, слова его о праведниках — оледенею весь.

[¶36] "Well, my holy one," he said, "it is time to begin thinking of your own nest. You will be too crowded here when you have a wife. You will have children, of course."

> Russian: А он, видимо, всё это понимал. Торжествует. Говорит: — Ну, святоша, надо тебе о келейке думать, — с нами жить тесно будет для тебя с женою, дети у вас пойдут!

[¶37] He called me "holy one." I did not answer. He called me that more and more often; but his daughter became all the more loving, all the more tender to me. She understood clearly how heavy my heart was.

> Russian: Святошей назвал. Я смолчал. И всё чаще стал он так называть меня, а дочь его всё милее, всё ласковее со мною — понимала, как трудно мне. Выклянчил Титов кусок земли, — управляющему Лосева покланялся, — дали ему хорошее местечко за экономией; начал он строить избу для нас, а я — всё нажимаю, жульничаю.

[¶38] Then Titoff begged from the landlord, Loseff, when he went to pay his respects to him, a little piece of land for me. They gave him a pretty place behind the manor building, and he began to build us a little house.

[¶39] And I continued to oppress and to cheat.

[¶40] Things began to move quickly. Our pockets swelled. The little house began to be built and shone bright in the sun, like a golden cage for Olga. Soon the roof was to be put on, and then the stove had to be built, and in the fall it would be finished for us to move into.

> Russian: Дело идёт быстро, домик строится, блестит на солнце, как золотая коробочка для Ольги. Вот уже под крышу подвели его, надо печь ставить, к осени и жить в нём можно бы.

[¶41] One evening I was going home from the village of Jakimoffka, where I had gone to take the cattle from some peasants for their debts. Just as I stepped out of the wood which lay before the village, I saw my house in the sunset burning like a torch. At first I thought it was the reflection of the sun surrounding it with red rays which reached up to heaven. But then I saw the people running and heard the fire crackle and snap, and my heart suddenly broke. I saw that God was my enemy. Had I had a stone then, I would have thrown it against heaven. I saw how my thievish work was going up in smoke and ashes, and saw myself as if on fire, and said:

> Russian: Только раз, под вечер, иду я из Якимовки, — скот у мужиков описывал за долги, — вышел из рощи к селу, гляжу — а на солнечном закате горит мой дом, — как свеча горит! Сначала я подумал, что это солнце шутит — обняло его красными лучами и поднимает вверх, в небеса к себе, однако вижу — народ суетится, слышу огонь свистит, дерево потрескивает. Вспыхнуло сердце у меня, вижу бога врагом себе, будь камень в руке у меня — метнул бы его в небо. Гляжу, как воровской мой труд дымом и пеплом по земле идёт, сам весь пылаю вместе с ним и говорю:

[¶42] "Thou desirest to show me, O Lord, that I have burnt my soul to dust and ashes. Thou desirest to show me that. I do not believe it; I do not wish Thy humiliation. It was not through Thy will that it burned but because the peasants through hatred of me and Titoff set fire to it. I do not wish to believe in Thy wrath, not because I am not worthy of it, but because this wrath is not worthy of Thee. Thou didst not wish to lend Thy help to the weak in the hour of his need, so that he could withstand sin. Thus, Thou art the guilty One, not I. As in a dark wood, which was already full grown, so I stepped into sin. How could I then have kept myself free from it?"

> Russian: — Хочешь ли ты указать мне, что ради праха и золы погубил я душу мою, — этого ли хочешь? Не верю, не хочу унижения твоего, не по твоей воле горит, а мужики это подожгли по злобе на меня и на Титова! Не потому не верю в гнев твой, что я не достоин его, а потому, что гнев такой не достоин тебя! Не хотел ты подать мне помощи твоей в нужный час, бессильному, против греха. Ты виноват, а не я! Я вошёл в грех, как в тёмный лес, до меня он вырос, и — где мне найти свободу от него?

[¶43] But these foolish words could neither console me nor make me right. They only awoke in my soul an evil obstinacy. My house burned down more quickly than my wrath. For a long time I stood on the edge of the wood, leaning against the trunk of a tree and haggled with God, while Olga's white face, bathed in tears and drawn with pain, rose up before my eyes. And I spoke to God boldly, as to one familiar:

> Russian: Не то, чтобы утешали меня эти глупые слова… И ничего не оправдывали они, но будили в душе некое злое упрямство. Догорел мой дом раньше, чем угасло возмущение моё. Я всё стою на опушке рощи, прислонясь к дереву, и веду мой спор, а белое Ольгино лицо мелькает предо мной, в слезах, в горе. Говорю я богу дерзко, как равному:

[¶44] "Thou art strong. So will I be also. Thus it should be for justice' sake."

> Russian: — Коли ты силён, то и я силён, — так должно быть, по справедливости!

[¶45] The fire was quenched and all became quiet and dark. Only a few flames thrust their tongues out into the night, like the sobs of a child after it has stopped crying.

> Russian: Погас пожар, стало тихо и темно, но во тьме ещё сверкают языки огня, точно ребёнок, устав плакать, тихо всхлипывает.

[¶46] The night was cloudy and the river shone like a flaming sword which some one had lost in the field. I could have clutched at this sword and swung it high in the air to hear it ring over the earth.

> Russian: Ночь была облачная, блестела река, как нож кривой, среди поля потерянный, и хотелось мне поднять тот нож, размахнуться им, чтобы свистнуло над землёй.

[¶47] Toward midnight I reached the village. At the door of the house were Olga and her father. They awaited me.

> Russian: Около полуночи пришёл я в село — у ворот экономии Ольга с отцом стоят, ждут меня.

[¶48] "Where were you?" Titoff asked.

> Russian: — Где же ты был? — говорит Титов.

[¶49] "I stood on the hill and watched the fire."

> Russian: — На горе стоял, на пожар глядел.

[¶50] "Why didn't you come to put it out?"

> Russian: — Чего же не бежал тушить?

[¶51] "Can I perform miracles? Would the fire have gone out if I had spat on it?"

> Russian: — Чудотворец я, что ли, — плюну в огонь, а он и погаснет?..

[¶52] Olga's eyes were swollen with tears and she was black with smoke and soot. I laughed when I saw her.

> Russian: У Ольги глаза заплаканы, вся она сажей попачкана, в дыму закоптела смешно мне видеть это.

[¶53] "You worked hard?" I asked.

> Russian: — Работала? — спрашиваю.

[¶54] Her eyes filled with tears. Titoff said gloomily:

> Russian: Залилась она слезами. Титов угрюмо говорит:

[¶55] "I don't know what will happen now."

> Russian: — Не знаю, что и делать…

[¶56] "You must begin the building anew," I said.

> Russian: — Сначала, — мол, — надо строить! Во мне тогда такое упорство сложилось, что я своими руками сейчас же готов был брёвна катать и венцы вязать, и до конца бы всю работу сразу мог довести, потому что хоть я волю бога и оспаривал, а надо было мне наверное знать, — он это против меня или нет?

[¶57] Such wrath took possession of my soul then that I could have dragged the logs myself and have begun building unaided, until the house should be ready again. If it was not possible to go against the will of God, it was at least possible to find out whether God was for me or against me.

[¶58] And again the roguery began. What ruses and wiles I thought out! Formerly I spent the nights in praying, but now I lay without sleep and worried how I could put one more ruble into my pocket. I threw myself entirely into these thoughts, although I knew how many tears flowed on account of me; how many times I stole the bread from the mouths of hungry ones; and how, perhaps, little children were starving to death on account of my avarice. Now, at the memory of it, I feel abhorrence and disgust and I laugh bitterly at my foolishness.

> Russian: И снова началось воровство. Каких только хитростей не придумывал я! Бывало, прежде-то по ночам я, богу молясь, себя не чувствовал, а теперь лежу и думаю, как бы лишний рубль в карман загнать, весь в это ушёл, и хоть знаю — многие в ту пору плакали от меня, у многих я кусок из горла вырвал, и малые дети, может быть, голодом погибли от жадности моей, — противно и пакостно мне знать это теперь, а и смешно, — уж очень я глуп и жаден был!

[¶59] The faces of the saints no longer looked down at me with pity and goodness, as before. But instead they spied on me, as Olga's father did. Once I even stole a half ruble from the office of the village elder. So far had it gone with me.

> Russian: Лики святые смотрят на меня уже не печальными и добрыми глазами, как прежде, а — подстерегают, словно Ольгин отец. Однажды я у старосты с конторки полтинник стянул — вот до какой красоты дошёл!

[¶60] Once something special happened to me. Olga went up to me, put her delicate arms on my shoulders, and said:

> Russian: И раз выпало мне что-то особенное — подошла ко мне Ольга, положила руки свои лёгкие на плечи мои и говорит:

[¶61] "Matvei, as surely as God's alive, I love you more than anything in the world."

> Russian: — Матвей, господь с тобой, люблю я тебя больше всего на свете!

[¶62] She spoke these holy words wonderfully simply, as a child would say, "Mother." Like the hero in the fairy tale, I felt myself grow strong, and from that hour she became indescribably dear to me. It was the first time she had said she loved me, and it was the first time that I had embraced her and kissed her, so that I lost myself in her and forgot myself--as when I used to pray with all my heart.

> Russian: Удивительно просто сказала она эти светлые слова, — так ребёнок не скажет «мама». Обогател я силой, как в сказке, и стала она мне с того часа неоценимо дорога. Первый раз сказала, что любит, первый раз тогда обнял я её и так поцеловал, что весь перестал быть, как это случалось со мной во время горячей молитвы.

[¶63] Toward October our house was finished. It looked like a plaid where the logs showed blackened by the fire. Soon we celebrated the wedding, and my father-in-law became duly drunk and laughed with a full throat, like Satan at some success. My mother-in-law was silent and smiled at us through her tears.

> Russian: К покрову дом наш был готов — пёстрый вышел, некоторые брёвна чёрные, обгорелые. Вскоре и свадьбу справили мы; тесть мой пьян нализался и всё время хохотал, как чёрт в удаче; тёща смотрела на нас, плакала, — молчит, улыбается, а по щекам слёзы текут.

[¶64] "Stop crying!" Titoff roared at her. "What a son-in-law we have! Such a righteous one!"

> Russian: Титов орёт: — Эй, не плачь! Какой у нас зять, а? Праведник!

[¶65] Then he swore at her thoroughly.

> Russian: И матерно ругается.

[¶66] We had important guests--the priest was there, of course, and the land commissioner, and two district elders, and various other pike among the carp. The village people had assembled under our windows, and among them Savelko made himself popular, for he was gay up to his last days. I sat at the window and heard the jingling of his balalaika and his thin voice pierced my ear. For though he was afraid to make his jokes too loud, still I heard him sing distinctly:

> Russian: Гости были важные, — поп, конечно, становой, двое волостных старшин и ещё разные осетры, а под окнами сельский народ собрался, и в нём Мигун весёлый человек. Балалайка его тренькает. Я у окна сидел, тонкий голос Савёлкин доходит до меня, хоть и боится он громко шутить, а, слышу я, распевает:

[¶67] "Hurry and drink till you burst, Eat yourself full till you split."

> Russian: Напились бы вы скорее да полопались!

[¶68] His jokes amused me, though I had something else to think about then. Olga nestled up to me and whispered:

> Russian: А наелись бы вы досталь да и треснули! Насмешки его понравились мне тогда, хоть не до него было, — жмётся ко мне Ольга и шепчет:

[¶69] "If only all this eating and drinking were over!"

> Russian: — Кончилось бы скорее всё это, еда и питьё!

[¶70] The gluttony went against her, and to me, too, the sight of it was disgusting.

> Russian: Тошно было ей глядеть на жадность людскую, да и мне противно.

[¶71] When we were alone we burst into tears, sitting and embracing each other on the bed; we wept and laughed together at our great unforeseen happiness in our marriage. All night we did not sleep, but kissed each other and planned how we would live with each other. We lit the candle in order to see each other better.

> Russian: Как познали мы с нею друг друга, то оба заплакали, сидим на постели обнявшись, и плачем, и смеёмся от великой и не чаянной нами радости супружества. До утра не спали, целовались всё и разговаривали, как будем жить; чтобы видеть друг друга — свечу зажгли. Говорила она мне, обнимая тёплыми руками:

[¶72] "We will live so that all will love us. It is good to be with you, Matvei."

> Russian: — Будем жить так, чтобы все любили нас! Хорошо с тобой, Матвей!

[¶73] We were drunk with our unutterable happiness, and I said to Olga:

> Russian: Оба мы были как пьяные от неизречённого счастья нашего, и сказал я ей:

[¶74] "May the Lord strike me dead, Olga, if on account of me you should weep other tears."

> Russian: — Пусть меня поразит господь, если ты, Ольга, когда-нибудь по вине моей другими слезами заплачешь!

[¶75] But she said to me:

> Russian: А она:

[¶76] "I will bear everything from you. I will be your mother and your sister, my lonely one."

> Russian: — Я, — говорит, — от тебя всё приму, буду тебе мать и сестра, одинокий ты мой!

## 6. Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/6/#p-N

[¶0] We lived together in a dream. I worked automatically, saw nothing and did not wish to see anything. I hurried home to my wife and walked with her in the fields and in the woods.

> Russian: Зажили мы с ней, как в сладком бреду. Дело я делаю спустя рукава, ничего не вижу и видеть не хочу, тороплюсь всегда домой, к жене; по полю гуляем с нею, ходим в лес.

[¶1] My past came back to me. I caught birds and our home became light and airy with the cages which were hung on the walls and the singing of the birds. My gentle wife loved them, and when I came home she told me how the tomtit behaved and how the client-finch sang.

> Russian: Вспомнил старину — птиц завёл, дом у нас светлый, весёлый, всюду на стенах клетки висят, птицы поют. Жена, тихая, полюбила их; приду, бывало, домой, она рассказывает, что синица делала, как щур пел.

[¶2] In the evening I read Minea or the Prologue, but more often I spoke to my wife of my childhood and of Larion and Savelko; how they sang songs to the Lord and how they talked about Him. I told her about crazy old Vlassi, who was dead by this time. I told her everything that I knew, and it seemed that I knew very much about man and birds and fish. I cannot describe my happiness in words, for a man who has never known happiness and only enjoys it for a little time, never can describe it.

> Russian: По вечерам я минею или пролог читал, а больше про детство своё рассказывал, про Лариона и Савёлку, как они богу песни пели, что говорили о нём, про безумного Власия, который в ту пору скончался уже, про всё говорил, что знал, — оказалось, знал я много о людях, о птицах и о рыбах. Всей силы счастья моего словами не вычерпать, да и не умеет человек рассказать о радостях своих, не приучен тому, — редки радости его, коротки во времени.

[¶3] We went together to church and stood next to each other in a corner and prayed in unison. I offered prayers of thanks to God in order to praise Him, though not without secret pride, for it seemed to me that I had conquered God's might and forced Him, against His will, to make me happy. He had given in to me and I praised Him for it:

> Russian: Ходим в церковь с женой, встанем рядом в уголок и дружно молимся. Молитвы мои благодарные обращал я богу с похвалой ему, но и с гордостью такое было чувство у меня, словно одолел я силу божию, против воли его заставил бога наделить меня счастьем; уступил он мне, а я его и похваливаю: хорошо, мол, ты, господи, сделал, справедливо, как и следовало!

[¶4] "Thou hast done well, O Lord," I said, "but it is only just and right, what Thou hast done."

[¶5] Oh, the miserable paganism of it!

> Russian: Эх, язычество нищенское!

[¶6] The winter passed like one long day of joy. One day Olga confided to me that she was to become a mother. It was a new happiness for us. My father-in-law murmured something indistinctly and my mother-in-law looked with pity at my wife.

> Russian: Зиму прожил я незаметно, как один светлый день; объявила мне Ольга, что беременна она, — новая радость у нас. Тесть мой угрюмо крякает, тёща смотрит на жену мою жалостливо и всё что-то нашёптывает ей.

[¶7] I began to think of bettering my condition a little; I decided to have a beehive, and I called it "Larion's Garden," so that it should bring me luck. Also, I planned to have a vegetable garden, and to breed song-birds, and I thought of doing things which would bring no harm to man. One day Titoff said to me, quite harshly:

> Russian: Затевал я своё дело начать, думал пчельник устроить, назвать его, для счастья, Ларионовым, разбить огород и заняться птицеловством — всё это дела для людей безобидные. Как-то раз Титов говорит мне сурово таково:

[¶8] "You have become so sugar-coated, Matvei; see that you do not get sour. You will have a child in the summer. Have you forgotten that?"

> Russian: — Ты, Матвей, больно рано обсахарился, гляди — скоро прокиснешь! Летом ребёнок родится у тебя — али забыл?

[¶9] I had already wished to tell him the truth as I understood it then, so I said to him:

> Russian: Мне давно хотелось правду сказать ему, как я в то время понимал её, и вот говорю:

[¶10] "I have sinned as much as I wished. I have become like you in sins--just as you desired. But to become worse than you, that I will not."

> Russian: — Сколько надо было мне греха сделать — сделал я, поравнялся с вами, чего вам хотелось, — ну, а ниже вас не буду стоять!

[¶11] "I do not understand what you mean," he answered. "I only want to explain to you that seventy-two rubles a year for a man and a family is not much; and I will not permit you to squander my daughter's dowry. You must consider things well. Your wisdom is in reality hatred of me because I am more clever than you. But that will help neither you nor me. Each one is a saint just so long as the devil doesn't catch him."

> Russian: — Не понимаю, — говорит, — что ты хочешь мне доказать! Я тебе говорю просто: семьдесят два рубля в год для семейного не деньги, а дочернино приданое я тебе не позволю проедать! Думай! Мудрость же твоя — просто злость против меня, что я тебя умнее, и пользы в ней — ни тебе, ни мне. Всякий свят, пока черти спят!

[¶12] I could have beaten him well, but out of consideration for Olga I restrained myself.

> Russian: Трудно было, а, жалеючи Ольгу, сдержался я, не избил его.

[¶13] In the village it was known that I did not get on well with my father-in-law, and the people began to look at me in a friendlier way. As for myself, happiness had made me more gentle, and Olga, too, was mild and good of heart.

> Russian: На селе известно стало, что я с тестем не в ладу живу, стал народ поласковее глядеть на меня. Сам же я от радостей моих мягче стал, да и Ольга добра сердцем была — захотелось мне расплатиться с мужиками по возможности.

[¶14] In order to save the peasants from loss I began to give in to them here and there; helped one and spoke up for another. The village is like a glass house, where every one can look in, and so pretty soon Titoff said to me:

> Russian: Начал я маленько мирволить им: тому поможешь, этого прикроешь. А в деревне — как за стеклом, каждый твой взмах руки виден всем. Злится Титов:

[¶15] "You again wish to bribe God."

> Russian: — Опять, — говорит, — хочешь бога подкупить?

[¶16] I decided to drop my work in the office and said to my wife:

> Russian: Решил я бросить контору, говорю жене:

[¶17] "I earn six rubles a month, and with my birds I can make more."

> Russian: — Шесть рублей в месяц — и больше — я на птицах возьму!

[¶18] But the poor child became sad. "Do whatever you want," she answered, "only let us not become beggars. I am sorry for my father," she added. "He wanted to do the best by us, and has taken many sins upon his soul for our sakes."

> Russian: Опечалилась подруга моя. — Делай, как знаешь, только не остаться бы нищими! Жалко, — говорит, папашу: хочет он тебе добра и много принял греха на душу ради нас…

[¶19] "Ah, my dear one," I thought, "his well-wishing weighs heavily enough on me."

> Russian: «Эх, думаю, милая! Село мне его добро под девятое ребро!»

[¶20] Some days later I told my father-in-law that I was going to leave the office.

> Russian: И на другой день сказал тестю, что ухожу.

[¶21] "To become a soldier?" he asked, smiling ironically.

> Russian: Усмехнулся он, спрашивает: — В солдаты?

[¶22] I was hurt to the quick. I felt that he was ready to do anything against me, and it would not be difficult for him to harm me, considering who his acquaintances were. If I became a soldier I would be lost. Even for the love he bore his daughter he would not save me.

> Russian: Ожёг! Понимаю я, что напакостить мне — легко для него: знакомства он имеет большие, везде ему почёт, и попаду я в солдаты, как в воду камень. Дочери своей он не пожалеет, — у него тоже большая игра с богом была.

[¶23] My hands became more and more tied. My wife wept in secret and went about with red eyes.

> Russian: И — петля за петлёй на руки мне! Жена тайно плакать начала, глаза у неё всегда красные.

[¶24] "What is the matter, Olga?" I asked her.

> Russian: Спросишь её: — Ты что, Оля? А она говорит:

[¶25] And she answered: "I do not feel well."

> Russian: — Нездоровится.

[¶26] I remembered the oath I had made to her, and I became ashamed and embarrassed. One step and my problem would be settled, but I pitied the beloved woman. Had I not had Olga on my hands I would have even become a soldier to get out of Titoff's clutches.

> Russian: Помню клятву мою перед ней, неловко, стыдно мне. Один бы шаг ступить, — и решимость есть, — жалко женщину любимую! Не будь её, пошёл бы я в солдаты, только бы Титова избежать.

[¶27] Toward the end of June a son was born to us, and again for some time I was as if dazed. The travail was difficult, Olga screamed, and my heart almost burst with fear. Titoff looked into the room gloomily, though most of the time he stood in the court and trembled. He leaned against the staircase, wrung his hands, let his head hang and muttered to himself:

> Russian: В конце июня мальчик у нас родился, и снова одурел я на время. Роды были трудные, Ольга кричит, а у меня со страху сердце рвётся. Титов потемнел весь, дрожит, прислонился на дворе у крыльца, руки спрятал, голову опустил и бормочет:

[¶28] "She will die. My whole life was useless. O Lord, have mercy! When you shall have children, Matvei, then you will know my pain and you will understand my life; and you will cease to curse others for their sins."

> Russian: — Умрёт — вся моя жизнь ни к чему, господи, помилуй!.. Будут дети у тебя, Матвей, может, поймёшь ты горе моё и жизнь мою, перестанешь выдумывать себя на грех людям…

[¶29] At this moment I really pitied him. I walked up and down the court and thought:

> Russian: Пожалел я его в те часы. Сам хожу по двору — думаю:

[¶30] "Again Thou threatenest me, O Lord. Again Thy hand is raised against me. Thou shouldst give me time to better myself and to find the straight path. Why art Thou so miserly with Thy grace? Is it not in Thy goodness that all Thy strength and power lie?"

> Russian: «Снова угрожаешь ты мне, господи, опять надо мною рука твоя! Дал бы человеку оправиться, помог бы ему отойти в сторону! Али скуп стал милостью и не в доброте сила твоя?»

[¶31] When I remember these words now I grow ashamed at my foolishness.

> Russian: Вспоминая теперь эти речи, стыжусь за глупость мою.

[¶32] My child was born and my wife became changed. Her voice was louder, her body taller, and in her attitude toward me there was a change, too. She counted every bite she gave me, although she was not exactly stingy. She gave alms less and less often and always reminded me of the peasants' debts to us. Even if it were only five rubles, she thought it worth while to remind me of it. At first I thought, "that will pass."

> Russian: Родился ребёнок, переменилась жена моя: и голос у неё крепче стал, и тело всё будто бы выпрямилось, а ко мне она, вижу — как-то боком стоит. Не то, чтобы жадна стала, а начала куски усчитывать; уж и милостыню реже подаёт, вспоминает, кто из мужиков сколько должен нам. Долги — пятаки, а ей интересно. Сначала я думал — пройдёт это; я тогда уже бойко птицей торговал, раза два в месяц ездил в город с клетками; бывало, рублей пять и больше за поездку возьмёшь.

[¶33] I became more and more interested in the breeding of my birds. I went twice a month to town with my cages and brought five rubles or more each time I returned. We had a cow and a dozen hens. What more did we want?

> Russian: Корова была у нас, с десяток кур — чего бы ещё надо?

[¶34] But Olga's eyes had an unpleasant light in them. When I brought her a gift from town she reproached me:

> Russian: А у Ольги глаза блестят неприятно. Привезу ей подарок из города жалуется:

[¶35] "Why did you do that? You should rather have saved the money."

> Russian: — Зачем это? Ты бы деньги-то берёг.

[¶36] It was hard to bear, and in order to get over it, I worked the harder among my birds. I went into the woods, laid the net and the snares, stretched myself out on the ground, whistled low and thought. My soul was quiet; not a wish stirred in me. A thought arose, moved my heart and vanished again into the unknown, as a stone sinks into the sea. It left ripples on my soul; they were feelings about God.

> Russian: Скучно стало мне, и от этой скуки пристрастился я к птичьей охоте. Уйду в лес, поставлю сеть, повешу чапки, лягу на землю, посвистываю, думаю. В душе — тихо, ничего тебе не надобно. Родится мысль, заденет сердце и падёт в неизвестное, точно камешек в озеро, пойдут круги в душе — волнение о боге.

[¶37] At such times I looked upon the clear sky, the blue space, the woods clothed in golden autumn garments or in silvery winter treasure, and the river, the fields and the hills, the stars and the flowers, and saw them as God. All that was beautiful was of God and all that was of God was related to the soul.

> Russian: В эти часы бог для меня — небо ясное, синие дали, вышитый золотом осенний лес или зимний — храм серебряный; реки, поля и холмы, звёзды и цветы — всё красивое божественно есть, всё божественное родственно душе.

[¶38] But when I thought of man, my heart started as a bird does when frightened in its sleep. I was perplexed and I thought about life. I could not unite the great beauty of God with the dark, poverty-stricken life of man. The luminous God was somewhere far off, in His own strength, in His own pride. And man, separated from Him, lived in wretchedness and want.

> Russian: А вспомнишь о людях, встрепенётся сердце, как птица, во сне испуганная, и недоумённо смотришь в жизнь — не сливается воедино красота божия с тёмной, нищей жизнью человеческой. Светлый бог где-то далеко в силе и гордости своей, люди — тоже отдельно в нудной и прискорбной жизни.

[¶39] Why were the children of God sacrificed to misery and hunger--Why were they lowered and dragged to the earth as worms in the mud? Why did God permit it? How could it give Him joy to see this degradation of His own work?

> Russian: Почто преданы дети божии в жертву суете, и голодны, и унижены, и придавлены к земле, как черви в грязи, — зачем это допущено богом? Какая радость ему видеть унижение творений своих?

[¶40] Where was the man who saw God and His beauty? The soul of man is blinded through the black misery of the day. To be satisfied is considered a joy; to be rich a happiness. Man looks for the freedom to sin; but to be free from sin, that is unknown to him. Where is there in him the strength of fatherly love, where the beauty of God? Does God exist? Where is the God-like?

> Russian: Где есть люди, кои бога видят и чувствуют красоту его? Ослеплена душа в человеке чёрной нуждой дневной. Сытость числится радостью и богатство — счастием, ищут люди свободы греха, а свободы от греха не имеют. И где в них сила отчей любви, где божья красота? Жив бог? Где же — божеское?

[¶41] Suddenly I felt a hazy intuition, a slight thought. It encircled and hid everything. My soul became empty and cold, like a field in winter. At this time, I did not dare express my thoughts in words, but even if they did not appear before me clothed in words, still I felt their power and dreaded them, and was afraid, as a little child in a dark cave. I jumped up, took my hunting traps with me, and hurried from the house. To rid myself of my sickly fear, I sang as I hurried along.

> Russian: Вдруг взметнётся дымом некая догадка или намёк, всё собою покроет, всё опустошит, и в душе, как в поле зимой, пусто, холодно. Тогда я не смел дотронуться словами до этой мысли, но, хотя она и не вставала предо мной одетая в слова, — силу её чувствовал я и боялся, как малый ребёнок темноты. Вскочу на ноги, затороплюсь домой, соберу снасти свои и пойду быстро да песни пою, чтобы оттолкнуть себя в сторону от немощного страха своего.

[¶42] The people in the village laughed at me. A catcher of birds is not especially respected in the country, and Olga sighed heavily many times; for it seemed to her, too, that my occupation was something to be ashamed of. My father-in-law gave me long lectures, but I did not answer. I waited for autumn. Perhaps I would draw a lucky number and not have to serve in the military, and so escape this terrible abyss.

> Russian: Стали люди смеяться надо мной, — птицеловов не уважают в деревнях, да и Ольга тяжело вздыхает, видимо, и ей зазорным кажется занятие моё. Тесть мне притчи читает, я помалкиваю, жду осени; кажется мне, что минует меня солдатчина, — эту яму я обойду.

[¶43] My wife became with child again, and her sadness increased.

> Russian: Жена снова забеременела и с тем вместе начала грустить.

[¶44] "What is the matter, Olga?" I asked.

> Russian: — Что ты, Ольга? Сначала отнекивалась — ничего, дескать, но однажды обняла меня, заплакала.

[¶45] At first she evaded the question and made believe that nothing was troubling her. But one day she embraced me and said:

[¶46] "I shall die, Matvei--I shall die in childbirth."

> Russian: — Умру я, — говорит, — родами умру!

[¶47] I knew that women often talk thus, still I was frightened. I tried to comfort her, but she would not listen to me.

> Russian: Знал я, что женщины часто этак говорят, но испугался. Утешаю — не слушает.

[¶48] "You will remain alone again," she said, "beloved by none. You are so difficult and so haughty toward all. I ask you for the sake of the children, don't be so proud. We are all sinners, before God, and you also."

> Russian: — Снова ты останешься один, — говорит, — не любимый никем. Неуживчивый ты, дерзкий во всём — прошу я тебя, ради детей: не гордись, все богу виноваты, и ты — не прав…

[¶49] She spoke this way often to me, and I was wretched with pity and fear for her.

> Russian: Часто стала она говорить мне подобные речи, и смутился я от жалости к ней, страха за неё.

[¶50] As to my father-in-law, I had made a sort of truce with him, and he immediately made use of it in his own way:

> Russian: С тестем у меня что-то вроде мира вышло, он сейчас же воспользовался этим по-своему: тут, Матвей, подпиши, там — не пиши.

[¶51] "Here, Matvei, sign this," or "Do not write that."

[¶52] Things were coming to a climax. We were, close to the recruiting time, and a second child was soon expected. The recruits were making holiday in the village. They called me out, but I refused to go, and they broke my windows for me.

> Russian: Предлоги важные — солдатство на носу, второй ребёнок близко. А уже рекрута гулять начали, меня зовут; отказался — стёкла побили.

[¶53] The day came when I had to go to town to draw my lot. Olga was already afraid at this time to leave the house, and my father-in-law accompanied me and during the whole way he impressed it upon me what trouble he had taken for me, how much money he had spent and how everything had been arranged for my benefit.

> Russian: Настал день, поехал я в город жребий вынимать, жена уже боялась выходить из дома. Тесть меня провожал и всю дорогу рассказывал, какие он труды понёс ради меня и сколько денег истратил и как хорошо всё устроено у него.

[¶54] "Perhaps it is all in vain," I said.

> Russian: — Может, напрасно вы старались, — говорю.

[¶55] And so it was. My number came along the last, and I was free. Titoff could hardly believe my luck and he laughed at me gloomily.

> Russian: Так и вышло; жребий мой оказался из последних. Титов даже не поверил счастью моему, а потом сумрачно засмеялся:

[¶56] "It seems really that God is with you."

> Russian: — Видно, и вправду бог-то за тебя!

[¶57] I did not answer, but I was unspeakably happy. My freedom meant everything to me--everything that oppressed my soul. And above all, it meant freedom from my dear father-in-law.

> Russian: Я — молчу, а несказанно рад; для меня это свобода от всего, что тяготило душу, а главное — от дорогого тестя.

[¶58] At home Olga's joy was great. She wept and laughed, the dear one; praised and caressed me as if I had killed a bear.

> Russian: Дома — радость Ольгина; плачет и смеётся, милая, хвалит меня и ласкает, словно я медведя убил.

[¶59] "God be praised," she said; "now I can die in peace."

> Russian: — Слава тебе, господи, — говорит, — теперь я спокойно помру!

[¶60] I poked fun at her, but at the bottom of my heart I felt badly, for I knew that she believed in her death--a ruinous belief, which destroys the life force in man.

> Russian: Посмеиваюсь я над нею, а самому — жутко, ибо чувствую — верит она в смерть свою, понимаю, что вера эта пагубна, уничтожает она силу жизненную в человеке.

[¶61] Three days later her travail began. For two long days she suffered horrible agony, and on the third day it was ended, after giving birth to a still-born child--ended as she had believed, my dear, sweet one.

> Russian: Дня через три начались у неё роды. Двое суток мучилась она страшными муками, а на третий скончалась, разрешившись мёртвеньким; скончалась, как уверила себя, милый мой друг!

[¶62] I do not remember the burial, for I was as if blind and deaf for some time afterward. It was Titoff who woke me. I was at Olga's grave, and I can see him now as he stood before me and looked into my face, and said:

> Russian: Похорон её не помню, ибо некоторое время и слеп и глух был. Разбудил меня Титов, — было это на могиле Ольгиной. Как теперь вижу стоит он предо мной, смотрит в лицо мне и говорит:

[¶63] "So, Matvei, it is for the second time that we meet near the dead. Here our friendship was born. Here it should be strengthened anew."

> Russian: — Вот, Матвей, второй раз сходимся мы с тобой около мёртвых; здесь родилась наша дружба, здесь и снова окрепнуть бы ей…

[¶64] I looked about me as if I had found myself on earth for the first time. The rain drizzled, a mist surrounded everything, in which the bare trees swayed and the crosses on the tombstones swam and vanished. Everything looked dressed, garbed in cold, and in a piercing dampness which was difficult to breathe, as if the rain and the mist had sucked up all the air.

> Russian: Оглядываюсь, как будто я впервые на землю попал: дождь накрапывает, туман вокруг, качаются в нём голые деревья, плывут и прячутся намогильные кресты, всё ограблено холодом, одето тяжкой сыростью, дышать нечем, будто дождь и туман весь воздух пожрали. Я говорю Титову:

[¶65] "What do you want? Go away from here," I said to Titoff.

> Russian: — Что тебе надо? — Надо мне, чтобы понял ты горе моё.

[¶66] "I want you to understand my pain. Perhaps because I hindered you from living out your own life God has now punished me by taking away my daughter."

> Russian: Может быть, и за тебя, за то, что помешал я тебе жить по воле твоей, наказал меня господь смертью дочери…

[¶67] The earth under my feet was melting and turned into sticky mud, which seemed to drag down my feet. I clutched him, threw him on the ground as if he were a sack of bran.

> Russian: Тает земля под ногами, обращаясь в липкую грязь, и, чмокая, присасывает ноги мои. Сгрёб я его, бросил на землю, словно куль отрубей, кричу:

[¶68] "Damn you!" I shouted.

> Russian: — Будь ты проклят, окаянный! И началось для меня время безумное и бессмысленное, — не могу головы своей вверх поднять, тоже как бы брошен на землю гневною рукой и без сил распростёрся на земле.

[¶69] A mad, wild period began for me. I could not hold my head up. I was as if struck down by some strong hand and lay stretched out powerless on the ground. My heart was full of pain and I was outraged with God. I looked up at the holy images and hurried away as fast as I could, for I wanted to quarrel, not to repent. I knew that according to the law I had to do penance and should have said:

> Russian: Болит душа обидой на бога, взгляну на образа и отойду прочь скорее: спорить я хочу, а не каяться. Знаю, что по закону должен смиренно покаяние принесть, должен сказать:

[¶70] "Thy will be done, O Lord. Thy hand is heavy, but righteous; Thy wrath is great yet beneficent."

> Russian: «Так, господи! Тяжела рука твоя, а справедлива, и гнев твой велик, но благостен!»

[¶71] My conscience did not let me say such words. I remained standing, lost in my thoughts, and was unable to find myself.

> Russian: А по совести моей — не могу сказать этих слов, стою потерянный между разными мыслями и не нахожу себя.

[¶72] "Has this blow fallen upon me," I thought, "because I doubted Thy existence in secret?"

> Russian: Подумаю: «Не за то ли мне этот удар, что я тайно сомневался в бытии твоём?»

[¶73] This thought terrified me and I found excuses for myself:

> Russian: Пугает меня это, оправдываюсь:

[¶74] "It was not Thy existence that I doubted, but Thy mercy; for it seemed to me that we are all abandoned by Thee without help and without guidance."

> Russian: «Ведь не в бытии, а только в милосердии твоём сомневался я, ибо кажется мне, что все люди брошены тобою без помощи и без пути!»

[¶75] My soul was unbearably tortured; I could not sleep; I could do nothing. At night dark shadows tried to strangle me. Olga appeared before me. My heart was overcome with fear and I had no more strength to live.

> Russian: И всё это — не то, что тлеет в душе моей, тлеет и нестерпимо жжёт её. Спать не могу, ничего не делаю, по ночам тени какие-то душат меня, Ольгу вижу, жутко мне, и нет сил жить.

[¶76] I decided to hang myself.

> Russian: Решил удавиться.

[¶77] It was night. I lay dressed on my bed. I glanced about me. I could see my poor, innocent wife before me, her blue eyes shining with a quiet light and calling me. The moon shone through the window and its bright reflection lay upon the floor and only increased the darkness in my soul.

> Russian: Было это ночью, лежал я на постели одетый и маялся; в памяти жена стоит, ни в чём не повинная; синие глаза её тихими огнями теплятся, зовут. В окна месяц смотрит, на полу светлые тропы лежат — на душе ещё темнее от них.

[¶78] I jumped up, took the rope from my bird snare, hammered a nail into the beam of the roof, made a noose and fixed the chair. I had already taken off my coat and tom off my collar, when suddenly I saw a little face appear indistinctly and mysteriously on the wall. I could have screamed with fear, though I understood that it was my own face which looked back at me from Olga's round mirror. I looked insane--so distracted and wretched, with my hair wild, my cheeks sunken in, my nose sharp, my mouth half open as with asthma, and my eyes agonized, full of a deep, great pain.

> Russian: Вскочил, взял верёвку от птичьей сети, вбил гвоздь в матицу, петлю сделал и стул подставил. Захотелось мне пиджак снять, снял, ворот у рубахи порвал и вдруг вижу, на стене тайно мелькнуло чьё-то маленькое неясное лицо. Едва не закричал со страха, но понял, что это моё лицо в круглом Ольгином зеркале. Смотрю — вид безумный и жалостный, волосы встрёпаны, щёки провалились, нос острый, рот полуоткрыт, точно задыхается человек, а глаза смотрят оттуда замученно, с великой горечью.

[¶79] I pitied this human face; I pitied it for the beauty that had gone out of it, and I sat down on the bench and wept over myself, as a child who is hurt. After those tears the noose seemed something to be ashamed of, like a joke against myself. And in wrath I tore it down and threw it into the corner of the room. Death was also a riddle, but I had not yet answered the riddle of life!

> Russian: Жалко стало мне человеческого лица, былой его красоты, сел я на лавку и заплакал над собою, как ребёнок обиженный, а после слёз петля явилась стыдным делом, насмешкой надо мной. Обозлился я, сорвал её и швырнул угол. Смерть — тоже загадка, а я — разрешение жизни искал.

[¶80] What should I do? Some more days passed. It was as if I were seeking peace. I must do penance, I thought, and I gritted my teeth and went to the priest.

> Russian: Что же мне делать? Прошли ещё какие-то дни, показалось мне, что мира я хочу и надо понудить себя к подаянию, стиснул зубы, к попу пошёл.

[¶81] I visited him one Sunday evening, just as he and his wife were at table drinking tea. Four children sat around them. Drops of sweat shone on the dark face of the priest, as scales on a fish.

> Russian: В воскресенье, под вечер, явился я к нему. Сидит он с попадьёй за столом, чай пьют, четверо ребят с ними, на чёрном лице попа блестит пот, как рыбья чешуя.

[¶82] "Sit down," he said, good-naturedly, "and drink some tea with us."

> Russian: Встретил меня благодушно.

[¶83] The room was warm and dry; everything was clean and in order. It occurred to me how negligent this priest was in the performance of his church duties, and the thought came to me, "This, then, is his church."

> Russian: В комнате тепло и светло, всё в ней чисто, аккуратно; попомнил я, с каким небрежением поп во храме служит, думаю: «Вот где его храм!»

[¶84] I was not sufficiently humble.

> Russian: Нет нужного смирения во мне.

[¶85] "Well, Matvei, you suffer?" the priest asked.

> Russian: — Что, Матвей, тоскуешь? — спрашивает поп.

[¶86] "Yes," I answered.

> Russian: — Да, — мол, — тоскую… — Ага!..

[¶87] "Ah, then you must say the Forty-Day prayers. Does she appear in dreams to you?"

> Russian: Сорокоуст заказать надо. Во сне не является ли?

[¶88] "Yes."

> Russian: — Является, — мол.

[¶89] "Then only the Forty-Day prayer will help you. That is certain."

> Russian: — Непременно — сорокоуст!

[¶90] I remained silent. I could not speak before the wife of the priest. I did not like her. She was a large, stout, short-winded woman, with a broad, fat face. She lent money on interest.

> Russian: Молчу. Не могу я при попадье говорить, не любил я её очень; широкая она такая была, лицо большое, жирное, дышит женщина тяжко и зыблется вся, как болото. Деньги в рост давала.

[¶91] "Pray earnestly," the priest said to me. "And do not eat your heart. It is a sin against the Lord. He knows what He does."

> Russian: — Молись усердно! — поучает поп. — И не грусти — это будет против господа, он знает, что делает… Спрашиваю я:

[¶92] "Does He really know?" I asked.

> Russian: — Знает ли? — А как же?

[¶93] "Certainly. Oh, oh, my young man, I know well that you are proud toward people, but do not dare to carry your pride against the laws of God. You will be punished a hundredfold more severely. This sour stuff which ferments in you comes from the time of Larion, does it not? I know the heresies which he committed when he was drunk--remember this!"

> Russian: Эй, — говорит, — парень, известно мне, что ты к людям горд, но — не дерзай перенести гордость твою и на господень закон, — сто крат тяжеле поражён будешь! Уж не Ларионова ли закваска бродит в тебе? Покойник, по пьяному делу, в еретичество впадал, помни сие!

[¶94] Here the priest's wife interrupted:

> Russian: Попадья вмешалась:

[¶95] "They should have sent that Larion to a monastery, but the father was too good and did not even complain about him."

> Russian: — Его бы, Лариона-то, в монастырь надо сослать, да вот отец больно уж добр, не жаловался на него.

[¶96] "That is not true," I answered. "He did complain, but not on account of his opinions, but because of his negligence, for which the father himself was to blame."

> Russian: — Неправда это, — говорю, — жаловался, но — не за мнения его, а за небрежение по службе, в чём батюшка и сам виноват.

[¶97] We began to quarrel. First he reproached me for my insolence, and then he began talking about things which I knew just as well as he, but the meaning of which, in his anger, he changed. And then they both began, he as well as his wife, to insult me.

> Russian: Начался у нас спор. Сначала поп в дерзости меня упрекал, говорил слова, известные мне не хуже его, да ещё и перевирал их, в досаде на меня, а потом и он и попадья просто ругаться стали:

[¶98] "You are both rascals," they cried, "you and your father-in-law! You have robbed the church. The swampy field belonged to the church from time immemorial, and that is why God has punished you."

> Russian: — И ты, — говорят, — и твой тесть — оба грабители, церковь обокрали: Мокрый дол — издавна церковный покос, а вы его оттягали у нас, вот и пристукнул вас господь…

[¶99] "You are right," I said. "The swampy field was taken from you unjustly. But you yourself had taken it away from the peasants."

> Russian: — Это верно, — говорю, — Мокрый дол неправильно отнят у вас, а вами у мужиков!

[¶100] I rose and wanted to go.

> Russian: Встал, хочу уходить.

[¶101] "Stop!" cried the priest, "and the money for the Forty-Day prayer?"

> Russian: — Стой! — кричит поп. — А деньги за сорокоуст?

[¶102] "It is not necessary," I answered.

> Russian: — Не надо, — мол. И ушёл, думая:

[¶103] I went out and thought: "Here you have found comfort for your soul, Matvei."

> Russian: «Не туда ты, Матвей, душу принёс!»

[¶104] Three days later, Sasha, my little son, died. He had mistaken arsenic for sugar, and eaten it.

> Russian: Дня через три помер ребёнок мой, Саша; принял мышьяк за сахар, полизал его и скончался.

[¶105] His death made no impression on me. I had become cold and indifferent to everything.

> Russian: Это даже и не удивило меня, охладел я как-то ко всему, отупел.

## 7. Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/7/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/7/#p-N

[¶0] I decided to go to a town, where an arch-bishop lived--a pious, learned man, who disputed continually with the Old Believers about the true faith and was renowned for his wisdom. I told my father-in-law that I was going away and that he could have my house and all that I possessed for a hundred rubles.

> Russian: Надумал идти в город. Был там протопоп, благочестивой жизни и весьма учёный, — с раскольниками ревностно состязался о делах веры и славу прозорливца имел. Объявил тестю, что ухожу, дом и всё, принадлежащее мне, оставляю ему, а он пусть даст мне за всё сто рублей.

[¶1] "No," he answered, "that is not the way to do business. You must sign me a note for half a year for three hundred rubles."

> Russian: — Так, — говорит, — нельзя! Напиши мне вексель на полгода в триста рублей.

[¶2] I signed it, ordered my passport and began my trip. I walked on foot, for I thought that thus the confusion in my soul would subside. But although I walked to do penance, still my thoughts were not with God. I was afraid and angry with myself. My thoughts were distorted and they fell apart like worn-out cloth. The sky was dark above me.

> Russian: Написал, выправил паспорт, ушёл. Нарочно пешком иду, не уляжется ли дорогой-то смятение души. Но хотя каяться иду, а о боге не думаю — не то боюсь, не то обидно мне — искривились все мысли мои, расползаются, как гнилая дерюга, темны и неясны небеса для меня.

[¶3] With great difficulty I reached the Archbishop. A servant, a pretty, delicate youngster, who received the visitors, would not let me enter. Four times he sent me back, saying:

> Russian: Дошёл до протопопа с большим трудом, не пускают. Какой-то служащий принимал посетителей, молодой и щупленький красавчик, раза четыре он меня отводил:

[¶4] "I am the secretary. You must give me three rubles."

> Russian: — Я, — говорит, — секретарь, мне надо три рубля дать.

[¶5] "I won't give you a three-kopeck piece," I said.

> Russian: — Я, — мол, — тебе трёх копеек не дам.

[¶6] "Then I won't let you in."

> Russian: — А я тебя не пущу!

[¶7] "All right. Then I'll go in myself."

> Russian: — Сам пройду!

[¶8] He saw that I was determined not to give in to him.

> Russian: Увидал он, что не уступлю.

[¶9] "Well, then, come in," he said. "I was only joking. You are a funny fellow."

> Russian: — Идём, — говорит, — это я шучу, уж очень ты смешной.

[¶10] He led me into a little room, where a gray old man sat coughing in a corner of a divan, dressed in a green cassock. His face was wrinkled and his eyes were very stern and set deep in his forehead.

> Russian: И привёл меня в маленькую комнатку, сидит там на диване в углу седой старичок в зелёной рясе, кашляет, лицо измождённое, глаза строгие и посажены глубоко под лоб.

[¶11] "Well," I thought, "he can tell me something."

> Russian: «Ну, — думаю, — этот мне что-нибудь скажет!»

[¶12] "What do you want?" he asked me.

> Russian: — С чем пришёл? — спрашивает он.

[¶13] "My soul is troubled, father."

> Russian: — Смутился, — мол, — душой я, батюшка.

[¶14] The secretary stood behind me and whispered:

> Russian: А секретарь этот, стоя сзади меня, шепчет:

[¶15] "You must say 'your reverence.'"

> Russian: — Говори: ваше преподобие!

[¶16] "Send the servant away," I said. "It is difficult for me to speak when he is here."

> Russian: — Велите, — говорю, — уйти служащему, мне при нём стеснительно…

[¶17] The Archbishop looked at me, bit his lip and ordered:

> Russian: Взглянул на меня протопоп, пожевал губами, приказывает:

[¶18] "Go behind the door, Alexei. Well, what have you done?"

> Russian: — Выдь за дверь, Алексей! Ну, говори, что сделал?

[¶19] "I doubt God's mercy," I answered.

> Russian: — Сомневаюсь, — мол, — в милосердии господнем. Он руку ко лбу приложил, поглядел на меня и нараспев шепчет: — Что?

[¶20] He put his hand on his forehead, looked at me for some time and then muttered in a singing voice: "What? What's that? You fool!"

> Russian: Что-о такое, а? Ах ты, дубина!

[¶21] There was no need to insult me, and perhaps he did not mean it in that way. Our superiors insult people more out of habit and foolishness than from ill will. I said to him:

> Russian: Обижаться мне не время было, да и не обидна привычка властей наших ругать людей, они ведь не так со зла, как по глупости. Говорю ему:

[¶22] "Hear me, your reverence."

> Russian: — Послушайте меня, ваше преподобие!

[¶23] I sat down on a chair. But the old man motioned with his hands and shouted:

> Russian: Да и присел было на стул — но замахал старичок руками, кричит:

[¶24] "Stand up! Stand up! You should kneel before me, impious one!"

> Russian: — Встань! Встань! На колени должен пасть предо мной, окаянный!

[¶25] "Why should I kneel? If I am guilty, I should kneel before God, not before you."

> Russian: — Зачем же, — говорю, — на колени-то? Ежели я виноват, то не перед вами, а перед богом!

[¶26] He became enraged. "Who am I? What am I to you? What am I to God?"

> Russian: Он — пуще сердится: — А я кто? Кто я тебе? Кто я богу?

[¶27] I was ashamed to quarrel with him on account of a bagatelle, so I knelt. He threatened me with his finger and said:

> Russian: Из-за пустяка мне с ним стыдно спорить. Опустился на колени — на вот! А он, пальцем мне грозя, шипит:

[¶28] "I will teach you to respect the clergy!"

> Russian: — Я тебя научу священство уважать!

[¶29] I lost my desire to talk with him, but still, before the desire had entirety gone, I began to speak, and I forgot his presence. For the first time in my life I expressed my thoughts in words, and I was astonished at myself. Suddenly I heard the old man cry out:

> Russian: Пропадает у меня охота беседовать с ним, и покамест совсем не пропала — начал я говорить; начал, да скоро и забыл про него — первый раз вслух-то говорю мысли мои, удивляюсь словам своим и весь — как в огне. Вдруг слышу — кричит старичок:

[¶30] "Keep still, wretched one!"

> Russian: — Молчи, несчастный!

[¶31] I felt as if I had suddenly come up against a wall while running. He stood over me, shaking his hands threateningly at me, and muttered:

> Russian: Я — как об стену с разбега ударился. Стоит он надо мной и шепчет, потрясая руками:

[¶32] "Do you know what you are saying, you crazy fool? Do you appreciate your blasphemies, wretched one? You lie, heretic! You did not come to do penance. You came as a messenger from the devil to tempt me!"

> Russian: — Понимаешь ли ты, безумное животное, слова твои? Чувствуешь ли велие окаянство твоё, безобразный? Лжёшь, еретик, не на покаяние пришёл ты, а ради искушения моего послан дьяволом!

[¶33] I saw that it was not wrath, but fear that played in his face. He trembled, and his beard and his hands, which were held out to me, were shaking. I, too, was frightened.

> Russian: Вижу я — не гнев, а страх на лице у него. Трясётся борода, и руки, простёртые ко мне, мелко дрожат. Я тоже испугался.

[¶34] "What is your reverence saying?" I asked. "I believe in God."

> Russian: — Что вы, — говорю, — ваше преподобие, я в бога верую!

[¶35] "You lie, you mad dog!"

> Russian: — Лжёшь, собака заблудшая!

[¶36] He threatened me with the wrath and the vengeance of God, but he spoke in a low tone, and his whole body trembled so that his cassock flowed like green waves. He placed before my spirit a threatening, gruesome God, severe in countenance, wrathful in spirit, poor in mercy, and like the old God Jehovah in sternness. I said to the archbishop:

> Russian: И начал он мне угрожать гневом божиим и местью его, — начал говорить тихим голосом; говорит и весь вздрагивает, ряса словно ручьями течёт с него и дымом зелёным вьется. Встаёт господь предо мною грозен и суров, ликом тёмен, сердцем — гневен, милосердием скуп и жестокостью подобен иегове, богу древлему. Я и говорю протопопу:

[¶37] "Now you, yourself, have fallen into heresies. Is this then the Christian God? Where have you hidden Christ? Why do you place before man the stern Judge instead of the Friend and the Helper?" He clutched my hair and shook me to and fro, saying, haltingly:

> Russian: — Сами вы в ересь впадаете, — разве это христианский бог? Куда же вы Христа прячете? На что вместо друга и помощника людям только судию над ними ставите?.. Тут он меня за волосья ухватил, дёргает и шепчет, всхлипывая:

[¶38] "Who are you, crazy one? You should be brought to the police, to prison, to a monastery, to Siberia!"

> Russian: — Проклятый, ты кто такой, кто? Тебя надо в полицию представить, в острог, в монастырь, в Сибирь…

[¶39] I came to myself. It was clear to me that if man called in the police to protect his God, then neither he nor his God could have much strength, and much less beauty. I arose and said:

> Russian: Тогда я опомнился. Ясно, что коли человек полицию зовёт бога своего поддержать, стало быть, ни сам он, ни бог его никакой силы не имеют, а тем паче — красоты. Поднимаюсь с колен и говорю:

[¶40] "Let me go."

> Russian: — Пустите-ка меня…

[¶41] The old man fell back and spoke breathlessly.

> Russian: Отшатнулся старик, задыхается:

[¶42] "What are you going to do?"

> Russian: — Что хочешь делать?

[¶43] "I will go away, I can learn nothing here. Your words are dead and you kill God with them."

> Russian: — Уходить хочу! Научиться, — мол, — мне у вас нечему, речи ваши мертвы, да и бога ими умерщвляете вы!

[¶44] He began to speak about the police again; but it was all the same to me. The police could not do anything worse than what he had already done. "Angels serve for the glory of God, not the police," I said; "but if your faith teaches you something else, then stick to your faith."

> Russian: Он снова начал говорить о полиции, ну, мне это всё равно: полиция больше того не отнимет, сколько он хотел. — Славе божией, — говорю ему, — служат ангелы, а не полиция, но ежели вы иначе веруете — поступайте по вере вашей.

[¶45] His face became green, and he jumped at me. "Alexei," he called, "throw him out!"

> Russian: Наскакивает он на меня, зелёный. — Алексей, — кричит, — гони его вон!

[¶46] And Alexei threw me out on the street with great vigor.

> Russian: Алексей этот с большим усердием вытолкал меня на улицу.

[¶47] It was evening. I had spent fully two hours talking with the old archbishop. The streets were in semi-darkness, and the picture was not joyful. Everywhere there were noisy crowds, talk and laughter. It was holiday time, the feast of the Three Wise Men. Weakly I walked along and looked into the faces of the people. They angered me and I felt like shouting out to them:

> Russian: Вечер был, часа два беседовал я с протопопом. Сумрачно на улице, скверно. Народ везде гуляет, говор и смех — о ту пору праздники были, святки. Иду расслабленно, гляжу на всех, обидно мне и хочется кричать: «Эй, народ!

[¶48] "Hey, you people, what are you so satisfied about? They are murdering your God. Take care!"

> Russian: Чему радуешься? Бога у тебя искажают, гляди!»

[¶49] I walked along in my misery as one drunk, and did not know where I was going. I did not want to go to my inn, for there there was noise and drinking. I went out into the farthest suburb. Little houses stood there, whose yellow windows looked out upon the fields, and the winds played with the snow about them, and whistled and covered them up.

> Russian: Иду — как пьяный, тоска мне, куда идти — не знаю. К себе, на постоялый, — не хочется: шум там и пьянство. Пришёл куда-то на окраину города, стоят домики маленькие, жёлтыми окнами в поле глядят; ветер снегом поигрывает, заметает их, посвистывает.

[¶50] I wanted to drink--to get very drunk; but alone, without people. I was a stranger to all and was guilty before all. "I will cross this field," I thought, "and see where it leads to."

> Russian: Пить мне хочется, напиться бы пьяному, только — без людей. Чужой я всем и перед всеми виноват. «А что, — думаю, — пойду вдоль по полю, куда приду?»

[¶51] Suddenly a woman came out of a gate, dressed in a light dress and with a shawl as her only protection against the cold. She looked into my face and asked:

> Russian: Вдруг из ворот женщина выскочила, в одном платье, едва шалью покрыта; взглянула в лицо мне, спрашивает:

[¶52] "What is your name?"

> Russian: — Как зовут?

[¶53] I understood that she was guessing her future husband.

> Russian: Понял, что гадает она, говорю:

[¶54] "I will not tell you my name. I am an unhappy man."

> Russian: — Не скажу, потому — несчастлив человек.

[¶55] "Unhappy?" she asked, laughing. "Now, in the holiday season?"

> Russian: Она смеётся. — На праздниках-то?

[¶56] I did not like her gaiety.

> Russian: Мне веселье не в пору.

[¶57] "Is there no inn here in the neighborhood?" I asked. "I would like to rest and warm myself a bit. It is cold."

> Russian: — А что, — спрашиваю, — есть здесь близко трактир какой-нибудь, посидел бы я там, а то — холодно!

[¶58] She looked at me searchingly and said in a friendly tone:

> Russian: Смотрит она на меня пристально и говорит ласково так:

[¶59] "There, farther on, you will find an inn. But if you wish, you can come to us and get a glass of tea."

> Russian: — Вон там трактир, а хочешь — иди ко мне, чаем напою!

[¶60] Indifferently and without thinking, I followed her. I came to the room. On the wall in the comer burned a little lamp, and under the holy images sat a stout old woman, chewing something. A samovar was on the table; everything seemed cozy and warm.

> Russian: Не подумал и — без воли — пошёл за нею. Вот я в комнате; на стене лампа горит, в углу, под образами, толстая старуха сидит, жуёт что-то, на столе — самовар. Уютно, тепло.

[¶61] The woman asked me to sit down at the table. She was young, with red cheeks and a high bosom. The old woman looked at me from her corner and sniffed. She had a large, withered face, almost, it seemed, without eyes.

> Russian: Усадила меня эта женщина за стол; молодая, румяная она, грудь высокая. Старуха из угла смотрит на меня и сопит. Лицо у неё большое, дряблое и словно без глаз.

[¶62] I was embarrassed. What was I doing here? Who were they? I asked the young woman:

> Russian: Неловко мне — зачем пришёл? Кто такие? Спрашиваю молодку:

[¶63] "What do you do?"

> Russian: — Чем занимаетесь?

[¶64] "I make lace."

> Russian: — Кружева плетём

[¶65] True. On the wall were hung bunches of bobbins. Suddenly she laughed boldly and looked me straight in the face, and added:

> Russian: Верно: с полки гроздьями коклюшки висят. А она вдруг задорно улыбнулась и говорит прямо в глаза мне:

[¶66] "And then, I walk some."

> Russian: — А ещё — гуляю я!

[¶67] The old woman laughed coarsely: "What a shameless hussy you are, Tanka!"

> Russian: Старуха засмеялась жирновато: — Экая ты, Танька, бесстыдница!

[¶68] Had the old woman not said that, I would not have understood Tatiana's words. Now I knew what she meant, and became ill at ease. It was the first time in my life I had seen a loose girl, near-to, and naturally I did not think well of such women. Tatiana laughed.

> Russian: Не скажи старуха этого — я бы не понял Татьяниных слов, а понял сконфузился. Первый раз в жизни гулящую девицу столь близко вижу, а конечно, скверно думаю про них. Татьяна смеётся.

[¶69] "See, Petrovna, he blushes," she said.

> Russian: — Гляди-ка, Петровна, покраснел он!

[¶70] I became angry. "And so I have fallen in here--from penance right into sin," I thought. I said to the girl:

> Russian: А меня уже и зло берёт: вот так попал! Прямо с покаяния да в окаянное! Говорю девушке:

[¶71] "Does one boast of such an occupation?"

> Russian: — Разве этаким делом хвастаются?

[¶72] She answered boldly: "I boast of it."

> Russian: Она дерзко отвечает: — Я вот — хвастаюсь!

[¶73] The old woman began to sniff again: "Oh, Tatiana, Tatiana!"

> Russian: Старуха опять сопит: — Эх ты, Татьяна, Татьяна!

[¶74] I did not know what to say or how to go away from them. No excuse came to me.

> Russian: А я — не знаю, что сказать и как уйти от них, — на ум не идёт!

[¶75] I sat there silent. The wind rattled on the windows, the samovar sang and Tatiana began to tempt me.

> Russian: Сижу молчу. Ветер в окна постукивает, самовар пищит, а Татьяна уж и дразнит меня:

[¶76] "Oh, it's hot," she said, and unbuttoned the collar of her waist.

> Russian: — Ой, жарко мне! И кофту свою у ворота расстегнула.

[¶77] She had a pretty face and her eyes attracted me in spite of her bold expression. The old woman put vodka on the table, a bottle of "ordinary," and also some cherry brandy.

> Russian: Лицо у неё хорошее, и хоть глаза дерзкие — привлекают они меня. Подала старуха вина на стол, простого бутылку да наливки.

[¶78] "That's good," I thought to myself. "I will drink some, pay and then go."

> Russian: «Вот, думаю, выпью я рюмку, денег дам и — уйду!»

[¶79] "Why are you so miserable?" Tatiana asked suddenly.

> Russian: Татьяна бойко спрашивает: — О чём тоскуешь?

[¶80] I could not restrain myself and answered:

> Russian: Не успел я удержаться и ответил:

[¶81] "My wife is dead."

> Russian: — Жена померла.

[¶82] Then she asked very low: "When did she die?"

> Russian: Тогда, уже тихонько, спросила она:

[¶83] "Only five weeks ago."

> Russian: — Давно ли? — Пять недель только.

[¶84] The girl buttoned her waist and became more reserved. It pleased me. I looked into her face and said to myself:

> Russian: Застегнула девица кофточку свою и вся как-то подобралась. Очень это понравилось мне; взглянул в лицо ей молча, а про себя говорю: спасибо!

[¶85] "Thank you."

[¶86] Though my heart was heavy, yet I was young and was used to women. I had two years of married life behind me. But the old woman said, gasping:

> Russian: Как ни тяжело было мне, а ведь молод я, и уже привычка к женщине есть, — два года в супружестве жил. Старуха, задыхаясь, говорит:

[¶87] "Your wife is dead--that is nothing much. You are young and there are women enough. The streets are full of them."

> Russian: — Жена умерла — ничего! Ты молодой, а от нашей сестры все улицы пестры.

[¶88] Here Tatiana said to her sternly:

> Russian: Тогда Татьяна строго приказала ей:

[¶89] "Go to bed, Petrovna. I will escort our guest and will lock up."

> Russian: — Иди-ка ты, Петровна, ложись да и спи! Я сама провожу гостя и ворота запру.

[¶90] When the old woman was gone, she asked me earnestly and in a friendly way:

> Russian: — А когда старуха ушла, спрашивает меня серьёзно и ласково:

[¶91] "Have you relatives?"

> Russian: — Родные есть у вас?

[¶92] "None."

> Russian: — Никого нет.

[¶93] "And friends?"

> Russian: — А товарищи?

[¶94] "No friends."

> Russian: — И товарищей нет.

[¶95] "What are you going to do then?"

> Russian: — Что же вы хотите делать?

[¶96] "I do not know."

> Russian: — А не знаю.

[¶97] She became thoughtful, stood up and said:

> Russian: Подумала, встала.

[¶98] "Listen. I see that you are in despair. I advise you, don't go out alone. You followed me in here at my first word. You might have fallen in somewhere where you could not get out so easily. Better remain here over night. There is a bed here. Spend the night here, in heaven's name. If you do not wish to do it for nothing, give something to Petrovna--as much as you wish; and if I am in your way, then say so frankly and I will go."

> Russian: — Вот что, — говорит, — видно, что вы очень расстроены душой, и одному вам идти не советую. Вы на первое слово ко мне зашли, этак-то можно туда попасть, что не выдерешься: здесь ведь город! Ночуйте-ка у меня, вот постель, ложитесь с богом! Коли даром неловко вам, заплатите Петровне, сколько не жаль. А коли я вам тяжела, скажите не стесняясь — я уйду…

[¶99] I liked her words and also her eyes. I could not suppress a feeling of joy and I said to' myself, smiling:

> Russian: Понравилась мне и речь её и глаза, и не сдержал я некоей странной радости, усмехнулся, да и говорю:

[¶100] "Oh, that archbishop!"

> Russian: — Эх, протопоп!

[¶101] "What archbishop?" Tatiana asked, surprised.

> Russian: Удивилась Татьяна: — Какой протопоп?

[¶102] I was confused and did not know what to say.

> Russian: Совсем беда мне — опять сконфузился.

[¶103] "That is just an expression of mine," I answered. "That is, not really an expression; only very often there is an archbishop who appears in my dreams."

> Russian: — Это, — мол, — поговорка у меня такая… То есть — не поговорка, а во сне иногда протопопа я вижу…

[¶104] "Well, good night," she said.

> Russian: — Ну, — говорит, — прощайте!

[¶105] "Not yet," I answered quickly. "Don't go away, I beg of you. Remain here a little longer, if it is no trouble to you."

> Russian: — Нет уж, — мол, — пожалуйста, не уходите вы, посидите, если вам не трудно, со мной!

[¶106] She took her place again and smiled.

> Russian: Села, улыбается.

[¶107] "Very gladly. It is no trouble."

> Russian: — Очень рада; какой же труд?

[¶108] She asked me if I would drink a glass of vodka or tea, and whether I wished to eat. Her sincere friendliness brought the tears to my eyes, and my heart became as happy as a bird on a spring morning when the sun rises.

> Russian: Просит меня выпить наливки или чаю, спрашивает, не хочу ли есть. У меня после её серьёзной ласки слёзы на глазах, радо моё сердце, как ранняя птица весеннему солнцу.

[¶109] "Excuse me for my plain words," I said, "but I would like to know if it is true what you told me about yourself a little while ago? Or did you wish to joke with me?"

> Russian: — За прямое слово — простите, — говорю, — но хочется мне знать: правду ль вы сказали про себя, или так подразнить хотелось вам меня? Нахмурила она брови, отвечает: — Верно.

[¶110] She frowned and answered: "Yes, I am one of them. Why do you ask?"

> Russian: Я — из таких. А что?

[¶111] "It is the first time in my life that I have seen such a girl, and I am ashamed."

> Russian: — Первый раз в жизни вижу такую девицу — совестно мне.

[¶112] "What are you ashamed of? I am not sitting naked." And she laughed low and caressingly.

> Russian: — Чего же вам совеститься? Я ведь не голая сижу! И тихонько, ласково смеётся.

[¶113] "Not on your account," I answered. "I am ashamed on my own account--because of my stupidity."

> Russian: — Мне, — мол, — не за вас совестно, за себя, за глупость мою!

[¶114] And I told her frankly my opinion of her class of girls. She listened quietly and attentively.

> Russian: Рассказал ей без утайки мои мысли насчёт гулящих девиц. Слушает она внимательно, спокойно.

[¶115] "There are various kinds among us," she said. "There may be some who are even worse than you think. You believe people altogether too readily."

> Russian: — Между нами, — говорит, — разные есть, найдутся и хуже ваших слов. Уж очень вы легко людям верите!

[¶116] I could not get the thought out of my head how such a girl could sell herself, and I asked her again: "Do you do it from necessity?"

> Russian: Странно мне помириться с тем, что такая девица — продажная. Снова спрашиваю её: — Что же вы это — по нужде?

[¶117] "At first," she answered, "I was deceived by a handsome young fellow. To spite him I got another one, and so I fell into the play. And now it happens many times that I do it for the sake of a piece of bread."

> Russian: — Сначала, — говорит, — один красавец обманул, я же назло ему другого завела, да так и заигралась… А теперь, иногда, и из-за хлеба приходится мужчину принять.

[¶118] She said it quite simply and there was no pity for herself in her words.

> Russian: Говорит просто, и жалости к себе не слышно в её словах.

[¶119] "Do you go to church?" I asked.

> Russian: — А в церковь ходите? Тут она вздрогнула, зарделась вся.

[¶120] She started and became red all over. "The way to the church is forbidden to no one."

> Russian: — В церковь, — говорит, — дорога никому не заказана.

[¶121] I felt that I had offended her and added hurriedly:

> Russian: Понимаю, что задел я её, и скорей говорю:

[¶122] "You misunderstood me. I know the gospels; I know of Mary Magdalene and of the sinner through whom the Pharisees tempted Christ. I only wished to ask you whether you were not angered against God for the life that you were leading; whether you did not doubt His goodness."

> Russian: — Вы не так меня поняли! Я евангелие знаю и Марию Магдалину помню и грешницу, которой фарисеи искушали Христа. Я спросить вас хотел, не имеете ли вы обиды на бога за жизнь свою, нет ли сомнения в доброте его?

[¶123] She frowned again, remained thoughtful, and said, surprised:

> Russian: Она наморщила бровки, подумала и удивлённо спрашивает:

[¶124] "I do not know what God has to do with it."

> Russian: — Не вижу я, при чём тут бог?

[¶125] "How then?" I asked. "Is He not our Shepherd and our Father in whose mighty hand the destiny of man rests?"

> Russian: — Как же, — мол, — он наш пастырь и отец, в его властной руке судьба человеческая!

[¶126] And she answered: "I do no harm to people. What am I guilty of? And whom can it hurt that I lead an unclean life? Only myself."

> Russian: А она говорит: — Да ведь я людям зла не делаю, в чём же я виновата? А от того, что я себя нечисто держу, — кому горе? Только мне!

[¶127] I felt that she wished to say something good and true, but I could not understand her.

> Russian: Чувствую — говорит она что-то добротное, сердечное, понять не могу.

[¶128] "I alone am responsible for my sins," she said, bowing to me and her whole face lighting up in a smile. "Besides, my sins do not appear so great. Perhaps what I am saying is not quite right, but I am speaking the truth. I go to church gladly. Our church has just been built, and it is so bright and sweet. And how our choir sings! Sometimes they touch the heart, so that I must weep. In the church the soul gets a rest from all worries."

> Russian: — За свои грехи — я ответчица! — говорит она, наклонясь ко мне, и вся улыбается. — Да не кажется мне велик грех-то мой… Может, это и нехорошо говорю я, а — правду! В церковь я люблю ходить; она у нас недавно построена, светлая такая, очень милая! Певчие замечательно поют. Иногда так тронут сердце, что даже заплачешь. В церкви отдыхаешь душой от всякой суеты…

[¶129] She remained silent for some time, and then added:

> Russian: Помолчала и добавила:

[¶130] "Of course, there are other reasons. The men see you there."

> Russian: — Конечно, и другой интерес есть — мужчины видят.

[¶131] I was so astounded by what she said that she told me I had drops of sweat standing on my temples. I could not understand how all these things came together in her so simply and harmoniously.

> Russian: Удивляет она до того, что у меня даже пот на висках выступил, не понимаю я, как это у неё всё плотно и дружно складывается.

[¶132] "Did you love your wife very much?" she asked me.

> Russian: — Вы, — спрашивает она, — очень любили жену?

[¶133] "Yes, very much," I answered, and her naïveté? pleased me more and more.

> Russian: — Очень, — говорю. И всё больше нравится мне её хорошая простота.

[¶134] I began to tell her of my spiritual state, of my wrath against God, because he did not hold me back from sins and then unjustly punished me by the death of Olga. She became now pale and depressed, now red all over with eyes on fire, so that she excited me. For the first time in my life I let my thoughts sweep over the whole circle of human life as I saw it, and it appeared to me as something incoherent and wasteful, shameful in its evil and helplessness, its groaning and moaning and wailing.

> Russian: И начал я рассказывать ей о своём душевном деле — про обиду мою на бога, за то, что допустил он меня до греха и несправедливо наказал потом смертью Ольги. То бледнеет она и хмурится, то вдруг загорятся щёки её румянцем и глаза огнём, возбуждает это меня. Первый раз в жизни обернул я мысль свою о весь круг жизни человеческой, как видел её, — встала она предо мной нескладная и разрушенная, постыдная, грязью забрызганная, в злобе и немощи своей, в криках, стонах и жалобах.

[¶135] "Where are the Godlike?" I asked. "People sit on each other's backs, suck each other's blood, and everywhere there is the brutal struggle for a piece of bread. Where is there room for the Godlike? Where is there room for goodness and love, strength and beauty? Although I am young, I was not born blind. Who is Christ, the God-child? Who has trampled the flowers which His pure heart has sown? Who has stolen the wisdom of His love?"

> Russian: — Где здесь божеское? — говорю. — Люди друг на друге сидят, друг у друга кровь сосут, всюду зверская свалка за кусок — где тут божеское? Где доброе и любовь, сила и красота? Пусть молод я, но я не слеп родился, — где Христос, дитя божие? Кто попрал цветы, посеянные чистым сердцем его, кем украдена мудрость его любви?

[¶136] I told her of the archbishop and how he had threatened me with his black God and how he, to protect his God, wanted to call in the police to help him.

> Russian: И рассказал ей о протопопе, как он меня чёрным богом пугал, как в помощь богу своему хотел полицию кричать.

[¶137] Tatiana laughed. I, too, found the archbishop quite laughable now. He looked to me like a green grasshopper who chirps and jumps about as if he were doing something, heaven knows how important, but when one examines more closely, then one sees that he himself does not believe in the truth of his work.

> Russian: Засмеялась Татьяна, да и мне смешон стал протопоп, подобный сверчку зелёному, — трещит сверчок да прыгает, будто дело двигает, а кажись, и сам не крепко верит в правду дела своего!

[¶138] She laughed at my words. Then the brow of the good girl became clouded.

> Russian: А посмеявшись, затуманилась хорошая девица.

[¶139] "I did not understand everything," she said. "Still, some of the things you said were terrible. You think so boldly about God."

> Russian: — Всего я не поняла, — говорит, — а иное даже страшно слушать: о боге дерзко вы думаете! Я говорю:

[¶140] "One cannot live without seeing God," I said.

> Russian: — Не видя бога — жить нельзя! — Да, — говорит, — да ведь вы с ним точно на кулачки драться собрались, разве это можно?

[¶141] "True," she answered. "But you seem to be having a hand-to-hand fight with Him. Is that allowed? That the life of man is difficult is true enough. I myself have thought at times, 'Why should it be?' But listen to what I am going to tell you. Right here in the neighborhood is a nunnery where a hermitess, a very wise old woman, lives. She speaks beautifully about God. You ought to visit her."

> Russian: А что жизнь тяжела людям — верно! Я тоже иногда думаю — почему? Знаете, что я скажу вам? Здесь недалеко монастырь женский, и в нём отшельница, очень мудрая старушка! Хорошо она о боге говорит сходили бы вы к ней!

[¶142] "Why not?" I asked. "I will go to her. I am going everywhere--to all righteous people, to seek peace."

> Russian: — Что ж, я пойду! Я теперь везде пойду, по всем праведникам, нужно мне успокоиться!

[¶143] "And I will go to sleep," she said, giving me her hand. "You, too, go to bed."

> Russian: — А я теперь спать, да и вы ложитесь, — говорит она, протянув руку мне. Схватил я её, трясу и от души высказываю: — Спасибо вам!

[¶144] I pressed her hand, shook it warmly, and said to her from the fulness of my heart:

[¶145] "I thank you; what you have given me I do not yet know how to value, still I feel that you are a good girl, and I thank you."

> Russian: Сколько вы мне дали, не знаю я, и как это дорого — не ценю в сей час, но чувствую — хорош вы человек, спасибо вам!

[¶146] "For heaven's sake, what are you saying?" she asked. She became embarrassed and blushed all over. "I am so glad," she went on, "that you feel better."

> Russian: — Что вы, — говорит, — бог с вами! Смутилась, покраснела. — Я так рада, если легче вам!

[¶147] I saw that she was truly pleased. What was I to her? And yet, she was happy for having made a stranger feel better.

> Russian: И вижу я, что, действительно, рада она. Что я ей? А она — рада тому, что человека успокоила немного.

[¶148] I put out the lamp, lay down on the bed, and said to myself:

> Russian: Погасил я свет, лёг и думаю:

[¶149] "I fell into a real holiday celebration quite unexpectedly."

> Russian: «Вот, на праздник нечаянно попал!»

[¶150] Though my heart was not much lighter, nevertheless I felt that something new and good was born within me. I saw Tatiana's eyes, which now looked enticingly, now earnestly, but from which there spoke more of the human heart than of the woman, and I thought of her in pure joy. And to think so about any one--is it not to make holiday?

> Russian: Потому что хоть и нелегко на сердце, а всё-таки есть в нём что-то новое, хорошее. Вижу Татьянины глаза: то задорные, то серьёзные, человеческого в них больше, чем женского; думаю о ней с чистой радостью, а ведь так подумать о человеке — разве не праздник?

[¶151] I decided that to-morrow I would buy her a gold ring with a blue stone, but later I forgot about it. Thirteen years have passed since that day, and when I think of the girl I always regret that I did not buy her the ring.

> Russian: Решил, что завтра подарю ей кольцо с голубым камнем. А потом — забыл, не купил… Тринадцать лет прошло с той поры, а вот вспомню эту девушку — и всегда жаль, что не купил ей кольца.

[¶152] In the morning she knocked on the door.

> Russian: Утром стучит она в дверь.

[¶153] "Time to get up."

> Russian: — Вставать пора!

[¶154] We met as old friends and sat down to drink tea together. She urged me to go to the hermitess and I promised to do so. Saying farewell to each other heartily, we went together as far as the gate.

> Russian: Встретились с нею, как старые друзья, сели пить чай, а она всё уговаривает, чтобы я к отшельнице сходил, слово взяла с меня. Душевно распрощались, проводила она меня за ворота. В городе я, как в степи, — один.

## 8. Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/8/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/8/#p-N

[¶0] There were thirty-three versts to the monastery, and I immediately started on my way to it and on the next day I said early mass there.

> Russian: До монастыря тридцать три версты было, я сейчас же махнул туда, а на другой день уже за службой стоял.

[¶1] Around me were nuns, a whole black crowd, as if a mountain had fallen apart and its broken pieces were lying about in the church.

> Russian: Вокруг монахини чёрной толпой — словно гора рассыпалась и обломками во храме легла.

[¶2] The monastery was rich. There were many sisters, all rather heavy, with fat, white, soft faces, as if made of dough. The priest said mass energetically, but a little too hurriedly. He had a good bass, was large and broad and seemed well fed.

> Russian: Монастырь богатый, сестёр много, и всё грузные такие, лица толстые, мягкие, белые, как из теста слеплены. Поп служит истово, а сокращённо, и тоже хорошо кормлен, крупный, басистый.

[¶3] The nuns in the choir were every one of them pretty, and sang wonderfully. The tapers wept their white tears and their flames trembled with pity for men.

> Russian: Клирошанки на подбор — красавицы, поют дивно. Свечи плачут белыми слезами, дрожат их огни, жалеючи людей.

[¶4] "My soul struggles to reach Thy temple, Thy holy temple," their young voices sang out humbly.

> Russian: «Дух мой ко храму, ко храму святому твоему…» — покорно возглашают молодые голоса.

[¶5] Out of habit I repeated the words of the litany, but my eyes wandered and I tried to pick out the hermitess. There was no reverence in my heart, and it hurt me to admit it, for I had not come here to play. My soul was empty and I tried to collect myself. Everything in me was confused and my thoughts wandered, one after the other. I saw a few emaciated faces, half-dead old women, who stared at the holy images and whose lips moved but made no sound.

> Russian: А я по привычке повторяю про себя слова богослужения, оглядываюсь, хочу понять, которая здесь отшельница, и нет во мне благоговения. Понял это — смутился… Ведь не играть пришёл, а в душе — пусто. И никак не могу собрать себя, всё во мне разрознено, мысли одна через другую скачут. Вижу несколько измождённых лиц — древние, полумёртвые старухи, смотрят на иконы, шевелят губами, а шёпота не слышно.

[¶6] After mass I walked around the church. The day was bright and the white snow reflected the glistening rays of the sun, while on the branches the tit-mice piped and sent the hoar-frost from the twigs. I walked to the churchyard wall and looked out into the distance. The monastery stood on the mountain, and before it Mother Earth was spread out, richly dressed in its silvery blue snow. The little villages on the horizon looked sad, the wood was cut through by streams, and the pathways wound in and out like ribbons which some one had lost. Over all, the sun sent its slanting winter rays and stillness, peace and beauty were everywhere.

> Russian: Отстоял службу, хожу вокруг церкви. День ясный, по снегу солнце искрами рассыпалось, на деревьях синицы тенькают, иней с веток отряхая. Подошёл к ограде и гляжу в глубокие дали земные; на горе стоит монастырь, и пред ним размахнулась, раскинулась мать-земля, богато одетая в голубое серебро снегов. Деревеньки пригорюнились; лес, рекою прорезанный; дороги лежат, как ленты потерянные, и надо всем — солнце сеет зимние косые лучи. Тишина, покой, красота…

[¶7] A little later I stood in the cell of Mother Fevronia. I saw a little old woman with browless eyes, who wept constantly. On her face, with its myriad wrinkles, a good-natured, unchanging smile trembled. She spoke low, almost in a whisper, and in a singsong tone.

> Russian: А через некоторое время был я в келейке матери Февронии. Вижу: маленькая старушка, глаза без бровей, на лице во всех его морщинах добрая улыбка бессменно дрожит. Речь она ведёт тихо, почти шёпотом и певуче.

[¶8] "Do not eat apples before the day of the Lord. Wait till the Lord in His love has made them ripe; until the seeds are black."

> Russian: — Не ешь, — говорит, — молодец, яблочко до спасова дня, погоди, когда господь миленький его вырастит, когда зёрнышки почернеют в нём!

[¶9] "What does she mean by that?" I thought to myself.

> Russian: Думаю — к чему это она? — Чти, — говорит, — отца и матерь твою…

[¶10] "Respect your father and mother," she continued. "I have no father or mother," I said.

> Russian: — Нет, — мол, — их у меня!

[¶11] "Then pray for the peace of their souls."

> Russian: — Молись за упокой их душенек…

[¶12] "Maybe they are still alive."

> Russian: — А может, они живы?

[¶13] She wiped the tears from her eyes and looked at me with a pitying smile. Then again she began shaking her head and continued in her singsong:

> Russian: Смотрит она на меня и жалостно улыбается. Потом опять качает головою и поёт:

[¶14] "The Lord God is good; He is righteous toward all and covers all with His rich bounty."

> Russian: — Господь-от наш добренький, до всех справедлив, всех оделяет щедротой своей!

[¶15] "That is just what I doubt," I said.

> Russian: — А я, — мол, — усомнился в этом…

[¶16] I saw that she started, her arms sank, and she remained silent, while her eyes continued to sparkle. Then she controlled herself and sang on, quite low:

> Russian: Смотрю — испугалась она, руки опустила и молчит, часто мигая глазами. Собралась с духом — снова тихонько запела:

[¶17] "Remember that prayers have wings which fly even faster than birds and reach the throne of the Lord. No one has yet entered heaven on his own horse."

> Russian: — Помни, что молитва крылата и быстрее всех птиц, и всегда она достигнет до престола господня! На коне в царство небесное никто не въезжал…

[¶18] This much I understood: that she represented God to herself as some noble lord, good natured and lovable, but still, according to her opinion, bound by no law. She expressed all her thoughts in allegories which, to my disappointment, I could not understand. I bowed and went my way.

> Russian: Понимаю, что бог для неё барином стоит — добренький да миленький, а закона у старушки нет для него. И всё она сбивается на притчи, а я не понимаю их, досадно мне это. Поклонился ей и ушёл.

[¶19] "Here they have broken the Lord God into many pieces," I thought to myself, "each one to his own need. One makes Him good-natured, the other stern and dark. And the priests have hired Him as their clerk and pay Him with the smoke of incense for His support. Only Larion had an infinite God."

> Russian: «Вот, — думаю, — разобрали люди бога по частям, каждый по нужде своей, — у одного — добренький, у другого — страшный, попы его в работники наняли себе и кадильным дымом платят ему за то, что он сытно кормит их. Только Ларион необъятного бога имел».

[¶20] Several nuns passed me, drawing a sleigh full of snow, and tittered. My heart was heavy and I did not know what to do. I went out from the gate. All without was still. The snow sparkled and shone, the frost-covered trees stood motionless, and heaven and earth seemed sunk in thought and looked in a friendly manner at the quiet monastery. A fear arose in me lest I break this stillness with my cries.

> Russian: Монашенки снег на санях возят, проехали мимо, хихикают, а мне тяжело и не знаю, что делать. Вышел за ворота — тишина. Снега блестят, инеем одетые деревья не шелохнутся, всё задумалось. И небо и земля смотрят ласково на тихий монастырь. Мне же боязно, что вот я нарушу эту тишину некоторым криком.

[¶21] The bells called to vespers--what sweet chimes! They were soft and coaxing, but I had no desire to enter the church. I felt as if my head were full of sharp little nails. Suddenly I made the resolution:

> Russian: К вечерне заблаговестили… Славный колокол! Мягко и внятно зовёт, а мне в церковь идти не хочется. В голове будто мелкие гвозди насыпаны. И как-то вдруг решил я: пойду жить в монастырь, где устав построже, поживу-ка один, в келье, подумаю, книг почитаю…

[¶22] "I shall enter a monastery with severe regulations. There I shall live alone in a solitary cell; will reflect and read books, and perhaps I shall in this loneliness become the master of my scattered soul."

> Russian: Не соберу ли в одиночестве разрушенную душу мою в крепкую силу?

[¶23] A week later I found myself before the Abbot of the small monastery of Sabateieff. I liked the Abbot. He was a good-looking man, gray headed and bald, with red, firm cheeks and a promising look in his eyes.

> Russian: Через неделю в Савватеевской пустыни пред игуменом стою, — нравится он мне. Человек благообразный, седоватый и лысый, краснощёк и крепок, но лицо серьёзное и глаза обещающие.

[¶24] "Why do you flee the world, my son?" he asked me.

> Russian: — Почему, — спрашивает он, — сын мой, мира бежишь?

[¶25] I explained to him that the death of Olga disturbed the peace of my soul, but further I did not dare say anything. Something seemed to hold me back from speaking.

> Russian: Объясняю, что расстроен душой по случаю смерти жены, а больше ничего не могу сказать, что-то мне мешает.

[¶26] He pulled at his beard, looked at me searchingly and said:

> Russian: Он, бороду пощипывая, зорко смотрит на меня и снова говорит:

[¶27] "Can you pay the initiation fee?"

> Russian: — Вклад сделать можешь?

[¶28] "I have about a hundred rubles with me."

> Russian: — Есть, — мол, — у меня около ста рублей.

[¶29] "Give them to me. Now go into the guest room. To-morrow, after the noonday service, I will speak to you."

> Russian: — Давай! Иди в странноприимную, завтра после обедни я ещё потолкую с тобой.

[¶30] The care of strangers fell to the lot of Father Nifont, and him, too, I liked.

> Russian: Странниками отец Нифонт заведовал, он тоже понравился мне.

[¶31] "Everything is very simple in our monastery," he said. "It is democratic. We all work equally in serving God, not as in other places. True, we have a gentleman here, but he does not mix with any one or bother us in any way. You can find peace and rest for your soul here and attain blessedness."

> Russian: — У нас, — говорит, — обитель простая, воистину братская, все равно на бога работают, не как в других местах! Есть, положим, баринок один, да он ни к чему не касается и не мешает никому. Здесь ты отдых и покой душе найдёшь, здесь — обрящешь!

[¶32] By the following day I had examined the monastery well. In former times it must have stood in the center of the wood, but now everything around it was hewn down. Only here and there in front of the gates a few tree trunks stood out from the ground. Toward the side the wood reached up to the very walls of the monastery and embraced, as with two black wings, the blue-domed church and the monastery. Nearby lay Blue Lake under its ice cover, formed like a half moon. It was nine versts from end to end and four versts wide. Behind it one could see the land on the other side, and the three churches of Kudejaroff, and the golden cupola of St. Nicholas of Tolokontzeff. On our side of the lake, not far from the monastery, was the hamlet of Kudejaroff, with its three and twenty little huts, and around it lay the mighty forests.

> Russian: За день я уже осмотрел обитель. Раньше, видимо, она в лесу стояла, да — вырубились, кое-где пред воротами и теперь пни торчат, а с боков ограды лес заходит, двумя чёрными крыльями обнимая голубоглавую церковь и белые корпуса строений. Напротив Синь-озеро во льду лежит полумесяцем, — девять вёрст из конца в конец да четыре ширина, — и заозёрье видать: три церкви Кудеярова, золотую главу Николы в Толоконцеве, а по эту сторону, у монастыря, Кудеяровские выселки прикурнули, двадцать три двора. Кругом могучий лес.

[¶33] All was beautiful, and a quiet peace filled my soul. Here I would hold communion with the Lord; would unfold before Him my innermost soul, and would ask Him with humble insistence to show me the way to the knowledge of His holy laws.

> Russian: Хорошо. Умиление тихо пало на душу. Вот где я побеседую с господом, разверну пред ним сокровенное души моей и со смиренной настойчивостью попрошу указать мне пути к знанию законов его!

[¶34] In the evening I attended vespers. The mass was said severely and according to rule, and with ardor. But the singing did not please me; good voices were lacking.

> Russian: Вечером всенощную стоял; служат строго по чину, истово, пение однако несогласное, хороших голосов нет.

[¶35] "O Lord, forgive me if my thoughts about Thee were too bold," I prayed. "I did not do it out of lack of faith, but because of love and passion for the truth, as you know, O Omniscient One!"

> Russian: Молюсь я: — Господи, прости, если дерзко мыслил о тебе, не от неверия это, но от любви и жажды, как ты знаешь, всеведущий!

[¶36] Suddenly the monk who stood near me turned and smiled at me. Evidently I had spoken my repentant words too loud. As he smiled I looked at him. Such a handsome face! I let my head sink and closed my eyes. Never, either before or since, have I seen so handsome a face. I stepped lightly forward, placed myself next to him and looked into his wonderful countenance. It was as white as milk and framed in a black beard sprinkled here and there with gray. His eyes were large, and they had a soft mellow light and a bright expression. His figure was well built and tall; his nose a little bent like an eagle's, and his whole bearing was distinguished and noble. He made so deep an impression on me that even at night he stood before me in my dreams.

> Russian: Вдруг впереди стоявший монах оглянулся на меня и улыбается. Видно, громко прошептал я покаянные слова мои! Улыбается он — и сколь прекрасное лицо вижу я!.. Даже опустил голову и зажмурился — ни до той поры, ни после — такого красавца не видал. Подвинулся вперёд, встал рядом с ним и заглядываю в его дивное лицо — белое, словно кипень, в чёрной бороде с редкой проседью. Глаза у него большие, гордые, строен он и высок. Нос немного загнут, словно у кобчика, и во всей фигуре видно нечто благородное. Так он поразил меня, что даже во сне той ночью видел я его.

[¶37] Early in the morning Father Nifont woke me.

> Russian: Рано утром разбудил меня Нифонт.

[¶38] "The Abbot has assigned you some test work. Go to the bakery. This worthy brother here will take you there. He will be your superior in the future. Here, take your cloistral robes."

> Russian: — Назначено, — говорит, — тебе послушание отцом игуменом; иди в пекарню, вот сей смиренный монашек отведёт тебя, он же начальство твоё! На-ко тебе одёжу казённую!

[¶39] I put on a monk's garb. They fitted me well, but were worn and dirty and the sole from one boot was loose.

> Russian: Одеваюсь я в монастырское, наряд оказался впору, но всё ношеное и грязное, а у сапога подмётка отстала.

[¶40] I looked at my superior. He was broad-shouldered and awkward, with his forehead and cheeks full of pimples and pockmarks, from which sprouted little bunches of gray hair; his whole face looked as if it were covered with sheep's wool; he would have been laughable were it not for the deep folds on his forehead, his compressed lip and his little, dark, blinking eyes.

> Russian: Гляжу на своего начальника: широкоплеч, неуклюж, лоб и щёки в бородавках и угрях, из них кустики серых волос растут, и всё лицо как бы овечьей шерстью закидано. Был бы он смешноват — но лоб его огромный глубокими морщинами покрыт, губы сурово сжаты, маленькие глаза угрюмы.

[¶41] "Hurry up!" he said to me.

> Russian: — А ты живее! — приказывает он.

[¶42] His voice was harsh and cracked, like a broken bell.

> Russian: Голос грубый, но надорванный, точно колокол с трещиной.

[¶43] "This is Brother Misha." Father Nifont introduced him, smiling. "Well, go, and God be with you."

> Russian: Нифонт, улыбаясь, говорит: — Зовут его — брат Миха! С богом!

[¶44] We walked out into the court. It was dark. Misha stumbled over something and swore horribly. Then he asked me:

> Russian: Вышли на двор, темно; Миха запнулся за что-то — по матерному ругается. Потом спрашивает:

[¶45] "Can you knead dough?"

> Russian: — Тесто месить умеешь?

[¶46] "I have seen the women knead," I answered.

> Russian: — Видел, — говорю, — как бабы месят. Ворчит:

[¶47] "Women!" he muttered. "You're always thinking about women! Always women! On account of them the world is accursed, don't you forget that!"

> Russian: — Бабы! Вам всё бабы, везде бабы! Через них мир проклят, надо помнить!

[¶48] "The mother of God was a woman," I said.

> Russian: — Богородица, — мол, — женщина была.

[¶49] "Well?"

> Russian: — Ну?

[¶50] "And also there are very many virtuous women."

> Russian: — И много есть святых угодниц.

[¶51] "If you speak like that the devil will surely drag you to hell."

> Russian: — Поговори! К чёрту в ад и угодишь!

[¶52] "Anyway, he is a serious man," I thought to myself.

> Russian: «Однако, — думаю, — это серьёзный человек!»

[¶53] We arrived at the bakery and he made the fire. There were two large kneading troughs covered with sacks, a large flour bin nearby, a big sack of rye and a bag of wheat. Everything was dirty and filthy, and cobwebs and gray dust lay over all. Misha tore the sack off from one of the troughs, threw it on the earth, and commanded:

> Russian: Пришли в пекарню, зажёг он огонь. Стоят два больших чана, мешками покрыты, и длинный ларь; лежит кульё ржаной муки, пшеничная в мешках. Сорно и грязно, всюду паутина и серая пыль осела. Сорвал Миха с одного чана мешки, бросил на пол, командует:

[¶54] "Well, come and learn! Here is the dough. Do you see those bubbles? That means it is ready--it has already risen."

> Russian: — Учись! Вот — подбойка! Пузыри — видишь? Значит — готова, взошла!

[¶55] He took a sack of flour as if it were a three-year-old youngster, bent it over the edge of the trough, cut it open with his knife and cried as though at a fire:

> Russian: Взял куль муки, как трёхлетнего ребёнка, взвалил на край чана, вспорол ножом, кричит, как на пожаре:

[¶56] "Pour four pails of water here and then knead!"

> Russian: — Лей воды четыре ведра! Меси!

[¶57] He was white like a tree with hoarfrost.

> Russian: И уже весь белый, как в инее.

[¶58] I threw off my cassock and rolled up my sleeves. He shouted:

> Russian: Сбросил ряску, засучил рукава. Он говорит:

[¶59] "Not that way! Take off your trousers! With your feet!"

> Russian: — Это — никуда! Снимай штаны… Ногами!

[¶60] "I haven't taken a bath for a long time," I said.

> Russian: — Я, — мол, — в бане давно не был…

[¶61] "Who asked you about that?"

> Russian: — А тебя об этом спрашивают?

[¶62] "How can I, then, with dirty feet?"

> Russian: — Как же грязными-то ногами?

[¶63] "Am I your pupil," he roared, "or are you mine?"

> Russian: Как он заорёт: — Ты мне под начал дан али я тебе?

[¶64] He had a large mouth, and strong, broad teeth, and long arms, which he waved angrily in the air.

> Russian: Рот у него большой, зубы крупные, руки длинные, и он ими неласково махает.

[¶65] "Well," I thought, "the devil take you; I don't care."

> Russian: «Ну, — думаю, — пёс с тобой!»

[¶66] I wiped my feet with a wet cloth, stepped into the kneading trough and began to work the dough, while my teacher ran here and there, grumbling.

> Russian: Вытер ноги мокрой тряпкой, залез в чан, топчусь, а начальник мой катается по пекарне и рычит:

[¶67] "I will teach you to bend, my little mother's son. I will teach you humility and obedience!"

> Russian: — Я те согну, матушкин сынок!.. Я те научу смиренномудрию!

[¶68] I kneaded one trough, began another, and when that was done, started on the wheat, which is kneaded with the hands. I was a strong fellow, but was not used to the work. The flour filled my nose, my mouth, my ears and eyes, so that I became deaf and blind; and the sweat kept dropping from my forehead into the dough.

> Russian: Вымесил я один чан — другой готов; этот замесил — пшеничное поспело; его уже руками надо было месить. Крепок был я парень, а к работе не привык: мука мне налезла и в нос, и в рот, и в уши, и в глаза, оглох, ничего не вижу, потом обливаюсь, а он в тесто капает.

[¶69] "Haven't you a piece of cloth," I asked, "to wipe the sweat off?"

> Russian: — Тряпки, — говорю, — нет ли, пот вытирать?

[¶70] Misha became raging mad. "We will get you velvet towels. The monastery has been standing 230 years, and has only been waiting for your new orders."

> Russian: Сердится Миха: — Бархатные полотенца заведём для тебя. Двести тридцать два года обитель стояла — всё твоих порядков ждала!

[¶71] I had to laugh, unwillingly. "I am not kneading the dough for myself," I said. "There are others who have to eat the bread."

> Russian: Мне — смешно. — Да ведь я, — мол, — не для себя! Люди хлеб-то будут есть!

[¶72] He walked up to me, bristling like a porcupine and every part of him trembling.

> Russian: Подошёл он ко мне, ощетинился, как ёж, и дрожит весь и мычит.

[¶73] "Take a sack and wipe yourself, if you are so tender. But I will tell the Abbot about your impudence."

> Russian: — Мешком отирайся, коли брезглив! А о дерзости твоей я игумену доложу!

[¶74] I was so surprised at this man that I could not be angry at him. He worked unceasingly, and the heavy two-hundred sacks were like little pillows in his hands. He was covered with flour, grumbled, swore and urged me on continually.

> Russian: Удивляет меня этот человек до того, что я и обижаться не могу. Работает он, не покладая рук, мешки-пятерики, как подушки, в руках у него, весь мукой обсыпался, урчит, ругается и все подгоняет меня:

[¶75] "Hurry! Hurry!"

> Russian: — Живей возись!

[¶76] I hurried till my head swam.

> Russian: Стараюсь так, что голова кружится.

## 9. Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/9/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/9/#p-N

[¶0] The first days of my cloistral novitiate were not easy. The bakery was in the cellar under the refectory; the ceiling was low and vaulted, and its one window was nailed tightly. The air was suffocating. The dust from the flour hung in the cellar like a thick mist, in which Misha trotted back and forth like a bear on a chain. The flame in the oven burned unclearly; it was a nightmare, not work.

> Russian: Трудно дались мне первые дни послушания. Пекарня под трапезной была, в подвале, потолок в ней сводчатый, низкий, окно — одно только и наглухо закрыто; воздуха мало, туманом густым мучная пыль стоит, мечется в ней Миха, как медведь на цепи, мутно сверкает огонь в печи.

[¶1] Only we two were down there, for it was seldom that any one was sent as a punishment to help us.

> Russian: И всё время только двое нас, — редко кого накажут послушанием, велят нам помогать.

[¶2] There was no time even to attend religious services.

> Russian: За службы в церковь некогда ходить.

[¶3] Day after day Misha preached his sermon to me, and I felt as if I were being bound with stout ropes. He was all aflame and burned with wrath against the world, while I breathed in his words and I felt that my inmost heart was covered with soot.

> Russian: Миха каждый день поучает меня — словно крепкой верёвкой туго вяжет; горит он весь, дымится злобой против мира, а я дышу его речами и уже весь изнутри густо сажей покрыт.

[¶4] "You have nothing more to do with man," he said. "They continue to commit sins out there in the world, but you have left the world forever. If you separated from it with your body, then you must also flee it in spirit. You must forget it. If you think of man, you think unwillingly of woman. And through woman the world has sunk into darkness and sin and is bound eternally."

> Russian: — Люди для тебя кончились, — говорит, — они там в миру грех плодят, а ты от мира отошёл. А если телом откачнулся его — должен и мыслью уйти, забыть о нём. Станешь о людях думать, не минуя вспомнишь женщину, ею же мир повергнут во тьму греха и навеки связан!

[¶5] I wanted to say something, but no sooner did I open my mouth than he shouted at me:

> Russian: Я, бывало, едва рот открою, а он уже кричит:

[¶6] "Keep still! Listen attentively to what an experienced man has to say, and respect your elders! I know you were going to blab something about the mother of God again. But it was just on account of her that Christ died on the crucifix--because He was born of woman, and did not descend holy and pure from heaven. He was altogether too good to that nasty woman all his life, and he should have pushed the Samaritan into the well instead of conversing with her. And He should have been the first to throw a stone at the sinner. Then the world would have been free."

> Russian: — Молчи! Слушай опытного внимательно, старшего тебя с уважением! Знаю я — ты всё о богородице бормочешь! Но потому и принял Христос крестную смерть, что женщиной был рождён, а не свято и чисто с небес сошёл, да и во дни жизни своей мирволил им, паскудам этим, бабёнкам! Ему бы самарянку-то в колодезь кинуть, а не разговаривать с ней, а распутницу эту камнем в лоб, вот, глядишь, и спасён мир!

[¶7] "That is not a church thought," I said.

> Russian: — Ведь это же не церковная мысль! — И ещё говорю — молчи!

[¶8] "Again I tell you, keep still. The church is entirely in the hands of a pale clergy, who are slaves to all sorts of debauchery and who themselves go around in silk clothes like women in petticoats. They are all heretics. They should dance quadrilles, not dictate religious laws. Moreover, is it possible for a man with a wife to think upon God-like things with a pure heart? No, he cannot, for he is committing the terrible sin on account of which the Lord drove him out of the Garden of Eden. And because of this sin we are damned to eternal punishment; sentenced to howl and to gnash our teeth, and we are blinded by it so that we cannot see the countenance of God from one eternity to another. The clergy themselves help spread this sin, for they have children with women and encourage the world to follow their bad example. And thus they change all the laws of God to justify their violations of them."

> Russian: Что ты знаешь — церковное, нецерковное? Церковь вся в руках белого духовенства, в плену блудников, щёголей; они вон сами в шёлковых рясах ходят, на манер бабьих юбок! Еретики они поголовно, им кадрили плясать, а не уставы писать! Разве женатый мужик может чисто мыслить о господних делах? Не в силе он — ибо продолжает велий грех прелюбодеяния, за него же люди изгнаны господом из садов райских! Тем грехом все мы презренно брошены во скорбь вечную и осуждены на скрежет зубовный и на судороги дьявольские и ослеплены, да не видим лица божия вовеки и век века! Священство — кое само сеть греха плетёт, рождая детей от женщины, — укрепляет этим мир на стезе гибели и, чтобы оправдать отступничество своё от закона, изолгало все законы!

[¶9] This man made me feel as if I were surrounded by a stone wall, which came closer and closer around me. He brought the roof of the cellar sinking upon my head. I was oppressed and stifled by the dust of his words.

> Russian: Всё теснее сдвигает человек этот вокруг меня камни стен, опускает он свод здания на голову мою; тесно мне и тяжело в пыли его слов.

[¶10] "But," I said, "did not the Lord say, 'Multiply and increase'?"

> Russian: — Как же, — мол, — господь сказал: плодитесь, множьтесь?

[¶11] Here my superior became blue in the face, stamped his feet on the ground, and roared like a beast:

> Russian: Даже посинел мой наставник, ногами топает, ревёт:

[¶12] "He said! He said! How do you know what he meant by it, you blockhead? He said: 'Be fruitful and multiply and people the earth. I leave to you the power of Satan, and may you be damned now, and forever and through all eternity.' That is what he said. And these cursed debauchees who call themselves the servants of God turned these words into a law of God. Do you understand their deceit and their vileness?"

> Russian: — Сказал, сказал!.. А ты знаешь, как он сказал, ты, дурак? Сказал он: плодитесь, множьтесь и населяйте землю, предаю вас во власть дьявола, и будь вы прокляты ныне и присно и во веки веков, — вот что он сказал! А блудники проклятие божие обратили в закон его! Понял, мерзость и ложь?

[¶13] He fell on me like a mountain which crushed me and darkened everything about me. I could not believe him, yet I could not contradict his bigotry, and he confused me by the violence of his attacks. If I quoted a passage from the Scriptures he quoted three others and disarmed me. The Scriptures are like a field of many-colored flowers. If you desire red flowers you can find red ones; if white, they, too, are to be had.

> Russian: Обрушится он на меня, подобно горе, и задавит; потемнеет всё вокруг меня. Верить не могу я, но и опровергнуть изуверство его не в силах растерялся под напором страсти его. Приведу ему текст из писания, а он мне — три, и обезоружит мысль мою. Писание — пёстрый луг цветов; хочешь красных — есть красные, белых хочешь — и они цветут.

[¶14] I remained silent, oppressed by his torrent of words, while he triumphed and his eyes glowed like a wolf's. And all the time we toiled hard at our work. I kneaded and he rolled the dough, pushed the loaves into the oven, and took them out when they were ready. But I had to put them on the shelves, which burned my hands.

> Russian: Убито молчу пред ним, а он торжествует, горят его глаза, как у волка. И всё время вертимся мы в работе: я мешу, он хлебы раскатывает, в печь сажает; испекутся — вынимать их начнёт, а я на полки кладу, руки себе обжигая.

[¶15] I was all sticky with dough and covered with flour; I was blind and deaf and did not understand from sheer weariness what was said to me.

> Russian: Тестом я оклеен, мукой посыпан, слеп и глух, плохо понимаю от усталости.

[¶16] Sometimes the monks came to visit us, said something mockingly and laughed. Misha barked at them all angrily, and drove them out of the bakery, and I felt scorched. I was wretched, for I did not like this being together with Misha, whom I not only did not love, but even feared. Many times he asked me:

> Russian: Приходят к нам разные монахи, говорят о чём-то намёками, смеются; Миха злобно лает на всех, гонит вон из пекарни, а я — как варёный: и угрюм стал и тяжко мне с Михаилом, не люблю я его, боюсь. Несколько раз он спрашивал меня:

[¶17] "Do you see naked women in your dreams?"

> Russian: — Голых баб видишь во сне?

[¶18] "No," I answered, "never."

> Russian: — Нет, — мол, — никогда.

[¶19] "You're lying! Why do you lie?"

> Russian: — Врёшь ты! Зачем врёшь?

[¶20] He became enraged, showed his teeth and threatened me with his fist.

> Russian: Сердится, зубы оскалил, кулаком мне грозит, кричит:

[¶21] "You're a liar and a rascal," he shouted.

> Russian: — Лжец и пакостник!

[¶22] I was only astonished. What is he saying there about naked women? A man works from three o'clock in the morning till ten at night and then lies down to sleep with bones aching like a beggar's in winter--and he talks of women. Such were my thoughts.

> Russian: Я только удивляюсь ему. Какие там бабы голые? Человек с трёх утра до десяти часов вечера работает, ляжешь спать, так кости ноют, подобно нищим зимой, а он — бабы! Однажды пошёл я в кладовую за дрожжами — тут же в подвале против пекарни тёмная кладовая была — вижу, дверь не заперта, и фонарь там горит.

[¶23] Once I went into the ante-room for yeast. It was a dark room in the cellar, opposite the bakery. I found the door unlocked and a lantern burning. I opened the door and saw Misha crawling on the ground on his stomach, and crying out:

> Russian: Открыл дверь, а Миха ползает на животе по полу и рычит:

[¶24] "Send them away, I implore Thee, Lord! Send them away! Deliver me!"

> Russian: — Отжени, молю тя, господи! Отжени… Освободи.

[¶25] Of course, I immediately went out, but I could not guess what it was about.

> Russian: Я, конечно, тотчас же ушёл, но не догадался, в чём дело.

[¶26] He always spoke hatefully and insultingly about women, called all womankind vulgar and in real peasant fashion spat at them, clutching the air with his fingers as if in his mind's eye he were tearing and pulling a woman's body apart.

> Russian: Ненавистно говорил он о женщинах и всегда похабно, называя всё женское грубо, по-мужичьи, плевался при этом, а пальцы скрючивал и водил ими по воздуху, как бы мысленно рвал и щипал женское тело.

[¶27] I could not bear to hear him talk. I remembered my own wife and our happy tears the first night of our marriage, and the quiet, inner wonder with each other, and our great joy. Is it not Thy sweet gift to man, O Lord? I remembered Tatiana's good heart and her simplicity, and I was hurt to tears for womankind. I thought to myself:

> Russian: Нестерпимо мне слышать это, задыхаюсь. Вспомню жену свою и счастливые слёзы наши в первую ночь супружества, смущённое и тихое удивление друг перед другом, великую радость… «Разве это не твой сладкий дар человеку, господи?» Вспомню доброе сердце Татьяны, простоту её, — обидно мне за женщину до слёз. Думаю:

[¶28] "When the Abbot will call me for an interview, I shall tell him everything."

> Russian: «Когда игумен позовёт меня для разговора, всё ему скажу!»

[¶29] But he did not call me. The days passed one after another, like blind people in a wood along a narrow path, each one stumbling upon the other, and still the Abbot did not call me. Darkness was within me. At that time, in my twenty-second year, my first gray hair came.

> Russian: А он не зовёт. Дни идут, как слепые лесом по тесной тропе, натыкаясь друг на друга, а игумен не зовёт меня. Темно мне. В то время — в двадцать два года от роду — первые седые волосы явились у меня.

[¶30] I wanted to speak with the handsome monk, but I saw him rarely and only for an instant. Now and then his proud countenance came before me and then vanished and my longing for him followed him like an invisible shadow. I asked Misha about him.

> Russian: Хочется с прекрасным монахом поговорить, но вижу я его редко и мельком — проплывёт где-нибудь гордое лицо его, и повлечётся вслед за ним тоска моя невидимой тенью. Спрашивал я Михайлу про него.

[¶31] "Oh," Misha cried, "that one! That animal! He was sent away from the military for gambling in cards and from the seminary for his scandals with women. A learned one, yes! He fell into the seminary from the military, cheated all the monks in the monastery of Chudoff; then came here, bought himself in with seven and a half thousand rubles, donated land and so won great respect. Here, too; they play cards. The Abbot, the steward and the treasurer, they all play with him. There is a girl who visits him--oh, the pigs! He has a separate apartment, and there he lives just as he pleases. The great filth of it!"

> Russian: — Ага-а!.. — кричит Миха. — Этот? Да, этот праведной жизни скот, как же! За игру в карты из военных выгнан, за скандалы с бабами — из духовной академии! Из офицеров в академию попал! В Чудовом монастыре всех монахов обыграл, сюда явился — семь с половиной тысяч вклад сделал, землю пожертвовал и этим велик почёт себе купил, да! Здесь тоже в карты играет игумен, келарь, казначей да он с ними. Девка к нему ездит… О, сволочи! Келья-то у него отдельная, ну, он там и живёт как ему хочется! О, великая пакость!

[¶32] I did not believe him; I could not. One day I asked the steward, Father Isador, to help me gain an interview with the Abbot.

> Russian: Не верил я этому, не мог. Как-то раз прошу келаря, отца Исидора, допустить меня до игумена для беседы.

[¶33] "An interview about what?"

> Russian: — О чём беседа?

[¶34] "About faith."

> Russian: — О вере, — мол.

[¶35] "What do you mean, 'about faith'?"

> Russian: — Что такое — о вере?

[¶36] "I have various questions."

> Russian: — Разные вопросы имею.

[¶37] He looked me over from head to toe. He was a head taller than I, thin, angular, with wise, smiling eyes, a long, crooked nose and a pointed beard.

> Russian: Смотрит на меня сверху вниз; был он на голову выше меня, худой, костлявый, глаза умные, насмешливые, нос кривой и длинная острая борода.

[¶38] "Speak plainly; your flesh masters you?"

> Russian: — Прямо говори — плоть одолевает?

[¶39] Always of the flesh! Though I did not want to, nevertheless I told him of some of my doubts in a few words. He frowned, then smiled.

> Russian: Далась им эта плоть! Неохота мне, но всё-таки сказал я ему кратко некоторые сомнения мои. Нахмурился, улыбается.

[¶40] "For this, my son, you should pray. By means of prayer you can heal the suffering of your soul. Still, in consideration of your love for labor, and because your request is so unusual, I will place the matter before the Abbot. Wait."

> Russian: — Против этого, сын мой, молитва — средство, молитвою да излечишь недуг души твоей! Но — во внимание к трудолюбию твоему, а также по необычности просьбы твоей — я игумену доложу. Ожидай!

[¶41] The word "unusual" surprised me. I felt that the expression was frivolous and there was hostility in it toward me.

> Russian: Слово «необычность» удивило меня, почувствовал я в нём пустоту, враждебную мне.

[¶42] Then I was summoned to come before the Father Abbot, and he looked at me sternly as I bowed before him. He said in a tone of authority:

> Russian: И вот зовут меня к отцу игумену, смотрит он зорко, как я поклоны бью, и властно говорит:

[¶43] "Father Isador told me of your desire to discuss the faith with me."

> Russian: — Передал мне отец Исидор желание твоё состязаться о вере со мной…

[¶44] "I did not mean to argue," I said.

> Russian: — Я, — мол, — не спорить хочу…

[¶45] "Do not interrupt the speech of your elders. Every discussion which two people have about a subject is an argument, and every question is a seducer of thought, unless, of course, it is a subject which concerns itself with the daily life of the brotherhood--: some commonplace subject. Here we have a working community. We work to subjugate the flesh, so that the soul, which lives in it temporarily, may devote itself wholly to the Lord, and thus pray and receive His mercy for the sins of the world. Our lot is not to gain cleverness, but to work. Cleverness is not necessary to us, only simplicity of soul.

> Russian: — А — не перебивай речь старшего! Всякое рассуждение двоих об одном предмете есть уже спор, и всякий вопрос — соблазн мысли, — если, конечно, предмет не касается ежедневной жизни братской, дела текущего! Здесь у нас рабочее содружество, трудимся мы для поддержания плоти, дабы временно пребывающая в ней душа могла воспарять ко господу, молясь и предстательствуя милости его о грехах мира. У нас суть не училище мудрствования, а работа; и не мудрость нужна нам, но простота души.

[¶46] "Your discussions with Brother Misha are known to me, and I cannot approve of them. Limit the boldness of your thought so that you do not fall into temptation, for the aimless thoughts which are not bound down by faith are the keenest weapons of the devil. The mind comes from the flesh; bold thoughts from the devil; but the strength of the soul is a part of the spirit of God, and open-heartedness is given the righteous through meditation.

> Russian: Споры твои с братом Михайлой известны мне, одобрить их не могу! Дерзость мысли твоей умеряй, дабы не впасть во искушение, ибо разнузданная, не связанная верою мысль есть острейшее оружие дьявола. Разум — от плоти, а сия — от дьявола, сила же души — частицы духа божьего; откровение даруется праведному через созерцание.

[¶47] "Brother Misha, your superior, is a strict monk, a true ascetic and brother, beloved by all for his work. I will punish you with a penance. After your day's labor is done read the Acathistus to Christ at the altar on the left in front of the Crucifixion, three times during the night, for ten successive nights.

> Russian: Брат Михаила, начальник твой, — суровый монах, но истинный подвижник и брат, всеми здесь любимый за труды свои. Налагается мною на тебя эпитимия — по окончании дневного труда твоего будешь ты в левом приделе пред распятием акафист Иисусу читать трижды в ночь и десять ночей.

[¶48] "Added to this, you will also have to have interviews with the penance monk, Mardarie. The time and the number will be told you later.

> Russian: Засим, назначаются тебе также беседы со схимонахом Мардарием, время будет указано и число оных.

[¶49] "You were a clerk on an estate, were you not? Go in peace. I will think about you. It seems that you have no relatives on this earth. Well, go, I will pray for you. We will hope for the best."

> Russian: Ты ведь в экономии приказчиком был? Иди с миром, я о тебе подумаю! Родных, кажись, не имеешь в миру? Ступай, я помолюсь о тебе! Надейся на лучшее!

[¶50] I returned to the bakery and began to weigh his words in my mind. That was easily done. Perhaps the mind does become scattered in its search. Still, to live like a sheep is hardly worthy nor right for man. At that time I understood "meditation in prayer" as a sinking into the depths of my own soul, where all the roots lay, and from which thoughts strove to grow upward, as fruit trees. I could not find anything in my soul which was hostile or not to be understood. All that was not to be understood I felt was in God, and all that was hostile was in the world--that is--outside of me.

> Russian: Воротился я к себе в пекарню, стал эту речь взвешивать в уме — легко весит! Может, разум и заблуждается в исканиях своих, но бараном жить едва ли достойно и праведно для человека. Созерцание же молитвенное я в ту пору понимал как углубление в недра духа моего, где все корни заложены и откуда мысль стремится расти кверху, подобно дереву плодовому. Враждебного себе и непонятного в душе моей я ничего не находил, а чувствовал непонятное в боге и враждебное в мире, значит — вне себя.

[¶51] That the brothers loved Misha I knew to be absolutely untrue, for although I kept myself apart from all and did not mix in their conversations, still I noticed everything and saw that the vested monks as well as the novices disliked Misha and feared him and abhorred him.

> Russian: А что братия Михайлу любит — это прямая неправда была; я хотя в стороне от всех стоял, в разговоры не вмешивался, но — ко всему присматриваясь — видел, что и рясофорные и послушники презирают Михаилу, боятся его и брезгуют им.

[¶52] I saw also that the monastery was laid out on a purely business basis. They sold wood, they rented land to peasants and the right to fish on the lake; they had a mill, vegetable gardens, large orchards, and sold apples, berries and cabbages. Seventy horses stood in the stables, and the brotherhood was composed of a little over fifty men, all strong and hard workers. There were a few old men--only for parade--to show off before the pilgrims. The monks drank wine and mixed much with women. The young ones spent their nights in the village; and women came to the cells of the older ones, ostensibly to wash the floors; and of course the pilgrims were made use of also.

> Russian: Вижу также, что обитель хозяйственно поставлена: лесом торгует, земли в аренду мужикам сдаёт, рыбную ловлю на озере; мельницу имеет, огороды, большой плодовый сад; яблоки, ягоды, капусту продаёт. На конюшнях восемнадцать лошадей, братии более полуста, и все — народ крепкий, рабочий, стариков немного, — для парада, для богомольцев едва хватает. Монахи и вино пьют и с женщинами усердно путаются; кои помоложе, те на выселки ночами бегают, к старшим женщины ходят в кельи, якобы полы мыть; ну, конечно, богомолками тоже пользуются.

[¶53] But all this was not my affair and I could not judge them. I saw no sin in it, only a disgusting lie.

> Russian: Всё это дело не моё, и осуждать я не могу, греха в этом не вижу, но ложь противна.

[¶54] Many novices came to the monastery, but the tests were so difficult that they could not endure them and deserted. During the two years that I spent in this holy place, eleven brothers escaped. They remained one or two months and fled. It seemed the life in the monastery was too difficult.

> Russian: Послушников много, послушания тяжёлые, и не держится народ — бежит. При мне, за два года жизни в обители, одиннадцать человек сбежало; с месяц-два проживут и — давай бог ноги! Трудно!

[¶55] For the pilgrims who came to the monastery there were, of course, all kinds of attractions. There were the chains of the deceased pious brother Joseph, which were a cure for rheumatism, and his little cap which, when put on the head, cured headaches. And there was a very cold spring in the wood, whose water was good for sickness in general. An image of the Assumption of the Virgin contained all kinds of wonders for believers, and the pious penance brother, Mardarie, could foretell the future and comfort the unhappy. Everything was as it should be, and in the spring, in the month of May, the people streamed here in crowds.

> Russian: Конечно, и для богомольцев приманки имелись: вериги схимонаха Иосафа, уже усопшего, от ломоты в коленях помогали; скуфейка его, будучи на голову возложена, от боли головной исцеляла; в лесу ключ был очень студёный, — его вода, если облиться ею, против всех болезней действовала. Образ успения божьей матери ради верующих чудеса творил; схимонах Мардарий прорицал будущее и утешал горе людское. Всё было как следует, и весной, в мае, народ валом к нам валил.

[¶56] After my conversation with the Abbot, I wanted to find another monastery, which would be simpler and where I need not work so hard, and where the monks would stand nearer to their real task--the understanding of the sins of this world. But several things happened which kept me back.

> Russian: После разговора с игуменом и мне захотелось в другой монастырь идти, где бы победнее, попроще и не так много работы; где монахи ближе к делу своему — познанию грехов мира — стоят, но захлестнули меня разные события.

[¶57] One day I made the acquaintance of a novice named Grisha, who was employed in the office of the monastery. I had noticed him before. He walked quickly and noisily among the brothers, wore smoked glasses, had an insignificant face, an under-sized body, and walked with his head bent forward, as if he wanted to see nothing but his own path.

> Russian: Сошёлся я вдруг с одним послушником, Гришей, — в конторе монастырской занимался он. Замечал я его давно: ходит между братией всегда поспешно и бесшумно юноша в дымчатых очках, незаметное лицо, сутуловатый, ходит, наклоня голову, как бы не желая видеть ничего иного, кроме пути своего.

[¶58] The day after my conversation with the Abbot, Grisha came into the bakery. Misha had just gone to the brother treasurer to give his accounts. Grisha came in, greeted me low, and asked:

> Russian: На другой день после разговора моего с игуменом явился этот Гриша в пекарню, — Михайла на доклад к отцу казначею пошёл, — явился, тихо поздоровался, спрашивает:

[¶59] "You were at the Abbot's, brother?"

> Russian: — Были, братец, у игумена?

[¶60] "Yes."

> Russian: — Был.

[¶61] "Did you talk with him?"

> Russian: — Беседовали?

[¶62] "No."

> Russian: — Нет.

[¶63] "He sent you away?"

> Russian: — Прогнал?

[¶64] "Why should he?"

> Russian: — За что?

[¶65] Grisha fixed his glasses, became confused and said.

> Russian: Поправил он очки, смутился, говорит:

[¶66] "I beg your pardon, in Christ's name."

> Russian: — Простите, Христа ради!

[¶67] "Did he ever send you away?" I asked.

> Russian: — А вас разве прогонял? Кивает головой утвердительно.

[¶68] He nodded affirmatively and sat down on the edge of the flour bin, bent forward, coughed dryly and beat the bin with a hook while I told him what the Abbot had said to me. Suddenly he jumped up, straightened to his full height as if on springs, and began to speak in his loud, plaintive, excited voice:

> Russian: Присел на ларь, согнулся весь, сухо покашливает, стучит пятками по стенке ларя, а я ему рассказываю речи игумена. И вдруг он вскочил на ноги, выпрямился весь, как пружина, и заговорил звонко, горячо:

[¶69] "Why do they call this a place for the salvation of the soul when everything here is based upon money; when we live here for money, just as in the world outside? I fled to save myself from the sin of business, and again I fell upon business here. Where shall I flee now?"

> Russian: — Почему же называют это место — местом спасения души, если и здесь всё на деньгах построено, для денег живём, как и в миру? Я сюда от греха торговли, а она здесь против меня, — куда бегу теперь?

[¶70] His whole body trembled, and he told me quickly the history of his life. He was the son of a merchant who owned a bakery, had graduated from a school of commerce, and was placed by his father in his business.

> Russian: Дрожит весь и спешно рассказывает про себя: сын купца, булочника, коммерческое училище кончил и был уже приставлен отцом к торговле.

[¶71] "Were it some little nonsense," he said, "then, perhaps, I could deal in it. But with bread it was unpleasant and shameful to me. Bread is indispensable to all. One should not own it to make it the means of trade for human need. Perhaps my father would have broken me had his avarice not broken him. I had a sister, an academy student, gay and proud, who read books and was friendly with all the students. Suddenly my father said to her:

> Russian: — Пустяками какими-нибудь, — говорит, — я бы стал торговать, а хлебом — стыдно и неловко! Хлеб есть необходимое всем, нельзя забирать его в одни руки, чтоб выжимать барыш из нужды людской! Отец сломил бы меня, да его самого жадность сломила. Была у меня сестра, гимназистка, весёлая, бойкая, со студентами знакомилась, книжки читала, и вдруг отец говорит ей: «Брось учиться, Лизавета, я тебе жениха нашёл».

[¶72] "Stop your studying, Elizabeth. I have found a husband for you."

[¶73] 'I don't want him,' she answered.

> Russian: Плачет она, бьётся, кричит: «Не хочу!»

[¶74] "But my father pulled her hair until my little sister gave in. The bridegroom was the-son of a rich tea merchant--a cross-eyed, large man, vulgar and continually boasting of his wealth. Liza, next to him, looked like a mouse next to a dog. He disgusted her. But my father said:

> Russian: А он её — за косу, и довёл до того, что покорилась сестрёнка ему. Жених — сын богатейшего чайного торговца, косой, огромный парень, грубиян, и всё кичится богатством своим. Лиза против его — как мышь против собаки; противен он ей! А отец говорит: «Дура, у него торговля во многих городах по Волге!»

[¶75] "'You fool, he has shops in many cities on the Volga.'

[¶76] "Well, they were married, and during the wedding supper she went to her room and shot herself in the breast. I found her still living, and she said to me:

> Russian: Ну, и обвенчали её, а во время парадного обеда вышла она в свою комнату и выстрелила из пистолета в грудь себе. Я ещё живой застал её, говорит мне: «Прощай, Гриша, очень хочется жить, а нельзя — страшно, не могу, не могу!»

[¶77] "'Good-by, Grisha. I want to live very much, but it is impossible! It is terrible! I can't! I can't!'" I remember that he talked very, very fast, as if he were running away from the past, while I listened and looked at the stove. Its brow was before me and it looked like some ancient and blind face whose black mouth licked with flames ate up the whistling and hissing wood. I saw Grisha's sister in the fire and thought bitterly:

> Russian: Помню, говорил он быстро-быстро, как бы убегая от прошлого, а я слушаю и гляжу в печь. Чело её предо мной — словно некое древнее и слепое лицо, чёрная пасть полна злых языков ликующего пламени, жуёт она, дрова свистят, шипят. Вижу в огне Гришину сестру и думаю: чего ради насилуют и губят люди друг друга?

[¶78] "Why do people violate and destroy one another?"

[¶79] Grisha's thick words fell one upon the other like dry leaves in autumn:

> Russian: И сыплются, как осенние сухие листья, частые Гришины слова:

[¶80] "My father almost went out of his senses. He stamped his feet and cried: 'She has insulted her parents! Her soul is lost.' Only after the burial, when he saw that all of Kazan followed Liza's body and laid wreaths upon her tomb, did he come to himself. 'If all the people are for her,' he said, 'it means that I behaved like a scoundrel toward my child!'"

> Russian: — …Отец обезумел, топает ногами, кричит: «Опозорила родителя, погубила душу!» И только после похорон, как увидал, что вся Казань пришла провожать Лизу и венками гроб осыпали, опамятовался он. «Если, говорит, весь народ за неё встал, значит, подлец я перед дочерью!»

[¶81] Grisha wept and dried his glasses, and his hands trembled.

> Russian: Плачет Гриша, вытирает свои очки, а руки у него трясутся.

[¶82] "Even before this misfortune befell us I wanted to enter a monastery, and I had said to my father:

> Russian: — А у меня ещё до этой беды мечта была уйти в монастырь, тут я говорю отцу: «Отпустите меня!»

[¶83] "'Let me.'

[¶84] "But he swore at me and beat me. Nevertheless, I said firmly:

> Russian: Он и ругался и бил меня, но я твёрдо сказал: «Не буду торговать, отпустите!»

[¶85] "'I will not do business. Let me go.'

> Russian: Будучи напуган Лизой, дал он мне свободу, и вот, за четыре года в третьей обители живу, а — везде торговля, нет душе моей места!

[¶86] "He was frightened by Liza's death, and gave me freedom, and now, in these four years, I have lived in three monasteries, and everywhere there is barter, and I have no place for my soul. They sell God's earth and God's word, His honey and His miracles. I cannot stand it any longer!"

> Russian: Землёю и словом божьим торгуют, мёдом и чудесами… Не могу видеть этого!

[¶87] His story awoke my soul again, for I did little thinking while I lived in the monastery. I was so worn out by my labors, that my rebellious thought slumbered. Suddenly his words woke me. I asked Grisha:

> Russian: Разбудила его история душу мою, мало думал я, живя в монастыре, утомил меня труд, задремали мятежные мысли — и вдруг всё снова вспыхнуло. Спрашиваю Гришу:

[¶88] "Where, then, is our God? There is nothing around us but the arbitrary and mad foolishness of man; nothing but the petty deceptions from which misfortunes arise. Where, then, is God?"

> Russian: — Где же наш господь? Нет вокруг нас ничего, кроме своевольной и безумной глупости человеческой, кроме мелкого плутовства, великие несчастия порождающего, — где же бог?

[¶89] But here Misha appeared and drove us out. From that day Grisha came to me often, and I told him my thoughts, which horrified him, and he counseled humility:

> Russian: Но тут явился Михайла и разогнал нас. С того дня начал Гриша часто бегать ко мне, я ему свои мысли говорю, а он ужасается и советует смирение, говорю я:

[¶90] "But why do people suffer so?" I asked.

> Russian: — Зачем столько горя людям? — За грехи, — отвечает.

[¶91] "For their sins," he answered.

[¶92] To him everything came from the hands of God--famine, fire, violent death and floods--everything.

> Russian: И всё у него от руки божией — голод, пожары, несчастные смерти, гибельные разливы рек — всё!

[¶93] "Can it be that God is the sower of misfortune on earth?" I asked.

> Russian: — Разве, — мол, — бог есть сеятель несчастий на земле? — Вспомни Иова, безумный! — шепчет он мне.

[¶94] "Remember Job, insane one," he whispered to me.

[¶95] "Job has nothing to do with me," I answered. "I in his place would have said to God, 'Do not frighten me, but answer me clearly: Where is the way that leads to Thee? Am I not Thy son, made in Thy image? Don't lower Thyself to repulse Thy child.'"

> Russian: — Иов, — говорю, — меня не касается! Я на его месте сказал бы господу: не пугай, но ответь ясно — где пути к тебе? Ибо аз есмь сын силы твоея и создан тобою по подобию твоему, — не унижай себя, отталкивая дитя твоё!

[¶96] Often Grisha wept at the foolishness of my audacity, and embracing me, he said:

> Russian: Плачет, бывало, Гришуха от дерзостей моих, обнимает меня.

[¶97] "My dear brother, I am frightened for you--terribly frightened. Your words and your reasonings are from the devil."

> Russian: — Милый брат мой, — шепчет, — боюсь я за тебя до ужаса! Речи и суждения твои от дьявола!

[¶98] "I do not believe in the devil, for God is all-powerful."

> Russian: — В дьявола не верую — коли бог всесилен…

[¶99] Then he became even more excited. He was a pure and tender man, and I loved him.

> Russian: Он ещё больше взволнуется; чистый был и нежный человек, полюбил я его.

## 10. Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/10/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/10/#p-N

[¶0] After my day's work I went to the church, where Brother Nikodime opened the door for me and locked me in, disturbing the stillness of the temple with the loud rattle of iron. I waited at the door till the last reverberation died away on the flagstones, then walked up quietly to the Crucifix and sat down upon the floor before it, for I was too weak to stand. Every muscle in my body ached from toil, and I had no desire to read the Acathistus.

> Russian: Я тогда эпитимию отбывал. Кончу работать — иду в церковь. Брат Никодим откроет двери мне и запрёт меня, наполнив тишину храма гулким шумом железа. Подожду я у двери, покуда не ляжет этот гул на каменные плиты пола, подойду тихонько к распятию и сяду на полу пред ним — нет у меня силы стоять, кости и тело болят от работы, и акафист читать не хочется мне.

[¶1] I sat down, clasped my knees and gazed about me with sleepy eyes and thought about Grisha and about myself. It was summer, and the nights were hot and close, but here, in the semi-darkness of the church, it was pleasantly cool. The lamps under the holy pictures twinkled and winked at each other, and the little blue flames tugged upward as if they wished to fly toward the cupola, or higher still, to heaven itself, to the stars of the summer night. The quiet crackling of the wicks could be heard, each with its own peculiar sound, and half asleep, it seemed to me that the church was filled with a secret, unseen life, which, under the flickering of the lamps, held communion with itself. In the warm stillness and darkness the faces of the saints floated meditatively, as if something unsolved were before them. Ghost-like shadows passed before my face and the delicate, sweet odor of oil and cypress wood and incense surrounded me. The gold and the bronze of the holy images appeared duller and simpler, the silver shone warm and friendly, and everything melted and swam fusing into a torrent large and wide as in a dream.

> Russian: Сижу, обняв колени, и смотрю вокруг сонными глазами, думая о Грише, о себе. Лето было тогда, ночи жаркие, а здесь — прохладный сумрак, кое-где лампады мелькают, перемигиваются; синеватые огоньки тянутся кверху, словно хотят взлететь в купол и выше — в небо, к летним звёздам. Слышен тихий треск светилен, звучит он разно, сквозь дрёму мне кажется, что во храме кто-то невидимо живёт, тайно беседуя робким мельканием лампад. В тёплой тишине и тьме вдумчиво колеблются лики святых, словно и пред ними встало что-то нерешённое. Призрачные тени, тихо коснувшись лица моего, овевают сладким дыханием масла, кипариса и ладана. Золото и медь стали мягче, скромнее, серебро блестит тепло, ласково, и всё тает, плавится, сливаясь в широкий поток великой о чём-то мечты.

[¶2] Like a thick, sweet-smelling cloud, the church swung and swam to the low whispering of an indistinct prayer. I swung with it in a row of shadows, until a soft drowsiness took me up from the ground.

> Russian: Храм, как густое душистое облако, колеблется и плывёт в тихом шёпоте неясной мне молитвы. Закружусь я в хороводе теней, и поднимет меня с пола ласковый сон.

[¶3] Before the ringing of the bell for early mass, the silent Brother Nikodime would enter and wake me, touching me lightly on the head.

> Russian: А перед тем, как ударить к заутрене, подойдёт ко мне молчаливый брат Никодим, разбудит, тихонько коснувшись головы, и скажет:

[¶4] "Go, in God's name," he would say, and I would answer:

> Russian: — Иди с богом!

[¶5] "Pardon me, I have fallen asleep again."

> Russian: — Прости, — мол, — меня, я опять заснул!

[¶6] Then I would go out swaying, and Nikodime would support me and say hardly audibly:

> Russian: Иду и шатаюсь на ногах, а Никодим, поддерживая меня, чуть слышно говорит:

[¶7] "God will pardon you, my benefactor."

> Russian: — Бог тебя простит, кормилец мой!

[¶8] Nikodime was an insignificant looking little old man, who hid his face from all and called every one his "benefactor." Once I asked him:

> Russian: Был Никодим незаметный старичок, ото всех прятавший лицо своё, и всякого человека он называл «кормилец». Однажды спросил я его:

[¶9] "Say, Nikodimushke, are you silent because of a vow?"

> Russian: — Ты, Никодимушка, по обету молчишь?

[¶10] "No," he answered; "but just so." Then he sighed. "If I had anything to say, I would say it." "Why did you leave the world?"

> Russian: — Нет, — говорит, — так, просто. И вздохнул: — Кабы знал, что сказать, — говорил бы! — А отчего из мира ушёл?

[¶11] "Because I left it."

> Russian: — Оттого и ушёл.

[¶12] If you questioned him further, he did not answer at all, but looked into jour face with guilty eyes, and said in a whisper:

> Russian: Начнёшь его дальше спрашивать — не отвечает, иногда взглянет в лицо тебе виноватыми глазами и тихонько скажет:

[¶13] "I don't know why, my benefactor."

> Russian: — Не знаю я, кормилец!

[¶14] At times I thought to myself: "Perhaps this man, also, had sought an answer at one time."

> Russian: Бывало, подумаешь: «Может, этот человек тоже ответов искал…»

[¶15] And I wanted to run away from the monastery.

> Russian: И захочется бежать из монастыря.

[¶16] But here another gentleman appeared, starting up suddenly like a rubber ball against a fence. He was a strong, short, bold fellow, with round eyes like an owl's, a bent nose, light curls, a bushy beard and teeth which shone in a continual smile. He amused all the monks with his jokes and his shameless stories about women. At night he had them come to the monastery, smuggled in vodka without end, and was marvelously handy at everything. I looked at him and said:

> Russian: А тут явился ещё один сударь — вдруг, точно мяч через ограду перескочил — крепкий такой попрыгун, бойкий, маленький. Глаза круглые, как у совы, нос горбом, кудри светлые, бородка пушистая, зубы блестят в постоянной улыбке. Веселит всех монахов шутками, про женщин похабно рассказывает, по ночам водит их в обитель, водки без меры достаёт и во всём удивительно ловок. Посмотрел я на него и говорю:

[¶17] "What do you seek in a monastery?"

> Russian: — Ты чего в монастыре ищешь?

[¶18] "I? Things to gobble."

> Russian: — Я? Жратвы!

[¶19] "Bread is given to those who work."

> Russian: — Хлеб работой добывают!

[¶20] "That," he answered, "is a commandment from the peasants' God, but I am a man from the town and have also served two years in the Council, and can count myself as one of the authorities."

> Russian: — Это, — говорит, — на мужиков богом возложено, а я — мещанин, да ещё в казённой палате два года служил, так что вроде начальства числю себя!

[¶21] I tried to understand this jester, for I had to see all the springs which moved different kinds of people.

> Russian: Я и этого забавника начал раскрывать — надо мне видеть все пружины, какие людями двигают.

[¶22] As I became more used to my work, Misha grew lazier, went off somewhere or other, and although it was more difficult for me alone, still it was more pleasant. People came freely to the bakery and we talked.

> Russian: Как привык я к работе моей, Михайла лениться стал, всё убегает куда-то, а мне хоть и трудно одному, но приятнее: народ в пекарню свободно ходит, беседуем.

[¶23] Mostly we were three--Grisha, I and; oily Seraphim. Grisha would be excited and threatened me with his hands; Seraphim would whistle and shake his curls and smile. Once I asked him:

> Russian: Чаще всего сходились мы трое: Гриша, я и весёлый Серафим. Гриша волнуется, машет руками на меня, Серафим свистит, потряхивая кудрями, улыбается. Как-то раз спросил я его:

[¶24] "Seraphim, you vagabond, do you believe in God?"

> Russian: — Серафим, а ты, бродяга, в господа веруешь?

[¶25] "I will tell you later," he answered. "Wait about thirty years. When I am in my sixties, I suppose I will know exactly what I believe. At present I understand nothing and I don't want to lie."

> Russian: — Потом, — говорит, — скажу, подожди лет тридцать. Ударит мне под шестьдесят, я, наверное, буду знать, верую ли, а сейчас я этого не понимаю; врать же — охоты нет!

[¶26] He would tell us about the sea. He spoke about it as about a great miracle, using marvelous words, now quiet and loud; now with fear, and with love. And he glowed all over with joy which made him look like a star. When we listened to him we were silent and even heavy at heart at his stories of this vast, live beauty.

> Russian: И начнёт рассказывать про море. Говорил он о нём, как о великом чуде, удивительными словами, тихо и громко, со страхом и любовью, горит весь от радости и становится подобен звезде. Слушаем мы его, молчим, и даже грустно от рассказов его об этой величавой живой красоте.

[¶27] "The sea," he said with passion, "is the blue eye of earth which looks out to the far heaven and meditates on infinite space. On its waves, which are as alive and sensitive as the soul, is reflected the play of the stars and their secret path; and if you watch for a long time the ebb and the flow of the sea, then the sky, too, appears like a far-off ocean, and the stars like islands."

> Russian: — Море, — жгуче говорил он, — синее око земли, устремлённое в дали небес, созерцает оно надмирные пространства, и во влаге его, живой и чуткой, как душа, отражаются игры звёзд — тайный бег светил. И если долго смотреть на волнение моря, то и небеса кажутся отдалённым океаном, звёзды же — золотые острова в нём.

[¶28] Grisha listened, all pale, and smiled quietly, as if a moonbeam were playing on him, and he whispered sadly:

> Russian: Гриша, бледный, слушает его и, улыбаясь тихой, как бы лунной, улыбкой, печально шепчет:

[¶29] "And before the countenance of this mystery and beauty we only barter--nothing more."

> Russian: — И пред лицом сих тайн и красот мы — только торгуем! Ничего более…

[¶30] At other times Seraphim would tell us about the Caucasus. He pictured to us a land gloomy and exquisite, like a fairyland, where hell and heaven embraced, and were at peace, both equal and both proud in their majesty.

> Russian: О, господи! Или начинает Серафим о Кавказе говорить — представит нам страну мрачную и прекрасную, место, сказке подобное, где ад и рай обнялись, помирились и красуются, братски равные, гордые величием своим.

[¶31] "To see the Caucasus," Seraphim said in ecstasy, "that means to see the pure countenance of the earth, on which without inconsistency there unite in a smile the delicate purity of the childlike soul and the proud audacity and wisdom of the devil. The Caucasus is the touchstone of man. Weak spirits are ground to dust there and tremble before the power of the earth; but the strong, on the other hand, feel their strength grow and become proud and exalted like the mountain whose diamond-studded summit sends down its rays into the depths of the celestial wilderness. And this summit is the throne of the thunder."

> Russian: — Видеть Кавказ, — внушает Серафим, — значит видеть истинное лицо земли, на коем — не противореча — сливаются в одну улыбку и снежная чистота души ребёнка и гордая усмешка мудрости дьявольской. Кавказ — проба сил человека: слабый дух подавляется там и трепещет в страхе пред силами земли, сильный же, насыщаясь ещё большей крепостью, становится высок и остр, подобно горе, возносящей алмазную вершину свою во глубину небесных пустынь, а вершина эта — престол молний.

[¶32] Grisha sighed and asked in a low voice:

> Russian: Вздыхает Гриша и тихо спрашивает:

[¶33] "And who points out the path to the soul? Should one be in the world or go away from it? What should one accept and what reject?"

> Russian: — Кто укажет душе путь её? К миру или прочь от него идти надо? Что признать и что отринуть?

[¶34] Seraphim smiled distractedly and luminously.

> Russian: Серафим рассеянно и светло усмехается.

[¶35] "The glory of the sun is neither augmented nor diminished because you do not look at the sky, Grisha. Don't bother about that subject, my dear friend."

> Russian: — Не убавится и не прибудет силы солнца от того, как ты, Гришуха, в небо поглядишь; не беспокойся об этом, милый!

[¶36] I understood Seraphim, but not entirely. I asked him, a little hurt:

> Russian: Понимаю я Серафима — и нет. Спрашиваю с досадой:

[¶37] "And as to people--what do you think about them? Why are they here?"

> Russian: — Ну, а люди как, по-твоему? К чему они?

[¶38] He shrugged his shoulders and smiled.

> Russian: Пожимает он плечами, улыбается.

[¶39] "People--are like weeds. There are various kinds among them. For those who are blind the sun is black; for those who are not happy with themselves, God is an enemy. Besides, people are young. To call three-year-old Jack, Mr. So-and-so is early a bit and doesn't quite fit."

> Russian: — Что же — люди? Люди, как травы, все разные. Для слепого и солнце черно. Кто сам себе не рад, тот и богу враг. А впрочем, молоды люди — трёх лет Ивана по отчеству звать рано!

[¶40] His mouth overflowed with such quotations. They dropped from his lips like leaves from an apple tree, just as with Savelko. If you asked him anything, he immediately overpowered you with his puns, as if he were strewing flowers on a child's grave. His evasions made me angry, but he, the young devil, only laughed. At times I would say to him, irritated:

> Russian: Прибауток у него, как у Савёлки, полон рот был, сыпал он ими, как яблоня цветами. Как только поставишь ему серьёзный вопрос, он сейчас же набросает на него слов своих, как трав на гроб младенца. Задевает меня его уклончивость, сержусь, а он, чёрт, хохочет. Бывало, в досаде скажешь ему:

[¶41] "You are loafing here, you idle dog, eating bread for nothing."

> Russian: — Зря ты шляешься, лентяй!

[¶42] "That is the way it is with us," he answered. "He who eats his own bread remains hungry. Look at our peasants. All their life they sow wheat, yet dare not eat. You're quite right. To work is not my specialty. You get sore bones from work, but never rich and healthy; just lie in bed and shirk and you get fat and wealthy. And even you, Matvei, would rather steal than forego a meal."

> Russian: Даром чужой хлеб ешь! — У нас, — говорит, — кто ест свой хлеб, тот и голоден. Вон мужики весь век хлеб сеют, а есть его — не смеют. А что я работать не люблю верно! Но ведь я вижу: от работы устанешь, а богат не станешь, но кто много спит, слава богу — сыт! Ты бы, Матвей, принимал вора за брата, ведь и тобой чужое взято!

[¶43] I argued with him, but toward the end I myself began to laugh.

> Russian: Засмеёшься.

[¶44] He was simple and straightforward, and that attracted me very much. He never made any pretensions, but said simply:

> Russian: Прост он был и этим привлекал, никак не притворялся, а прямо говорил:

[¶45] "I am nothing but a little insect, and not very harmful at that. I only ask for bread that I be fed."

> Russian: — Я насекомое малое и вред людям не велик приношу тем, что кусок хлеба попрошу да съем.

[¶46] I saw that his whole make-up was very much like Savelko's and I marveled how men could keep their clear spirits and their happy frame of mind in this maelstrom of life.

> Russian: Вижу я, у этого человека Савёлкин строй души — и удивляюсь: как могут подобные люди сохранять среди кипения жизни ясность духа своего и веселие ума?

[¶47] Seraphim, next to Grisha, was like a clear day in spring compared to a day in autumn. Nevertheless, they grew more close to each other than to me. I was a little vexed at this. Soon they both went away together, Grisha having decided to go to Olonetz, and Seraphim said to me:

> Russian: Серафим против Гриши — как ясный день весны против вечера осени, а сошлись они друг с другом ближе, чем со мной. Это было немножко обидно мне. Вскоре и ушли они вместе, Гриша решил в Олонецк идти, а Серафим говорит:

[¶48] "I will accompany him. Then I will rest a week and return to the Caucasus. You should come along with us, Matvei. In tramping you will find more quickly what you are seeking, or you will lose what you have in excess, which, perhaps, is just as well. They can't bribe God away from the earth."

> Russian: — Провожу его, отдохну там с неделю, да опять на Кавказ! И тебе, Матвей, с нами бы шагать — в движении скорее найдёшь, что тебе надо. Или потеряешь… и то хорошо! Из земли бога не выкопать!

[¶49] But I could not go along with them, for at that time I was having my interviews with Mardarie, and I was especially curious about this ascetic. I saw them off with great sadness, and my quiet evenings and my happy days went with them.

> Russian: Но я с ними не мог идти — в ту пору на беседы к Мардарию ходил, и очень любопытен был для меня схимник. С великой грустью проводил я их, — тихий вечер мой и весёлый день!

## 11. Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/11/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/11/#p-N

[¶0] Mardarie, the penance monk, lived in a pit in the stone wall behind the altar. In ancient times this hole was a secret place where the monastery treasure was hidden from robbers, and there had been a secret passage to it direct from the altar. The stone vault from this pit had been taken away, and now it was covered with thick, wooden planks, and underneath it was built a kind of light cage with a little window in the ceiling. There was a grating with a railing around it, through which the pilgrims looked at the ascetic. In a corner was a trap-door, from which spiral steps led down to Mardarie. It made one dizzy to go down them. The pit was deep, twelve steps down, and only one ray of light fell in, and this one did not reach the bottom but melted and faded away in the damp darkness of this underground dwelling. One had to look long and steadily through the grating to see somewhere in the depths of the darkness something still darker which looked like a large rock or a mound. That was the ascetic, sitting motionless.

> Russian: Схимонах Мардарий жил в землянке у церковной стены сзади алтаря; в старину эта яма тайником была — монастырские сокровища от разбойников прятали в ней, и прямо из алтаря был в неё подземный ход. Разобрали над этой ямой каменный свод, покрыли её толстыми досками и поставили над нею лёгкую келейку с окошком в потолке. А в полу сделана была решётка, ограждённая перилами, сквозь её богомольцы разглядывали схимника. В углу кельи — подъёмная дверь, и лестница винтом опускалась вниз к Мардарию, — у сходящего по ней кружилась голова. Яма — глубокая, двенадцать ступенек до дна, света в ней только один луч, да и тот не доходил до пола, таял, расплываясь в сырой тьме подземного жилища. Долго и пристально надо смотреть сквозь решётку, покуда увидишь в глубине темноты нечто темнее её, как бы камень большой или бугор земли, это и есть схимник, недвижим сидит.

[¶1] To go down to him the warm, odiferous dampness caught one, and for the first few seconds nothing could be seen. Then from the gloom would rise an altar and a black coffin, in which sat, bent over, a little, gray-haired old man in a dark shroud, decorated with white crosses, hilts, a reed and a lance, which lay helter-skelter and broken on his dried-up body. In the corner a round stove hid itself, and from it a pipe crawled out like a thick worm, while on the brick walls grew green scales of mildew. A ray of light pierced the darkness like a white sword, then rusted and broke apart.

> Russian: Спустишься к нему, охватит тебя тепловатой пахучей сыростью, и первые минуты не видишь ничего. Потом выплывет во тьме аналой и чёрный гроб, а в нём согбенно поместился маленький старичок в тёмном саване с белыми крестами, черепами, тростью и копьём, — всё это смято и поломано на иссохшем теле его. В углу спряталась железная круглая печка, от неё, как толстый червь, труба вверх ползёт, а на кирпиче стен плесень наросла зелёной чешуёй. Луч света вонзился во тьму, как меч белый, и проржавел и рассыпался в ней.

[¶2] On a pile of shavings the ascetic swayed back and forth as a shadow, his hands resting on his knees and fingering a rosary. His head was sunk on his breast and his back was curved like a yoke.

> Russian: На примятых стружках беззвучно, словно тень, качается схимник, руки у него на коленях лежат, перебирая чётки, голова на грудь опущена, спина выгнута подобно коромыслу.

[¶3] I remember that I went up to him, fell on my knees and remained silent. He, too, was silent for a long time, and everything about us seemed glutted with dead silence. I could not see his face, but only the dark end of his sharp nose. He whispered to me so that I could hardly hear:

> Russian: Помню, пришёл я к нему, опустился на колени и молчу. И он тоже долго молчал, и всё вокруг было насыщено мёртвым молчанием. Лица его не видно мне, только тёмный конец острого носа вижу. Шепчет он чуть слышно:

[¶4] "Well?"

> Russian: — Ну…

[¶5] I could not answer. Pity for this man who lay alive in his coffin oppressed and overcame me. He waited a little while, and then again asked me:

> Russian: А я не могу говорить, охватила меня и давит жалость к человеку, живым во гроб положенному. Подождав, он снова спрашивает:

[¶6] "What is it? Speak."

> Russian: — Что же… говори…

[¶7] He turned his face toward me. It was all dark, no eyes were to be seen; only white eyebrows and a mustache and beard, which were like mildew on the agonized and motionless countenance which was effaced by the darkness. I heard the rustling of his voice:

> Russian: И повернул ко мне своё лицо — тёмное оно, а глаз я не вижу на нём, только белые брови, бородка да усы, как плесень на жутком, стёртом тьмою и неподвижном лице. Слышу шелест его голоса:

[¶8] "You argue up there. Why do you argue? You should serve God humbly. What is there to argue about with God? You should simply love God."

> Russian: — Ты там споришь… Зачем же спорить… Богу надо покорно служить. Что с ним спорить, с богом-то, бога надо просто любить.

[¶9] "I love Him," I answered.

> Russian: — Я, — мол, — люблю его. — Ну, вот.

[¶10] "Well, perhaps. He punishes you, but you must make believe that you see nothing and say, 'Praise be unto thee, O Lord.' Say that always, and nothing more."

> Russian: Он тебя наказывает, а ты будто не видишь, и говори: слава тебе, господи, слава тебе! И всегда это говори.

[¶11] It was evident that it was difficult for him to speak, either from weakness or because he was unused to it. His words were hardly alive and his voice was like the trembling of the wings of a dying bird.

> Russian: Больше ничего. Видимо, трудно ему от слабости или разучился он говорить, — слова его чуть живы, и голос подобен трепету крыльев умирающей птицы.

[¶12] I could not ask the old man anything, for I was sorry to disturb the peace of his death-waiting, and I feared to startle something; so I stood there motionless. From above the sound of bells leaked down, rocking the hair on my head, and I desired ardently to lift up my head toward the sky and gaze at it, but the darkness pressed down heavily on my neck and I did not move.

> Russian: Не могу я ни о чём спросить старика, жалко мне нарушить покой его ожидания смерти и боюсь я, как бы не спугнуть чего-то… Стою не шевелясь. Сверху звон колокольный просачивается, колеблет волосы на голове моей, и нестерпимо хочется мне, подняв голову, в небеса взглянуть, но тьма тяжко сгибает выю мне, — не шевелюсь.

[¶13] "Pray," he said to me, "and I will pray for you."

> Russian: — Ты помолись-ка, — говорит он мне. — И я помолюсь за тебя.

[¶14] He became silent again. All was quiet, and a terrible fear made my flesh creep and filled my breast with icy coldness. A little later he whispered to me:

> Russian: Замер. Тихо. И струится жуткий страх по коже моей, обливая грудь снежным холодом. А через некоторое время шепчет он:

[¶15] "Are you still here?"

> Russian: — Ты еще тут?

[¶16] "Yes."

> Russian: — Да.

[¶17] "I can't see. Well, go, and God be with you. Don't argue."

> Russian: — Не вижу я. Ну, иди с богом! Ты — не спорь.

[¶18] I went out quietly. When I reached the earth above and breathed the pure air, I was drunk with joy and my head swam. I was all wet as if I had been in a cave; and he, Mardarie, had been sitting there now the fourth year!

> Russian: Ушёл я тихонько. Как поднялся на землю и вздохнул чистым воздухом, опьянел от радости, голова закружилась. Сырой весь, как в погребе был. А он, Мардарий, четвёртый год там сидит!

[¶19] I was to have five interviews with him, but I kept silent through them all; I could not speak. When I went down to him he listened, and then asked me in his unnatural voice:

> Russian: Пять бесед назначено было мне, но я всё молчал. Не могу. Спущусь к нему, прислушается он и нездешним голосом спросит:

[¶20] "Some one came--the same one as yesterday?"

> Russian: — Пришёл. Вчерашний ли?

[¶21] "Yes. It is I."

> Russian: — Да, это я.

[¶22] Then he began to mumble, with interruptions:

> Russian: Тут он начинает шептать с перерывами:

[¶23] "Don't offend God--what do you need? You need nothing. Perhaps a little piece of bread. But to offend God is a sin. That comes from the devil. The devils, they lend a hand to every one. I know them. They are offended and they are malicious. They are offended--that is why they are malicious. So don't get offended, or you will resemble the devil. People offend you, but you should say to them: 'Christ save you,' and then go. Everything is vanity. The main thing is yourself. Let them not take your soul away. Hide it, so that they cannot take it away."

> Russian: — Ты бога не обижай… Чего тебе надо?.. Ничего не надо… Кусочек хлебца разве. А бога обижать грех. Это от беса. Беси — они всяко ногу подставляют. Знаю я их. Обижены они, беси-то. Злые. Обижены, оттого и злы. Вот и не надо обижаться, а то уподобишься бесу. Тебя обидят, а ты им скажи: спаси вас Христос! И уйди прочь. Ну их! Тленность они все. Главное-то твоё. Душу-то не отнимут. Спрячь её, и не отнимут.

[¶24] He sowed his quiet words, and they spread themselves over me like ashes from a far-off fire. They were not necessary to me, and they did not touch my soul. It seemed to me I saw a black dream, which I could not understand and which wearied me very much.

> Russian: Сеет он потихоньку слова свои, осыпаются они на меня, как пепел дальнего пожара, и не нужны мне, не трогают души. Как будто чёрный сон вижу, непонятный, тягостно-скучный.

[¶25] "You are silent," he said thoughtfully. "That is good. Let them do what they want, but you keep quiet. Others come to me and they talk--they talk very much. But I cannot understand what they want. They even talk about women. What is that to me? They talk about everything. But what they say about everything, I cannot understand. But you are right to keep silent. I also would not speak, but the Abbot up there said: 'Console him; he needs to be consoled.' Well, all right. But I myself would much rather not talk.

> Russian: — Молчишь ты, — раздумчиво говорит он, — это хорошо. Пусть их как хотят, а ты молчи. Другие ходят ко мне, те — говорят. Многое говорят. Нельзя понять, о чём они. Про женщин каких-то. А мне что? Про всё говорят а про что про всё? Непонятно. Ты знай молчи. Я бы тоже не говорил, да игумен тут — утешай, — надо утешать! Ну, ладно. А сам я очень бы молчал.

[¶26] "Oh, God, forgive them all! Everything was taken from me--only prayers remained to me. Whoever tortures you, take no notice of him. It is the devils who torture you. They tortured me, too. My own brother, he beat me, and my wife gave me rat's poison. Evidently I was only a rat to her. They stole all I had from me, then said that I set fire to the village. They wanted to throw me into the fire. And I sat in prison. Everything happened to me. I was judged--sat some more. God be with them. I pardoned every one--I was not guilty, yet I pardoned. That was for my own sake.

> Russian: Ну их всех к богу! У меня всё отнято. Молитва только осталась. Что тебя мучают — ты не замечай. Беси мучают. Мучили и меня. Брат родной. Бил. А то — жена. Мышьяком меня травила. Был я для неё как мышь, видно. Обокрали всего. Сказали — будто я деревню-то поджёг. В огонь бросить хотели. И в тюрьме сидел. Всё было. Судили — ещё сидел. Бог с ними! Я всех простил. Не виноват — а простил. Это — для себя.

[¶27] "A whole mountain of injury lay on me. I could not breathe. Then I pardoned them and it went away. The mountain was no more. The devils were offended and they went away. So you, too, pardon every one. I need nothing. It will be the same with you."

> Russian: Лежала на мне гора обид. Дышать не мог. А как простил, — ничего! Нет горы. Беси обиделись и отошли. Вот и ты — прости всем… Мне — ничего не надо. И тебе то же будет.

[¶28] At the fourth interview he asked me:

> Russian: На четвёртой беседе просит он меня:

[¶29] "Bring me a crumb of bread. I will suck it. I am weak. Pardon me, in Christ's name."

> Russian: — Принеси-ка ты мне хлебца корочку. Я бы пососал… Немощен я — прости ты меня, Христа ради!

[¶30] My heart ached with pity for him. I listened to his ravings and I thought:

> Russian: Жалко мне его стало до боли в сердце. Слушаю бред его и думаю:

[¶31] "Why is that necessary, O Lord, why?"

> Russian: «Зачем это надо, о господи? Зачем же?»

[¶32] But he still rustled his dry tongue:

> Russian: А он шелестит иссохшим языком:

[¶33] "My bones ache. Night and day they draw. If I sucked a crumb it would be better perhaps; but this way my bones itch. It disturbs me--it disturbs my prayers. It is necessary to pray every second, even in one's dreams. If not, the devil immediately reminds one. He reminds one of one's name and where one lived, and everything. There he sits on the stove. It doesn't matter to him if it is hot--sometimes red hot. He is used to it. He sits himself there, a little, gray thing, opposite me, and just sits. I cross myself and do not look at him, and he gets tired. Then he crawls on the wall like a spider, or sometimes he floats in the air like a gray rag. He can do anything, my devil. He gets bored with an old man, but he has got to watch me, he has orders to.

> Russian: — Кости у меня болят. Ноют день и ночь. Корочку-то пососу — легче будет, может. А то зудят кости, мешают. Надо ведь молиться все минуты. И во сне — надо. А то сейчас и напомнит бес. Имя твоё напомнит, и где ты жил, всё. Он вот тут на печке сидит. Ему — ничего, что иной раз горячая она, красная. Он — привык. Сядет серенький против меня и сидит. Я его закрещу, да уж и не гляжу на него. Надоел он. Ну его! А то по стене ползает, пауком. Ино тряпицей серой болтается в воздухе. Он — разно может, мой-то. Скучно со стариком. А приставили — надо стеречь.

[¶34] "Of course, it is not pleasant for him to watch an old man. I am not offended with him. The devil doesn't do it of his own free will, and I am used to him. 'Well,' I say to him, 41 am tired of you,' and I don't look at him. He is not bad or evil, only he continually reminds me of my name."

> Russian: Тоже и ему не сладко, со стариком-то. Я уж и не обижаюсь на него. И бес подневолен. Привык я к нему. Ну тебя, говорю, надоел ты! И не гляжу. Он — ничего, не озорник. Только всё напоминает, как меня звали.

[¶35] Then the old man lifted his head and said loudly:

> Russian: Поднял старичок голову и довольно громко сказал:

[¶36] "They called me Michail Petrov Viakhiref."

> Russian: — А звали-то меня Михайло Петров Вяхирев!

[¶37] And then he sank down in his coffin again and whispered:

> Russian: И снова осел весь в гроб свой, шепчет:

[¶38] "Thus the devil tempts me. Oh, you devil! Are you still here, brother? Go, and God be with you."

> Russian: — Таки толкнул бес… Ах ты, бес! Ты здесь, брат? Иди-ко с господом!

[¶39] I could have cried with anger that day. What was the use of this old man? What beauty was there in his deed? I could not understand it. All day and many days afterward I thought of him, and I felt that a devil mocked me and made grimaces at me.

> Russian: Плакать я готов был в тот день со зла… Ну, зачем старик этот? Какая красота в подвиге его? Ничего не понимаю! Весь день и долго спустя вспомню я про него — как будто и меня дразнит некий бес, насмешливые рожи строя.

[¶40] The last time that I went to him I filled my pockets with soft bread, and I brought that bread to him, with pain and anger against all mankind. When I gave it to him he whispered:

> Russian: Когда последний раз пошёл я к нему, то набил карманы мягким хлебом — с досадой и злостью на людей понёс этот хлеб. И когда отдал ему — он зашептал:

[¶41] "Oh, it is still warm. Oh!"

> Russian: — Ого-го! Тёплый. Ого-го-го…

[¶42] He moved in his coffin. The shavings creaked underneath him while he hid his bread, whispering:

> Russian: Возится во гробе, стружки под ним скрипят, прячет хлеб и всё шепчет:

[¶43] "Oh, oh."

> Russian: — Ого-го…

[¶44] The darkness and the mildewed wall--everything around us moved, reechoing the low groans of the ascetic--"Oh."

> Russian: И тьма и плесень стен — всё вокруг шевелится, повторяя тихим стоном шёпот схимника: — О-о-о.

[¶45] Four times a week they brought him food. Of course, he was starved.

> Russian: Четыре раза в неделю пищу он принимал; конечно, голодно было ему.

[¶46] This last time he said nothing to me, only sucked the bread. He evidently had not a tooth left in his head.

> Russian: В тот последний раз он уж ничего не говорил со мной, и только чмокал, посасывая хлеб, — видимо, зубов у него совсем уже не было.

[¶47] I stood there for some time. Then I said:

> Russian: Постояв несколько времени, говорю ему:

[¶48] "Well, pardon me, in Christ's name, Father Mardarie. I am going now, and I won't return again. Let me thank you."

> Russian: — Ну, прости меня, Христа ради, отец Мардарий, ухожу я и больше не приду! Спасибо моё прими!

[¶49] "Yes, yes," he answered eagerly. "It is I who thank you; it is I who thank you. But don't tell the monks about the bread. They will take it away. They are jealous, the monks are. No doubt the devils know them, too. The devils know everything and everybody--say nothing about it."

> Russian: — Да, да, — торопливо отвечает он, — спасибо тебе, спасибо! Ты монахам-то не говори. Про хлеб-то. Отнимут ещё. Они завистливы, монахи-то. Их ведь беси тоже знают. Беси всё знают. Ты молчи!

[¶50] Soon after this he became ill and died. They buried him with solemnity. The Bishop came from the city with all his clergy, and they held a Cathedral Mass. Afterward I heard that under the tombstone of the old man a little blue fire burns of itself at night.

> Russian: После этого вскоре захворал и помер он. Хоронили торжественно владыка из города со священством приезжал и соборне литургию служил. Потом слышал я, что над могилою старичка по ночам синий огонёк сам собою загорается.

[¶51] How pitiful it all was and how disgraceful to man!

> Russian: Сколь жалостно всё это! И сколь постыдно людям!

## 12. Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/12/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/12/#p-N

[¶0] Soon after this my life changed entirely. Even while Grisha was here an ugly incident happened to me. Once I went into the ante-room and caught Misha in an act which gave the lie to his constant and disgusting denunciation of women as unclean. It was inexpressibly disgusting to me, for I remembered all the filth which he spoke about women; I remembered his hatred of them; and I spat and escaped to the bakery, trembling with wrath and shame and bitterness. He followed me, fell on his knees, and begged me not to tell.

> Russian: Вскоре после этого жизнь моя круто повернулась. Ещё при Грише был со мною подлый случай: вхожу я однажды в кладовую, а Михайла на мешках лежит и онановым грехом занимается. Невыразимо противно стало мне; вспомнил я пакости, кои он про женщин говорил, вспомнил ненависть его, плюнул, выскочил в пекарню, дрожу весь со зла, и стыдно мне и горестно. Он за мной… Пал на колени, умоляет меня, чтобы я молчал, рычит:

[¶1] "I know that she torments you at night, too. The power of the devil is strong."

> Russian: — Ведь и тебя она смущает по ночам, знаю я! Сильна власть дьявола…

[¶2] "You lie," I said. "Go to all the devils, you pig. And you bake bread, you dog!"

> Russian: — Врёшь, — говорю, — пойди ты ко всем чертям! сгинь! Ведь ты — хлеб печёшь, собака!

[¶3] I insulted him, for I could not contain myself.

> Russian: Ругаюсь, не могу удержаться.

[¶4] If he had not soiled all womankind with his dirty words, I would not have minded it so much.

> Russian: Если бы он женщин не пачкал грязными словами своими, так пёс с ним!

[¶5] But he crawled before me and begged me not to tell.

> Russian: А он всё ползает, просит, чтобы я молчал.

[¶6] "Well," I said, "can one speak about such things? It is too shameful. But I don't want to work with you. Tell them to give me other work."

> Russian: — Да разве, — говорю, — об этом скажешь? Ведь стыдно же! Но — работать с тобой не хочу! И ты скажи, чтобы перевели меня на другое послушание…

[¶7] I insisted on that.

> Russian: На том я и встал.

[¶8] At this time people were not yet alive or clear to me, and I strove only for one thing: to keep myself apart.

> Russian: О ту пору люди-то всё ещё не были живы и видны для меня, и старался я только об одном — себя бы в сторону отодвинуть.

[¶9] Misha became ill and lay in the hospital. I worked as of old and was given two assistants to help me.

> Russian: Михайла захворал и лёг в лечебницу, работаю я за старшего, дали мне в подмогу двух помощников; прошло недели три, и вдруг зовёт меня келарь и говорит, что Михайла выздоровел, но работать со мной не желает из-за моего строптивого характера, и потому назначен я, пока что, в лес пни корчевать.

[¶10] Three weeks passed, when suddenly the steward called me and told me that Misha had recovered but did not want to work with me because of my obstinate nature; and therefore in the meantime I would be ordered to dig stumps out of the wood. This work was considered a punishment.

> Russian: Это считалось наказанием.

[¶11] "Why?" I asked.

> Russian: — За что? — спрашиваю.

[¶12] Suddenly the handsome monk, Father Anthony, entered the office, stood modestly aside and listened. The steward continued to explain to me:

> Russian: И вдруг в контору входит красавец-монах, отец Антоний, становится скромно к сторонке и слушает. Келарь же объясняет мне:

[¶13] "Because of your obstinate nature and your impudent opinions about the brothers. At your age and in your condition, it is foolish; unbearable; and you must be punished. But the Father Superior, in his goodness, said that we should take you over to the office for easy work. And that is how it may turn out."

> Russian: — А именно за строптивость характера твоего и за дерзостные суждения о братии; это в твои годы и в положении твоём глупо, нетерпимо и должно быть наказано! Вот отец настоятель, по добросердечию своему, говорил, что надо тебя в контору перевести, на более лёгкое послушание, а выходит — вон оно что…

[¶14] He spoke for a long time, in a singsong voice and without feeling; and I saw that it did not come from his conscience, but that he dragged one word after another from duty.

> Russian: Говорил он долго, гнусаво и бесчувственно; вижу я, что не по совести, а по должности путает человек слова одно с другим.

[¶15] Father Anthony leaned against a bench, looked at me, stroked his beard and smiled with his beautiful eyes as if he were joking with me about something.

> Russian: А отец Антоний, прислонясь к лежанке, смотрит на меня и, поглаживая бороду, улыбается прекрасными глазами, словно поддразнивает меня чем-то.

[¶16] I wished to show him my character and said to the steward:

> Russian: Захотелось мне показать ему мой характер, и говорю я келарю:

[¶17] "I don't seek to be raised, nor do I wish to accept humiliation, for I do not deserve it, as you know, but I want justice."

> Russian: — Возвышения — не ищу, унижения — не желаю принять, ибо — не заслужил, как вы знаете это, но хочу справедливости!

[¶18] The steward grew red in the face and beat the ground with his stick.

> Russian: Покраснел келарь, посохом стучит.

[¶19] "Keep silent, insolent one!"

> Russian: — Цыц, дерзновенный!

[¶20] Father Anthony bent to his ear and said something.

> Russian: Отец Антоний наклонился к уху его и что-то сказал.

[¶21] "It is impossible," answered the steward. "He is to take his punishment without a murmur."

> Russian: — Сие — невозможно! — говорит келарь. — Должен он принять кару без ропота!

[¶22] Anthony shrugged his shoulders and turned toward me. His voice was low and warm:

> Russian: Пожал Антоний плечами и обратился ко мне, — голос у него басовитый, тёплый:

[¶23] "Submit, Matvei."

> Russian: — Подчинись, Матвей!

[¶24] He conquered me with his two words and his caressing look. I bowed to the steward and to him, and then I asked the steward when I must go to the wood.

> Russian: Победил он меня двумя словами и ласковым взглядом своим. Положив келарю земной поклон, поклонился я и ему, а потом спрашиваю келаря — когда мне идти в лес?

[¶25] "In three days," he answered. "But these three days you must go to the dungeon--that's what."

> Russian: — Через три дня, — говорит, — а эти три дня ты во узилище посидишь! Так-то!

[¶26] If Anthony had not been there I certainly would have broken the steward's bones. But I took Anthony's words as a sign of the possibility to get near him, and for this I was ready to cut off my right arm--anything.

> Russian: Не будь тут Антония, я бы, наверное, кости келарю переломал. Но его слова были приняты мною за некий намёк на возможность приблизиться к нему, а ради этого я тогда готов был руку себе отрубить и — на все.

[¶27] They sent me down to the dungeon. It was a hole underneath the office, in which it was impossible to stand or lie down; one had to sit. Straw was thrown on the floor, but it was wet from dampness. And it was quiet as a grave, not even mice were there; and such darkness that the hands disappeared. If you put your hands before your face they were not visible.

> Russian: И повели меня в карцер — в ямку под конторой; ни встать там, ни лечь, только сидеть можно. На полу солома брошена, мокра от сырости. Тихо, как в могиле, даже мышей нет, и такая тьма, что руки тонут в ней: протянешь руку пред лицом, и — нет её.

[¶28] I sat there and was silent, and everything in me seemed poured from lead. I was heavy as stone, and cold as ice.

> Russian: Сижу — молчу. И всё во мне молчит, как свинцом облито, тяжёл я, подобно камню, и холоден, словно лёд.

[¶29] I clinched my teeth for I wished to hold back my thoughts; but they flamed up within me like coals and burned me. I could have bitten somebody, but there was no one to bite. I caught my hair with my hands, swayed back and forth like the tongue of a bell, and shrieked and raved and roared within:

> Russian: Сжал зубы, будто этим хотел мысли свои сдержать, а мысли разгораются, как угли, жгут меня. Кусаться рад бы, да некого кусать. Схватился руками за волосы свои, качаю себя, как язык колокола, и внутренно кричу, реву, беснуюсь.

[¶30] "Where is Thy justice, O Lord? Do not the lawless play with it? And do not the strong trample it in their evil, drunken power? What am I before Thee? A lawless sacrifice or a keeper of Thy beauty and justice?"

> Russian: «Где же правда твоя, господи? Не ею ли играют беззаконники, не её ли попирают сильные в злобном опьянении властью своей? Кто я пред тобой? Беззаконию жертва или страж красоты и правды твоея?»

[¶31] I recalled the arrangement of the life in the monastery. It stood before me, ugly and cynical.

> Russian: Вспоминаю уклад жизни монастырской — неприглядно и глумливо встаёт она предо мной.

[¶32] And why did they call the monks the servants of God? In what way were they holier than laymen? I knew the difficult peasant life in the villages. They lived starved and wretched. They drank, they fought, they stole, they committed every sin. But was not His path unseen? And they had no strength to struggle for righteousness; nor time. Each one was attached to the soil and tied to his house with a strong chain--the fear of starvation. What could one ask of them?

> Russian: Почему монахи — слуги божий? Чем они святее мирян? Знаю я тяжёлую мужицкую жизнь в деревнях: сурово живут мужики! Далеко они от бога: пьют, дерутся, воруют и всяко грешат, но ведь им неведомы пути его, и двигаться к правде нет сил, нет времени у них, — каждый привязан к земле своей и прикован к дому своему крепкой цепью страха перед голодом; что спросить с них? А здесь люди свободно и сыто живут; здесь открыты пред ними мудрые книги, — а кто из них богу служит?

[¶33] But here men lived free and satisfied. Here books and wisdom were open to them. But which one of them served God? Only the weak and the bloodless, like Grisha, remained faithful to God, who to the others was only a protector of sins and a source of lies. I remembered the evil lust of the monks for women and all their offenses of the flesh, which even the animals disdained--and their laziness and gluttony; their quarrels over the distribution of the funds, when they cawed maliciously at one another like ravens in a cemetery.

> Russian: Только слабые и бескровные, вроде Гриши, остальным же бог — только защита во грехе и источник лжи. Вспоминаю злую жадность монахов до женщины и все пакости плоти их, коя и скотом не брезгует, лень их и обжорство, и ссоры при дележе братской кружки, когда они злобно каркают друг на друга, словно вороны на кладбище.

[¶34] Grisha told me that no matter how much the peasants worked for the monastery, their indebtedness grew continually. I thought of myself: "Here I have already spent a long time and what has my soul profited? I have received only wounds and sores. How has my intelligence been enriched? Only by the knowledge of all kinds of baseness and of loathing for man."

> Russian: Рассказывал мне Гриша, что как ни много работают мужики на монастырь этот, а долги их всё растут и растут. О себе думаю: вот уже давно я маюсь здесь, а что приобрёл душе? Только раны и ссадины. Чем обогатил разум? Только знанием пакости всякой и отвращением к человекам.

[¶35] Around me was silence. Even the sound of the bells, by which I could have measured time, did not reach me, and there was neither day nor night for me. Who dared to take away the sun from man?

> Russian: А вокруг — тишина. Даже звон колокольный не доходит ко мне, нечем время мерить, нет для меня ни дня, ни ночи, — кто же смеет свет солнца у человека отнимать?

[¶36] The rank darkness oppressed me, and my soul was consumed by it. There was nothing left to light my path. The faith which was dear to my heart, the justice and omniscience of God, sank and melted away.

> Russian: Промозглая темнота давит меня, сгорает в ней душа моя, не освещая мне путей, и плавится, тает дорогая сердцу вера в справедливость, во всеведение божие.

[¶37] But like a bright star the face of Father Anthony flashed before me, and all my thoughts and feelings circled around it like a moth around a flame. I conversed with him, and complained to him, and asked him questions, and saw his two caressing eyes in the darkness.

> Russian: Но яркой звездою сверкает предо мной лицо отца Антония, и все мысли, все чувства мои — около него, словно бабочки ночные вокруг огня. С ним беседую, ему творю жалобы, его спрашиваю и вижу во тьме два луча ласковых глаз.

[¶38] I paid dearly for those three days and I went out of the hole blinded, my head feeling as if it were not my own, and my knees trembling. The monks laughed at me.

> Russian: Дорогоньки были мне эти три дня: вышел я из ямы — глаза слепнут, голова — как чужая, ноги дрожат. А братия смеётся:

[¶39] "What," they said, "you took a good soul-bath, eh?"

> Russian: — Что, удостоился баньки духовной?

[¶40] At night the Abbot called me, made me kneel before him, and gave me a long lecture.

> Russian: Вечером игумен позвал меня, поставил на колени и долго речь говорил.

[¶41] "It is written that I shall crush the teeth of the sinner and bend his back in the yoke."

> Russian: — Сказано: зубы грешника сокрушу и выю его согну долу…

[¶42] I was silent and controlled my heart. The peacemaker, Father Anthony, stood before me, and stilled my evil mouth with his affectionate look. Suddenly the Abbot softened.

> Russian: Молчу, держу сердце в руке. Умиротворяющий Антоний предо мной стоит и запечатывает злые уста мои ласковым взглядом. И вдруг — смягчился игумен.

[¶43] "We value you, you fool," he said. "We think of you. We have noticed your zeal in work and wish to reward your intelligence. I even place before you a choice of two duties. Do you want to work in the office, or do you want to be a lay brother to Father Anthony?"

> Russian: — Тебя, дурак, ценят, — говорит, — о тебе думают, ревность твою к работе заметили, разуму твоему хотят воздать должное. И вот ныне я предлагаю тебе даже на выбор два послушания: хочешь ли ты в конторе сидеть, или — в келейники к отцу Антонию?

[¶44] I felt as if I had been revived with warm water. I was stifled with joy and could hardly speak:

> Russian: Точно тёплой водой облил он меня, задохнулся я от радости и едва выговорил:

[¶45] "Permit me to be a lay brother."

> Russian: — Благословите в келейники…

[¶46] He frowned, became thoughtful, and looked at me curiously.

> Russian: Сморщил он лицо, задумался, пытливо смотрит на меня.

[¶47] "If you go to the office," he said, "I will take away the stump digging; but if you go as a lay brother, I will increase the work in the woods."

> Russian: — Ежели, — говорит, — в контору идёшь, я сложу с тебя корчеванье, а в келейники — прибавлю работы в лесу.

[¶48] "Permit me to be a lay brother."

> Russian: — Благословите в келейники…

[¶49] He asked me sternly:

> Russian: Он строго спрашивает:

[¶50] "Why, you fool! The work is easier in the office, and more respectable."

> Russian: — Почему, глупый? Ведь в конторе легче и почётнее!

[¶51] I insisted. He bowed his head and thought a while.

> Russian: Стою на своём. Склонил он голову, подумал.

[¶52] "I permit it. You are a strange fellow, and one should not lose sight of you. Who knows what fires you will light--who knows? Go in peace."

> Russian: — Благословляю, — говорит. — Чудной ты парень однако — надо следить за тобою… Иди с миром!

[¶53] I went to the wood. It was spring then, cold April. The work was hard, the wood an ancient one. The main roots went deep into the earth; the side ones were big. I dug and dug, and chopped and chopped; tied the trunk and made the horse pull out the stump. He tried with all his strength, but only broke the harness. Already by noon my bones felt broken and my horse trembled and was covered with foam. He looked at me out of his round eyes, as if he wished to say: "I cannot, brother; it is hard."

> Russian: Пошёл я в лес. Весна была тогда, апрель холодный. Работа трудная, лес — вековой, коренье редькой глубоко ушло, боковое толстое, — роешь-роешь, рубишь-рубишь — начнёшь пень лошадью тянуть, старается она во всю силу, а только сбрую рвёт. Уже к полудню кости трещат, и лошадь дрожит и в мыле вся, глядит на меня круглым глазом и словно хочет сказать: «Не могу, брат, трудно!»

[¶54] I petted him and slapped his neck. "I see," I said. And again I dug and chopped and the horse looked at me, his hide trembling and his head nodding. Horses are intelligent, and I am sure that they perceive all the senseless actions of man.

> Russian: Поглажу её, похлопаю по шее. — Вижу! — И снова рыть да рубить, а лошадь смотрит, встряхивая шкурой и качая головой. Лошади — умные; я полагаю, что бессмыслие деяний человеческих им видимо.

[¶55] At this time I had an encounter with Misha, which came near ending badly for both of us. Once I went to my work after the noon-day meal, and had already reached the wood when suddenly he overtook me, club in hand, his face wild, his teeth showing, and panting like a bear. What did it mean?

> Russian: В это время была у меня встреча с Михайлой; чуть-чуть она худо не кончилась для нас. Иду я однажды после трапезы полуденной на работу, уже в лес вошёл, вдруг догоняет он меня, в руках — палка, лицо озверевшее, зубы оскалил, сопит, как медведь… Что такое?

[¶56] I stopped and waited for him. He did not say a word, but brandished his club at me. I bent in time, and struck him below the belt with my head. I threw him down, sat on his chest, and took away his club.

> Russian: Остановился, жду. А он, ни слова не говоря, как размахнётся палкой на меня! Я вовремя согнулся, да в живот ему головой; сшиб с ног, сел на груди, палку вырвал, спрашиваю:

[¶57] "What is the matter with you?" I asked him. "What's this for?"

> Russian: — Ты что это? За что?

[¶58] He struggled underneath me and said hoarsely:

> Russian: Он возится подо мной, хрипит:

[¶59] "Get out of the monastery!"

> Russian: — Уходи прочь из обители…

[¶60] "Why?"

> Russian: — Почему?

[¶61] "I can't look at you. I'll kill you! Get out of here!"

> Russian: — Не могу тебя видеть, убью… Уходи!

[¶62] His eyes were red. The tears that came out seemed red, and his lips were covered with foam. He tore at my clothes; he scratched and pinched me, anxious to reach my face. I shook him lightly and arose from his chest.

> Russian: Глаза у него красные, и слёзы выступают из них тоже будто красные, а на губах пена кипит. Рвёт он мне одежду, щиплет тело, царапается, всё хочет лицо достать. Я его тиснул легонько, слез с грудей и говорю:

[¶63] "You wear the garb of a monk," I said, "and yet you are capable of such vileness, you brute! Why?"

> Russian: — На тебе же чин монашеский лежит, а ты, скот, такую злобу носишь в себе! И — за что?

[¶64] He sat in the mud and demanded, obstinately:

> Russian: Сидит он в грязи и настойчиво требует:

[¶65] "Get out of here! Don't make me lose my soul!"

> Russian: — Уйди! Не губи мою душу…

[¶66] I did not understand him. Finally I made a guess, and asked him low:

> Russian: Ничего не понимаю. Потом — догадался, спрашиваю его тихонько:

[¶67] "Perhaps, Misha, you think I told some one about your wretched sin? It is not so. I told no one about it."

> Russian: — Может, ты, Миха, думаешь, что я сказал кому-нибудь о пороке твоём? Напрасно; никому я не говорил, ей-ей!

[¶68] He arose, swayed, held on to the tree and looked at me with his wild eyes.

> Russian: Встал он, пошатнулся, обнял дерево, глядит на меня из-за ствола дикими глазами и рычит:

[¶69] "I wish you had told it to the whole world!" he roared. "It would be easier for me! I could repent before others and they would forgive me. But you, scoundrel, despise every one. I do not want to be under obligations to you, you proud heretic. Get out, or I'll have the sin of blood on me!"

> Russian: — Пусть бы ты всему миру сказал — легче мне! Пред людьми покаюсь, и они простят, а ты, сволочь, хуже всех, — не хочу быть обязан тебе, гордец ты и еретик! Сгинь, да не введёшь меня в кровавый грех!

[¶70] "If that is the way it is," I said, "go away yourself, if you have to. I won't go--that is sure."

> Russian: — Ну, уж это, — мол, — ты сам уходи, коли тебе надо, я — не уйду, так и знай!

[¶71] He again jumped on me, and we both fell into the mud, getting dirty like frogs. I proved to be the stronger, and arose, but he still lay there, weeping and miserable.

> Russian: А он снова бросился на меня, и упали мы оба в грязь, выпачкались, как лягушки. Оказался я много сильнее его, встал, а он лежит, плачет, несчастный.

[¶72] "Listen, Misha," I said. "I am going away a little later. Now I can't. I am not staying out of spite, but because I have to. I have got to be here."

> Russian: — Слушай, Михайла, — говорю. — Я уйду немного погодя, а теперь — не могу! Не из упрямства это, а нужда у меня, надо мне здесь быть!

[¶73] "Go to your father, the devil," he groaned, and gnashed his teeth.

> Russian: — Иди к дьяволу, отцу твоему! — стонет он и зубами скрипит.

[¶74] I went away from him, and a little while later he was ordered to go to the monastic inn in the city, and I never saw him again.

> Russian: Отошёл я от него, а через мало дней велено было ему ехать в город на подворье монастырское, и больше не видал я его.

## 13. Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/13/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/13/#p-N

[¶0] When my penance was finished I stood before Anthony, dressed in new clothes. I remember this period of my life from the first day to the last; everything, even to each word, was burned into my soul and cut into my flesh.

> Russian: Кончил я послушание и вот — стою одет во всё новое у Антония. С первого дня до последнего помню эту полосу жизни, всю, до слова, как будто она и внутри выжжена и на коже моей вырезана.

[¶1] He led me to his cells quietly, and taught me in detail how and when and in what way I was to serve him.

> Russian: Водит он меня по келье своей и спокойно, подробно учит — как, когда и чем должен я служить ему.

[¶2] One room was arranged with book-cases, full of worldly and religious books. "This," he said, "is my chapel."

> Russian: Одна комната вся шкафами уставлена, и они полны светских и духовных книг. — Это, — говорит он, — молельня моя!

[¶3] In the center of the room stood a large table, near the window an upholstered armchair, and toward one side of the table a divan covered with rich tapestry. In front of the table there was a chair with a high back, covered with pressed leather.

> Russian: Посреди комнаты стол большой, у окна кресло мягкое, с одной стороны стола — диван, дорогим ковром покрытый, а перед столом стул с высокой спинкой, кожею обит.

[¶4] A second room was his bedroom. It had a wide bed, a wardrobe filled with cassocks and linen, a wash stand with a large mirror, many brushes and combs and gaily colored perfume bottles. And on the walls of the third room, which was uninviting and empty, were two closed cupboards, one for wine and food and the other for china, pastry, preserves and sweets.

> Russian: Другая комната — спальня его: кровать широкая, шкаф с рясами и бельём, умывальник с большим зеркалом, много щёточек, гребёночек, пузырьков разноцветных, а в стенах третьей комнаты — неприглядной и пустой — два потайные шкафа вделаны: в одном вина стоят и закуски, в другом чайная посуда, печенье, варенье и всякие сладости.

[¶5] Having finished this inspection, he led me to his library and said:

> Russian: Кончили мы этот обзор, вывел он меня в библиотеку и говорит:

[¶6] "Take a seat. So, this is the way I live. Not like a monk, eh?"

> Russian: — Садись! Вот как я живу. Не по-монашески, а?

[¶7] "No," I answered; "not quite according to rule."

> Russian: — Да, — мол, — не по уставу.

[¶8] "Well, you condemn every one. I suppose you will condemn me soon, too."

> Russian: — Вот ты, — говорит, — осуждаешь всё, будешь и меня осуждать.

[¶9] He smiled, haughty as a bell tower.

> Russian: И улыбается, точно с колокольни, высокомерно.

[¶10] I loved him for his beautiful face, but his smile was disagreeable to me.

> Russian: Очень я его любил за красоту лица, но улыбка эта не нравилась мне.

[¶11] "I do not know whether I will condemn you," I said. "I certainly would like to understand you."

> Russian: — Осуждать вас буду ли — не знаю, — мол, — а понять непременно хочу!

[¶12] He laughed low, in a base, which was offensive to me.

> Russian: Он засмеялся тихо, басовито и обидно.

[¶13] "You are illegitimate?" he asked.

> Russian: — Ты ведь незаконнорождённый?

[¶14] "Yes."

> Russian: — Да.

[¶15] "You have good blood in your veins?"

> Russian: — Есть в тебе, — говорит, — хорошая кровь!

[¶16] "What is good blood?" I asked.

> Russian: — Что такое хорошая кровь? — спрашиваю. Смеётся и внятно отвечает:

[¶17] He laughed, then answered impressively.

[¶18] "Good blood is something from which proud souls are made."

> Russian: — Хорошая кровь — вещество, из коего образуется гордая душа!

[¶19] The day was clear, the sun shone in through the window, and Anthony sat entirely covered by its rays. Suddenly an unexpected thought flashed through my head and pierced my heart like the bite of a snake. I jumped from my chair and stared hard at the monk. He, too, arose, and I saw that he picked up a knife from the table and played with it, asking:

> Russian: День ясный, в окно солнце смотрит, и сидит Антоний весь в его лучах. Вдруг одна неожиданная мною мысль подняла голову, как змея, и ужалила сердце моё — взныл я весь; словно обожжённый, вскочил со стула, смотрю на монаха. Он тоже привстал; вижу — берёт со стола нож, играет им и спрашивает:

[¶20] "What is the matter with you?"

> Russian: — Что с тобой?

[¶21] "Are you not my father?" I asked him.

> Russian: Спрашиваю я его: — Не вы ли мой отец?

[¶22] His face became drawn, immovable and blue, as if it were carved from ice. He half closed his eyes so that the light went out of them, and said, almost in a whisper:

> Russian: Испортилось лицо у него, стало неподвижно-синеватое, словно изо льда иссечено; полуприкрыл он глаза, и погасли они. Тихо говорит:

[¶23] "I think--not. Where were you born? When? How old are you? Who is your mother?"

> Russian: — Едва ли! Где родился? Когда? Сколько лет? Кто мать?

[¶24] And as I told him how I was abandoned he smiled and put the knife back on the table.

> Russian: И когда рассказал я ему, как бросили на землю меня, улыбнулся он, положил нож на стол.

[¶25] "I was not in the district at that time," he answered.

> Russian: — В то время и в тех местах не бывал я, — говорит.

[¶26] I became embarrassed and uncomfortable. It was as if I had begged for charity and been refused.

> Russian: Стало мне неловко, тяжело: будто милостыню попросил я, и — не подали.

[¶27] "Well," he said, "and if I had been your father, what then?"

> Russian: — Ну, а если бы, — спрашивает, — был я твой отец — что тогда?

[¶28] "Nothing," I answered.

> Russian: — Ничего, — говорю.

[¶29] "Exactly. That is the way I think about it. We are living together in a place where there are no fathers and no children in the flesh, only in the spirit. On the other hand, we are all abandoned on this earth--that is, we are brothers in misery, which we call life. Man is an accident in life, do you know that?"

> Russian: — И я так же думаю. Мы с тобою живём, где нет отцов и детей по плоти, но только по духу. А с другой стороны, все мы на земле подкидыши и, значит, братья по несчастью, именуемому — жизнь! Человек есть случайность на земле, знаешь ли ты это?

[¶30] I read in his eyes that he was making fun of me. I was still laboring under the unpleasant impression which my strange and incomprehensible question had aroused in me, and I would have liked to explain the question to him or to forget it altogether. But I made matters worse by asking:

> Russian: По глазам его вижу — смеётся он надо мной. Смущён и подавлен я непонятным мне вопросом моим, хочется мне как-то оправдать его или забыть. Но спрашиваю ещё хуже:

[¶31] "Why did you take that knife in your hand?" Anthony gazed at me and then laughed low:

> Russian: — А зачем это вы взяли в руку нож? Посмотрел на меня Антоний и тихонько смеётся.

[¶32] "You are a bold questioner. I took it because I took it, and why I really do not know. I like it; it is a very pretty thing."

> Russian: — Смелый ты вопросник! — говорит. — Взял и взял, а зачем — не знаю! Люблю его, красив очень.

[¶33] And he gave me the knife. It was sharp and pointed, with a design in gold laid on the steel, and a silver handle, with red stones.

> Russian: И подал нож мне. Нож кривой и острый, по стали золотом узор положен, рукоять серебряная, и красный камень врезан в неё.

[¶34] "It is an Arabian knife," he explained to me. "I use it for cutting pages of books, and at night I put it under my pillow. There is a rumor abroad that I am rich and there are poor people living about me, and my cell is out of the way."

> Russian: — Арабский нож, — объясняет мне он. — Я им книги разрезаю, а на ночь под подушку себе кладу. Есть про меня слух, что богат я, а люди вокруг бедно живут, келья же моя в стороне стоит.

[¶35] The knife as well as the hands of Anthony had a rich, peculiar perfume, which almost intoxicated me and made my head swim.

> Russian: От ножа и от руки Антония исходит некий пряный запах, — пьянит он меня, и кружится моя голова.

[¶36] "Let us talk a little more," Anthony continued in his low, deep, soft voice. "Do you know that a woman comes to see me?"

> Russian: — Поговорим далее, — продолжает Антоний вечерним, тёмным и мягким басом своим. — Знаешь ты, что женщина бывает у меня?

[¶37] "So I heard."

> Russian: — Слышал.

[¶38] "It is not true that she is my sister. I sleep with her."

> Russian: — Неправда, что она сестра мне. Я с нею сплю.

[¶39] "Why do you talk of these things to me?" I asked.

> Russian: Спрашиваю я его: — Чего ради вы говорите всё это мне?

[¶40] "So that you will be shocked once and for all and not continue to be surprised. You like worldly books?"

> Russian: — А чтобы ты удивился сразу — и перестал удивляться навсегда! Ты книги светские любишь?

[¶41] "I have never read them."

> Russian: — Не читал.

[¶42] He took from the book-case a little book bound in red leather and gave it to me.

> Russian: Взял он из шкафа маленькую книжку в красной коже, подал мне и приказал:

[¶43] "Go, prepare the samovar and read this," he said, in a tone of command.

> Russian: — Иди, ставь самовар и читай вот это!

[¶44] I opened the book, and on the very first page I found a picture--a woman naked to her knees and a man in front of her, also naked.

> Russian: Развернул я книжку, а на первой странице картинка: женщина выше колен оголённая и мужчина пред нею тоже оголяется.

[¶45] "I will not read this," I said.

> Russian: — Я, — говорю, — этого читать не буду.

[¶46] Then he turned to me and said sternly:

> Russian: Тогда он подвинулся ко мне и строго говорит:

[¶47] "And if your spiritual superior orders you to? How do you know why this is necessary? Go."

> Russian: — А если твой наставник духовный приказывает тебе? Ты знаешь, зачем это нужно?.. Иди!

[¶48] In the annex where my room was I sat down on my bed, overcome by fear and sadness. I felt as if I had been poisoned; I was weak and trembling. I did not know what to think; I could not understand. From where did the thought come that he was my father? It was a strange idea.

> Russian: В пристройке, где он дал мне место, сел я на кровать свою и застыл в страхе и тоске. Чувствую себя как бы отравленным, ослаб весь и дрожу. Не знаю, что думать; не могу понять, откуда явилась эта мысль, что он — отец мой, — чужая мне мысль, ненужная.

[¶49] I remembered his words about the soul: "The soul is made of blood." And about man: "That he is an accident on earth." All this was so plainly heretical. I remembered his drawn face at my question.

> Russian: Вспоминаю его слова о душе — душа из крови возникает; о человеке — случайность он на земле. Всё это явное еретичество! Вижу его искажённое лицо при вопросе моём.

[¶50] I opened the book again. It was a story about some French cavalier and about women. What did I want with it?

> Russian: Развернул книгу, рассказывается в ней о каком-то французском кавалере, о дамах… Зачем это мне?

[¶51] He rang for me and called. I came in, and he met me in a friendly manner.

> Russian: Звонит он, зовёт. Прихожу — встречает ласково.

[¶52] "Where is the samovar?"

> Russian: — Что же самовар?

[¶53] "Why did you give me this book?"

> Russian: — Зачем вы мне дали книгу эту?

[¶54] "So that you would know what sin is."

> Russian: — Чтобы ты знал, каков есть грех!

[¶55] I became happy again. It seemed to me I understood his object; he wished to educate me. I bowed low, went out, prepared the samovar eagerly and brought it back into the room, where Anthony had already prepared everything for tea. And as I was going out he said:

> Russian: Обрадовался я — показалось мне, что понял намерение его — испытать он хочет меня. Низко поклонясь, ушёл, живо вскипятил самовар, внёс в комнату, а уже Антоний всё приготовил для чая своей рукой и, когда я хотел уйти, сказал:

[¶56] "Remain and drink tea with me."

> Russian: — Останься, будешь чай пить со мной…

[¶57] I was grateful to him, for I wanted to understand something very much.

> Russian: Благодарен я ему, ибо нестерпимо хочется мне понять что-нибудь.

[¶58] "Tell me," he said, "how you have lived and why you came here."

> Russian: — Расскажи мне, — говорит, — как ты жил и зачем пришёл сюда?

[¶59] I began to tell him about myself, not hiding from him my most secret impulse, not a thought which I could remember. And he listened to me with half-closed eyes, so engrossed that he did not even drink his tea.

> Russian: И стал я рассказывать о себе, не скрывая ни одного тайного помысла, ни единой мысли, памятной мне; он же, полуприкрыв глаза, слушает меня так внимательно, что даже чай не пьёт.

[¶60] Behind him the evening looked in at the window, and against the red sky the black branches of the trees made their outline.

> Russian: Сзади его в окно вечер смотрит, на красном небе чёрные сучья деревьев чертят свою повесть, а я свою говорю.

[¶61] But I talked all the time and gazed on the white fingers of Anthony's hands, which were folded on his breast. When I had finished he poured out a little glass of dark sweet wine for me.

> Russian: А когда я кончил — налил он мне рюмку тёмного и сладкого вина.

[¶62] "Drink," he said. "I noticed you when you prayed aloud in the church. The monastery doesn't help much, does it?"

> Russian: — Пей! Я, — говорит, — тебя ещё тогда заметил, как ты в церкви молился вслух. Не помогает монастырь?

[¶63] "No; but in you I place great hope. Help me. You are a learned man; you must know everything."

> Russian: — Нет. На вас имею крепкую надежду, помогите мне! Вы — учёный человек, вам всё должно быть известно.

[¶64] "I only know one thing: You go up the mountain, reach the top, and fall--you fall to the very depth of the precipice. But I myself do not follow this law because I am too lazy. Man is a worthless thing, Matvei; but why he is worthless, is not clear. Life is exquisite and the world enchanting. So many pleasures are given to man, and man is worthless. Why? This is a puzzle I cannot solve, and I do not even wish to think about it."

> Russian: Он тихо говорит, не глядя на меня: — Мне одно известно: на гору идёшь — до вершины иди, падаешь — падай до дна пропасти. Но сам я этому закону не следую, ибо — я ленив. Ничтожен человек, Матвей, и непонятно, почему он ничтожен? Ибо жизнь прекрасна и мир обольстителен! Сколько удовольствий дано, а — ничтожен человек! Почему? Сия загадка не разгадана.

[¶65] Vespers rang. He started and said:

> Russian: Ударили к вечерне, вздрогнул он и говорит мне:

[¶66] "Go, and God be with you. I am tired, and I must attend service."

> Russian: — С богом, иди! Будь я умнее — в тот же день и надо бы мне уйти от него: сохранился бы он для меня как хорошее воспоминание.

[¶67] Had I been wiser I would have left him that very day, for then I would have preserved a pleasant memory of him. But I did not understand the meaning of his words.

> Russian: Но не понял я смысла его слов.

[¶68] I went to my room, lay down, and noticed the little book which lay at my side. I struck a light and began to read it out of gratitude for my superior. I read how the cavalier I mentioned above deceived husbands, climbing to their wives at night through the windows, and how the husbands spied on him; how they wished to pierce him with their swords and how he escaped.

> Russian: Пришёл к себе, лёг — под боком книжка эта оказалась. Засветил огонь, начал читать из благодарности к наставнику. Читаю, что некий кавалер всё мужей обманывает, по ночам лазит в окна к жёнам их; мужья ловят его, хотят шпагами приколоть, а он бегает.

[¶69] And all this was very stupid and unintelligible to me; that is, I understood well enough that a young fellow might enjoy it, but I could not understand why it was written about, and I could not fathom why I had read such nonsense.

> Russian: И всё это очень скучно и непонятно мне. То есть я, конечно, понимаю — балуется молодой человек, но не вижу, зачем об этом написано, и не соображу — почему должен я читать подобное пустословие?

[¶70] And again I began to think: "How did I suddenly come upon the thought that Anthony was my father?" This thought ate my soul as rust eats iron. Then I fell asleep.

> Russian: И снова думаю: отчего я вдруг заподозрил, что Антоний — отец мне? Разъедает эта мысль душу мою, как ржа железо. Потом заснул я.

[¶71] In my dream I felt that some one touched me. I jumped up. He stood near me.

> Russian: Во сне чувствую, толкают меня; вскочил, а он стоит надо мной.

[¶72] "I rang and rang for you," he said.

> Russian: — Я, — говорит, — звонил-звонил!

[¶73] "Forgive me," I said, "in Christ's name. I have worked very hard."

> Russian: — Простите, — мол, — Христа ради, очень тяжело работал я!

[¶74] "I know," he answered. But he did not say, "God forgive you."

> Russian: — Знаю. А «бог простит» — не сказал.

[¶75] "I am going to the Father Abbot. Make everything ready, as it should be. Ah, you have read the book! It is too bad you have begun it. It is not quite for you. You were right; you need another kind."

> Russian: — Я, — говорит, — иду к отцу игумену, приготовь мне всё, как указано. Ага! Ты книгу эту читал? Жаль, что начал; это не для тебя, ты прав был! Тебе другое нужно.

[¶76] I prepared his bed. The linen was thin, the cover soft; everything was rich and new to me; and a delicate, pleasant odor emanated from all.

> Russian: Готовлю я постель: бельё тонкое, одеяло мягкое, всё богато и не видано мной, всё пропитано душистым приторным запахом.

[¶77] And so I began to live in this intoxicating world, as in a dream. I saw no one but Anthony. But even he seemed as if he were in a shadow and moved in shadows. He spoke in a friendly tone, but his eyes mocked. He seldom used the word God; instead of God he said soul; instead of devil, nature.

> Russian: Начал я жить в этом пьяном тумане, как во сне, — ничего, кроме Антония, не вижу, но он сам для меня — весь в тени и двоится в ней. Говорит ласково, а глаза- насмешливы. Имя божие редко произносит, — вместо «бог» говорит «дух», вместо «дьявол» — «природа», но для меня смысл словами не меняется.

[¶78] But for me the meaning of his words did not change. He made fun of the monks and of the church orders. He drank very much wine, but he never staggered in walking, only his forehead became a bluish-white and his eyes glowed with a dark fire, and his red lips grew darker and drier.

> Russian: Монахов и обряды церковные полегоньку вышучивает. Много он пил вина, но не бывало, чтобы шатался на ногах, — только лоб у него станет синеват, да глаза над прозрачными щеками разгорятся тёмным огнём, а красные губы потемнеют и высохнут.

[¶79] It happened often that he came back from the Abbot at midnight or even later, and he woke me and ordered that I bring him wine. He sat and drank, spoke to himself in his low voice long and uninterruptedly, sitting there sometimes till matins were called.

> Russian: Часто, бывало, придёт он от игумена около полуночи и позднее, разбудит меня, велит подать вина. Сидит, пьёт и глубоким своим голосом говорит непрерывно и долго, — иной раз вплоть до заутрени.

[¶80] It was difficult for me to understand his words, and I have forgotten many of them, but I remember how at first they frightened me, as if they had suddenly opened some terrible abyss in which the whole face of the earth was swallowed up. Often a feeling of emptiness and misery came over me because of his words, and I was ready to ask him:

> Russian: Трудно мне было понимать речи его, и многое позабыл я, но помню сначала пугали они меня, как будто раскрывали некую пропасть и толкали в неё с лица земли всё сущее. Иногда от таких его речей становилось мне пусто и жутко, и готов я был спросить его:

[¶81] "And you, are you not the devil?"

> Russian: «А вы не дьявол будете?»

[¶82] He was gloomy, spoke in a tone of command, and when he was drunk his eyes became even more mysterious, sinking far into his head. On his face a smile twitched continually, and his fingers, which were thin and long, opened and closed and pulled at his blue-black beard. A coldness emanated from him. He was terrifying.

> Russian: Чёрный он, говорил властно, а когда выпивал, то глаза его становились ещё более двойственны, западая под лоб. Бледное лицо подёргивалось улыбкой; пальцы, тонкие и длинные, всё время быстро щиплют чёрную досиня бороду, сгибаются, разгибаются, и веет от него холодом. Боязно.

[¶83] As I have said, I did not believe in the devil, and I knew that it was written that the devil was strong in his pride; that he fought continually; that his passion and his skill lay in tempting people.

> Russian: Но, как сказано, во дьявола не верил я, да и знал по писанию, что дьявол силён гордостью своей; он — всегда борется, страсть у него есть и уменье соблазнять людей, а отец-то Антоний ничем не соблазняет меня.

[¶84] But Father Anthony in no way tempted me. He clothed life in gray, showed it to me as something insane, and people for him were only a herd of crazy swine who were dashing to the abyss with varying rapidity.

> Russian: Жизнь одевал он в серое, показывал мне её бессмысленной; люди для него — стадо бешеных свиней, с разной быстротой бегущих к пропасти.

[¶85] "But you have said that life is beautiful," I said.

> Russian: — Вы, — мол, — говорили, что жизнь-то прекрасна!

[¶86] "Yes, if it recognizes me it is beautiful," he answered.

> Russian: — Да, если она признаёт меня, она прекрасна, — отвечает он и усмехается.

[¶87] Only his laugh remained with me. He seemed to me to gaze upon everything from his corner as if he had been driven away from everywhere and was not even hurt at being driven away.

> Russian: Только эта усмешка и оставалась у меня от его речей. Точно он на всё из-за угла смотрел, кем-то изгнанный отовсюду и даже не очень обижаясь, что изгнали.

[¶88] His thoughts were sharp and penetrating, subtle like a snake, but powerless to conquer me, for I did not believe them, although often I was ravished by their cleverness and by the great leaps of the human mind.

> Russian: Остра и догадлива была его мысль, гибка, как змея, но бессильна покорить меня, — не верил я ей, хотя иной раз восхищался ловкостью её, высокими прыжками разума человеческого.

[¶89] At times, though this happened seldom, he became angry with me.

> Russian: Впрочем, порою — хоть и редко — сердился он.

[¶90] "I am a nobleman!" he shouted. "A descendant of a great race of people! My fathers founded Russia! They are historical figures, and this lout--this dirty lout dares to interrupt me! The beautiful dies, only the worms remain, and only one man of a distinguished family among them."

> Russian: — Я, — кричит, — дворянин, потомок великого рода людей; деды и прадеды мои Русь строили, исторические лица, а этот хам обрывает слова мои, этот вшивый хам, а?!. Такие речи не интересны были мне — я, может, и сам тоже знаменитейшей фамилии, да ведь не в прадеде сила, а в правде, и вчера — уже не воротится, тогда как завтра — наверное — будет!

[¶91] His expressions did not interest me. I, too, perhaps, came from a distinguished family. But surely strength did not lie in ancestry, but in truth, and though the evening will surely not come again, the morrow comes.

[¶92] He sat in his armchair and talked, his face bloodless.

> Russian: А то сидит в кресле своём, без крови на лице, и рассказывает:

[¶93] "Again the monks have won from me, Matvei. What is a monk? A man who wishes to hide from his fellow men his own vileness and who is afraid of its power over him. Or, perhaps, a man who is overcome by his weakness, and flees from the world in fear, that the world may not devour him. Such monks are the better and more interesting; but the others are only homeless men, dust of the earth, or still-born children."

> Russian: — Опять, Матвей, обыграли меня эти монахи. Что есть монах? Человек, который хочет спрятать от людей мерзость свою, боясь силы её. Или же человек, удручённый слабостью своей и в страхе бегущий мира, дабы мир не пожрал его. Это суть лучшие монахи, интереснейшие, все же другие — просто бесприютные люди, прах земли, мертворождённые дети её.

[¶94] "What are you among them?" I asked.

> Russian: — А вы, — говорю, — кто среди них? Может быть, я его десять раз и больше так вот в упор спрашивал, но он отвечал мне всегда в таком роде:

[¶95] I might have asked this ten times or more straight to his face, but he answered me always in this way:

[¶96] "Man is a child of accident on this earth, everywhere and forever."

> Russian: — А ты — случайный человек и здесь, и везде, и всегда!

[¶97] His God, too, was a mystery to me. I tried to ask him about God when he was sober, but he only laughed and answered with some well-known quotation.

> Russian: И бог его был для меня тайной. Старался я допросить его о боге, когда он трезвый был, но он, усмехаясь, отвечал мне знакомыми словами писания, бог же для меня был выше писания.

[¶98] But God was higher to me than anything that was ever written about Him.

[¶99] I asked him when he was drunk how he saw God then. But even drunk, Anthony was firm.

> Russian: Тогда стал я спрашивать у пьяного, как он видит бога? Но и пьяный Антоний крепок был.

[¶100] "Ah, you are cunning, Matvei," he answered. "Cunning and obstinate. I am sorry for you."

> Russian: — А хитёр ты, Матвей! — говорит. — Хитёр и упрям! Жаль мне тебя!

[¶101] I, too, was sorry for him, for I saw his solitude and I valued the abundance of his thoughts, and I was sorry that they were being sown at random in his cell. But though I was sorry for him, still I persisted firmly in my questions, and once he said, unwillingly:

> Russian: И я тоже стал жалеть его, ибо видел его одиночество, ценил обилие всяких мыслей в нём, и жалко было, что зря пропадают они в келье. Но, жалея, всё упорнее наседаю на него, и однажды он нехотя сказал:

[¶102] "I no more see God than you, Matvei."

> Russian: — Но я, как и ты, Матвей, — не вижу бога!

[¶103] "Though I do not see God," I answered, "still I feel Him and do not question His existence, but only try to understand His laws, upon which our earth is based."

> Russian: — Я, — мол, — хоть не вижу, но чувствую, и не о бытии его спрашиваю, а — как понять законы, по коим строится им жизнь?

[¶104] "As for the laws," he said, "look in the book on Canonical Rights, and if you feel God then--I shall congratulate you."

> Russian: — Законы, — говорит, — в номоканоне смотри! А если чувствуешь бога, то — поздравляю тебя!

[¶105] He poured out some wine, clinked glasses with me and drank. I noticed that, though his face was as grave as that of a corpse, the beautiful eyes of the gentleman mocked at me. The fact that he was a gentleman began to lessen my feelings for him, for he unfolded his birth to me so often that he made me boil with anger.

> Russian: Налил стакан вина мне, чокнулся со мной и выпил; вижу я, что хотя лицо у него серьёзное, как у мёртвого, но глаза красивого барина смеются надо мной. То, что он барин, стало покрывать собою моё влечение к нему, ибо он уже несколько раз так развёртывал барство, что кровно обижал меня.

[¶106] When he was somewhat drunk, he liked to speak about women.

> Russian: Пьяненький любил он про женщин говорить.

[¶107] "Nature," he would say, "has kept us in an evil and heavy bondage through woman, its sweetest allurement; and had we not this carnal temptation, which saps out the best from the soul of man, he could have attained immortality."

> Russian: — Природа, дескать, берёт нас в злой и тяжкий плен через женщину, сладчайшую приманку свою, и не будь плотского влечения, кое поглощает собою лучшие силы духа человеческого, — может, человек и бессмертия достиг бы!

[¶108] Since Brother Misha had spoken about the same theme, though more heatedly, I was disgusted by this time with such thoughts. Misha had renounced woman with hatred and defamed her furiously; but Father Anthony adjudged her without any feelings and tiresomely.

> Russian: Но так как брат Миха гораздо гуще об этом деле говорил, то я уже был насыщен отвращением к таким мыслям; притом же Михайла отрицал женщину со злобой, поносил её яростно, а отец Антоний рассуждал бесчувственно и скучно.

[¶109] "Do you remember," he said, "I once gave you a book? If you read it you must have seen how woman in her whole make-up is cunning and full of lies, and debauched to the very bottom."

> Russian: — Помнишь, — говорит, — я тебе книжку давал? Читая её, должен был ты видеть, сколь женщина хитра и лжива и развратна в существе своём!

[¶110] It was strange, and it hurt me to hear man, born of woman and nourished with her life, besmirch and trample upon his own mother, denying her everything but the flesh; degrading her to a senseless animal. At times I expressed my thoughts to him, though vaguely; not so distinctly. He became outraged and shouted.

> Russian: Странно и противно слышать, когда человек, рождённый женщиной и соками её вспоённый, грязнит, попирает мать свою, отрицая за нею всё, кроме похоти, низводит её до скотины бессмысленной. Однажды я сказал ему нечто в этом смысле, только — глаже, не столь прямо. Освирепел он, закричал:

[¶111] "Idiot! Was I talking about my own mother?"

> Russian: — Идиот! Разве я о матери говорю!

[¶112] "Every woman is a mother," I answered.

> Russian: — Всякая, — мол, — женщина есть мать. — Иная, — кричит, — только распутница всю жизнь!

[¶113] "There are some," he shouted, "who are only loose women all their lives."

[¶114] "Well," I answered, "there are some who are hunchbacked; but that is not the law for all."

> Russian: — Некоторые люди горбаты живут, но для всех горб — не закон.

[¶115] "Get out of here, fool!"

> Russian: — Ступай вон, дурак!

[¶116] Evidently the officer was not dead in him.

> Russian: Офицер-то не помер в нём.

[¶117] Several times when I asked about God, we wrangled with each other. He angered me with his sly wit, and one evening I went at him with all my might. My character grew bad, for I passed through great suffering at this time. I circled around Anthony like a hungry man around a locked pantry; he smells the bread through the door, and it only tends to madden him. And the night to which I refer, his evasions enraged me. I caught up the knife from the table and cried:

> Russian: Несколько раз сшибался я с ним голова в голову, спрашивая о господе; стали меня злить увёртливые смешки его, и как-то в ночь пустил я себя на него со всей силой. Характер у меня скверный сделался тогда; большую тоску я испытывал; хожу вокруг Антония, как голодный около чулана запертого, — хлебом пахнет за дверью, — и от этого звереть я стал, а в ту ночь сильно он разжёг недомолвками своими. Взял я нож со стола и говорю:

[¶118] "Tell me everything you believe or I will cut my throat, come what may!"

> Russian: — Расскажите мне всё, как думаете, а то вот — полосну себя по горлу, скандал сделаю вам!

[¶119] He became frightened, grabbed my hand, wrenched the knife from me and grew very much excited--not at all like himself.

> Russian: Встревожился он, цапнул меня за руку, вырвал нож и засуетился — не похоже на себя.

[¶120] "You should be punished for this," he said, "but no punishment ever helps fanaticism."

> Russian: — Нужно, — говорит, — наказать тебя за это, но фанатику и наказание не впрок!

[¶121] And then he added, and his words were like nails beaten into my head:

> Russian: А потом говорит, точно гвозди в голову мне бьёт:

[¶122] "This is what I will tell you: only man exists. Everything else is an opinion. Your God is a dream of your soul. You can only know yourself, and even that not certainly."

> Russian: — Я тебе вот что скажу: существует только человек, всё же прочее есть мнение. Бог же твой — сон твоей души. Знать ты можешь только себя, да и то — не наверное.

[¶123] His words shook me like a storm and ravaged me. He spoke for a long time, and though I did not understand everything, I felt that in this man was no sorrow or joy or fear, or sensitiveness, or pride. He was like an old church-yard priest, reading the mass for the dead, near a tomb. He knew the words well, but they did not touch his soul. His words were frightful to me at first, but later I understood that the doubt in them was without force, for they were dead.

> Russian: Покачивают слова его, как ветром, и опустошают меня. Говорил он долго, понятно и нет, и чувствую я: нет в этом человеке ни скорби, ни радости, ни страха, ни обиды, ни гордости. Точно старый кладбищенский поп панихиду поёт над могилой: все слова хорошо знает, но души его не трогают они. Сначала-то страшной показалась мне его речь, но потом догадался я, что неподвижны сомнения его, ибо мертвы они…

[¶124] It was May, the window was open, and the night in the garden was filled with a warm perfume of flowers. The apple trees were like young girls going to communion--a delicate blue in the silver moonlight.

> Russian: Май, окно открыто… ночь в саду тепло цветами дышит… яблони — как девушки к причастию идут, голубые в серебре луны.

[¶125] The watchman beat the hours, and in the stillness the bronze resounded lugubriously.

> Russian: Сторож часы бьёт, и кричит в тишине медь, обиженная ударами, а человек предо мной сидит с ледяным лицом и спокойно плетёт бескровную речь; вьются серые, как пепел, слова, обидно и грустно мне — вижу фольгу вместо золота.

[¶126] Before me sat a man with a face of stone, calmly emitting bloodless words--words which vanished and were gray like ashes. They were offensive and painful to me, for I saw brass where I had expected gold.

[¶127] "Go now," said Anthony to me.

> Russian: — Уходи! — говорит мне Антоний.

[¶128] I went into the garden, and when early mass was rung I entered the church, went into a dark corner and stood there, thinking, what need of God had a man who was half dead?

> Russian: Вышел я в сад, а к заутрене ударили; пошёл в церковь, выбрал тёмный уголок, стою и думаю:

[¶129] The brothers assembled. One would say it was the moonlight which broke the shadows of night into a thousand fragments and which noiselessly crawled into the temple to hide.

> Russian: «Да и зачем полумёртвому бог?» Сходится братия, — словно лунный свет изломал на куски тьму ночи, и с тихим шорохом прячутся они во храме.

[¶130] From this time something incomprehensible happened. Anthony began speaking to me in the tone of a gentleman, dry and crossly, and he never called me to him in a friendly way. All the books which he had given me to read he took away. One of them was a Russian history which had many surprises for me, but I got no chance to finish it. I tried to fathom in what way I had offended this gentleman of mine, but I could not.

> Russian: С той поры началось что-то, непонятное мне: говорит со мной Антоний барином, сухо, хмурится и к себе не зовёт. Книги, которые дал мне читать, все отобрал. Одна из книг была русская история — очень удивляла она меня, но дочитать её не успел я. Соображаю, чем бы я мог обидеть барина моего, не вижу.

[¶131] The beginning of his speech was engraven in my memory and lived uppermost in my mind, though not troubling my other thoughts: "God is the dream of your soul," I repeated to myself. But I did not feel the necessity of debating this; it was an easy thought.

> Russian: А начало его речи осело в памяти моей и тихонько живёт там поверх всего, ничему не мешая. «Бог есть сон твоей души», — повторяю я про себя, но спорить с этим нужды не чувствую — лёгкая мысль.

[¶132] Soon a woman came to him. It was late at night. Anthony rang for me and cried:

> Russian: Вскоре явилась и дама его; было это поздно ночью. Слышу, звонит Антоний и кричит:

[¶133] "Quick--the samovar!"

> Russian: — Живо, самовар!

[¶134] When I brought it in I saw a woman sitting on the divan, in a wide pink dress, blonde disheveled curls hanging over her shoulders, and a little pink face, like a doll's, with light-blue eyes. She seemed to me modest and sad.

> Russian: А когда я подал самовар, вижу, сидит на диване женщина в розовом широком платье, белокурые волосы по плечам распущены; маленькая, точно кукла, лицо тоже розовое, глаза голубые; скромной и грустной показалась мне она.

[¶135] I placed the dishes on the table, and Anthony hurried me all the while.

> Russian: Ставлю я посуду на стол, Антоний торопит:

[¶136] "Do it quicker--hurry."

> Russian: — Скорей возись, скорей!

[¶137] "He is aflame," I said to myself.

> Russian: «Ишь ты, — думаю, — воспылал!»

[¶138] I liked his love affairs, for it was pleasant to see how skilful Anthony was even in love--a thing which is not very difficult.

> Russian: Дело это любовное понравилось мне; то есть приятно было видеть Антония хоть на любовь — дело немудрое — способным.

[¶139] As for myself, love left me cold at this time, and the looseness of the monks kept me away from it. But what kind of a monk was Father Anthony?

> Russian: Сам-то я в ту пору холоден к этому был, да и монашеское распутство отвращало в сторону, ну, а отец Антоний — какой же монах?..

[¶140] The woman was pretty in her way, a delicate little thing, like a new toy.

> Russian: Женщина его, по-своему, красива — свеженькая такая, словно новая игрушка.

[¶141] In the morning I went into the room to set it to rights. But he was not there, having gone to the Abbot. She sat on the divan, her feet under her, uncombed and half dressed. She asked me what I was called. I told her. Then she asked me if I had been in the monastery a long time, and I answered that question also.

> Russian: Наутро прихожу комнаты убирать, его нет, к игумену пошёл, а она сидит на диване с книжкой в руках, ноги поджав, нечёсаная, полуодетая. Спросила, как зовут, — сказал; давно ли в монастыре, — сказал.

[¶142] "Don't you get bored here?"

> Russian: — Не скучно?

[¶143] "No," I answered.

> Russian: — Нет, — мол. — Странно, если правда!

[¶144] "That's strange--if it's true."

[¶145] "Why should it not be true?" I asked.

> Russian: — Почему, — говорю, — не правда?

[¶146] "You are so young and good-looking."

> Russian: — Такой ты молодой, красивый!

[¶147] "Is the monastery only for cripples?"

> Russian: — А разве монастырь — для уродов?

[¶148] She laughed and put out a bare foot from the divan. She looked at me and let herself be seen immodestly; exposed, her arms bare to the shoulder and her gown unfastened at the breast.

> Russian: Засмеялась она и голую ногу одну спустила с дивана. Разглядывает меня и немножко неладно ведёт себя: руки голыми до плеч показывает, платье на груди не застёгнуто.

[¶149] "You do that in vain," I thought. "You should keep your charms for your lover."

> Russian: «Это ты напрасно делаешь, — думаю, — наготу надо для милого беречь!»

[¶150] And the little fool asked me:

> Russian: А она, дурочка, спрашивает:

[¶151] "Don't women bother you?"

> Russian: — Неужели тебя женщины не смущают?

[¶152] "I don't see them," I answered. "How can they bother me?"

> Russian: — Я, — мол, — их не вижу, да и чем же они могут смущать? — Как — чем? — и хохочет.

[¶153] "What do you mean by 'how'?" And she laughed.

> Russian: — Как это — чем?

[¶154] Anthony appeared in the door and asked angrily:

> Russian: А в двери Антоний стоит и сердито спрашивает:

[¶155] "What is this, Zoia?"

> Russian: — Что такое, Зоя? А?

[¶156] "Oh," she cried, "he is so funny--that one!" And she began to chatter and tell how "funny" I was.

> Russian: — Ах, — кричит она, — он такой забавный, этот! И защебетала, защебетала, рассказывая, какой я забавный.

[¶157] But Anthony did not listen to her, and commanded me sternly:

> Russian: Но Антоний, не слушая её, сурово приказывает мне:

[¶158] "Go and unpack the trunks and the bags. Then take part of the provisions to the Abbot."

> Russian: — Ступай, разбери там кульки и ящики, потом нужно часть игумену снести!

[¶159] Even before dinner both of them had taken enough wine, and in the evening, after tea, the woman was entirely drunk, and Anthony, too, seemed more drunk than usual. They drove me from one corner to the other--to bring this, to carry that; to heat the wine, then to cool it.

> Russian: Ещё за обедом в тот день оба они довольно выпили, а вечером после чаю женщина эта уж совсем пьяная была, да и Антоний, видимо, опьянел больше, чем всегда. Гоняет меня из угла в угол — то подай, это принеси, вино согрей да остуди.

[¶160] I ran about like a waiter in a drinking place, and they became more and more free before me. The young lady was hot and took off some of her clothes, and the gentleman suddenly asked me:

> Russian: Бегаю, как лакей в трактире, а они всё меньше стесняются со мной, — барышне-то жарко, и она понемногу раздевается, а барин вдруг спрашивает меня:

[¶161] "Matvei, isn't she pretty?"

> Russian: — Матвей, она красивая?

[¶162] "Pretty enough," I answered.

> Russian: — Ничего, — мол.

[¶163] "But look at her well."

> Russian: — Нет, ты погляди хорошенько!

[¶164] She laughed, drunk.

> Russian: А она хохочет, пьяненькая.

[¶165] I wanted to go out, but Anthony called out, wildly:

> Russian: Я хочу уйти, но Антоний свирепо кричит:

[¶166] "Where are you going? Stay here! Zoiaka, show yourself naked!"

> Russian: — Куда? Стой! Зойка, покажись ему голая…

[¶167] I thought I had not heard rightly, but she pulled off a gown she had on and stood upon her feet, swaying. I looked at Anthony and he looked back at me. My heart beat loudly, for I pitied this man. Vulgarities did not quite fit him, and I was ashamed for the woman. Then he shouted:

> Russian: Думал я, что ослышался, но она сорвала с себя какой-то халатик и встала на ноги, покачиваясь. Смотрю на Антония; он — на меня… Сердце моё нехорошо стучит, и барина этого несколько жаль: свинство как будто не к лицу ему, и за женщину стыдно. И вот он кричит:

[¶168] "Get out of here, you lout!"

> Russian: — Ступай вон, ты, хам!

[¶169] "You are a lout yourself!" I retorted.

> Russian: Я ему откликнулся: — Ты сам!

[¶170] He jumped up, overthrowing the bottles on the table. The dishes fell to the ground with a crash; something began to flow hastily, like a lonely stream. I went out into the garden and lay down. My heart ached like a bone that is frozen. In the stillness I heard Anthony cry out:

> Russian: Вскочил он, бутылки со стола повалились, посуда дребезжит, и что-то полилось торопливо, печальным ручьём. Вышел я в сад, лёг. Ноет сердце моё, как простуженная кость. Тихо, и слышу я крики Антония:

[¶171] "Out with you!"

> Russian: — Вон!

[¶172] And a woman's voice whined:

> Russian: А женщина визгливо отвечает:

[¶173] "Don't you dare, you fool!"

> Russian: — Не смей, дурак!

[¶174] Soon the harnessing of horses was heard in the courtyard, and their dissatisfied neighing and stampings on the dry earth. Doors were slammed, the wheels of a carriage rattled, and then the large gates creaked.

> Russian: Потом лошадей на дворе запрягали, и они, недовольно фыркая, гулко били копытами о сухую землю. Хлопали двери, шуршали колеса коляски, и скрипели ворота ограды.

[¶175] Anthony walked through the garden, calling low:

> Russian: Ходил по саду Антоний и негромко взывал:

[¶176] "Matvei, where are you?"

> Russian: — Матвей! Ты где?

[¶177] His tall figure moved among the apple trees and he caught at the branches and let fall the perfumed snow of flowers, muttering:

> Russian: Вот его высокое тело в чёрном двигается между яблонями, хватаясь руками за ветви, и бормочет:

[¶178] "Oh, the fool!"

> Russian: — Ду-урак… эй!

[¶179] And behind him, dragging along the ground, was his thick, heavy shadow.

> Russian: И тащится, вьётся по земле густая тяжёлая тень за ним.

[¶180] I lay in the garden until morning, and then went to Father Isador.

> Russian: Пролежал я в саду до утра, а утром явился к отцу Исидору.

[¶181] "Give me back my passport. I am going away."

> Russian: — Отдайте-ка паспорт мой, ухожу я!

[¶182] He was so startled that he jumped up.

> Russian: Удивился, даже подпрыгнул.

[¶183] "Why? Where?"

> Russian: — Почему? Куда?

[¶184] "Somewhere--in the world. I don't know where," I answered.

> Russian: — По земле, но не знаю — куда, — говорю.

[¶185] He began to question me.

> Russian: Он допрашивает.

[¶186] "I will not explain anything," I said.

> Russian: — Я, — мол, — ничего не буду объяснять.

[¶187] I went out from his cell and sat down near it on the bench underneath the old pine tree. I sat there on purpose, for it was the bench on which those who were driven away, or went of their own free will, sat, as if to announce the fact of their departure.

> Russian: Вышел из кельи его, сел около неё на скамью под старой сосной нарочно тут сел, ибо на этой скамье выгоняемые и уходившие из обители как бы для объявления торчали.

[¶188] The brothers passed me, and looked at me sideways; some even spat at me. I forgot to say that there had been a rumor that Anthony had taken me as his lover. The Neophytes envied me and the monks envied that gentleman of mine. And they slandered both of us.

> Russian: Ходит мимо братия, косится на меня, иные отплёвываются: забыл я сказать, что был пущен слух, якобы Антоний-то в любовники взял меня; послушники мне завидовали, а монаси барину моему, — ну и клеветали на обоих.

[¶189] The brothers passed, saying to each other:

> Russian: Ходит братия, поговаривает:

[¶190] "Ah, they have driven him away; thanked be the Lord!"

> Russian: — Ага, выгнали и этого, слава тебе, господи!

[¶191] Father Assaf, a sly and malicious old man, who acted as the Abbot's spy, and was known in the monastery as a half-witted hypocrite, attacked me with vile words, so that I said to him:

> Russian: Отец Асаф, хитренький и злобненький старичок, шпион игумена, должность Христа ради юродивого исполнявший в обители, начал поносить меня гнуснейшими словами, так что я даже сказал ему:

[¶192] "Go away, old man. If not I will take you by the ear and put you away."

> Russian: — Уйди, старик, а то я тебя за ухо возьму и сам прочь отведу!

[¶193] Although he was half-witted, as I said, he understood my words.

> Russian: Он хотя и блажен муж был, но слова мои понял.

[¶194] The head of the monastery called me to him and spoke in a friendly tone:

> Russian: Потребовал меня глава обители и ласково говорит:

[¶195] "I told you, Matvei, my son, that it would have been better to have entered the office, and I was right. Old men always know more. Do you think with your obstinate nature that you could act as a servant? Here you have shamefully insulted the revered Father Anthony."

> Russian: — Намекал я тебе, Матвей, сыне мой, что было бы лучше, если б ты в контору пошёл, и — был я прав! И так всегда старшие! Разве, при строптивости твоей, можно выдержать послушание келейника? Вот ты скверно изругал почтенного отца Антония…

[¶196] "He told you that?"

> Russian: — Это он вам сказал?

[¶197] "Who, then? You have not said anything."

> Russian: — А кто же? Ты ещё не говорил.

[¶198] "Did he tell you that he showed me a naked woman?"

> Russian: — А сказал он, как показывал мне голую женщину?

[¶199] The Father Abbot made a cross over me from holy fright and said, shaking his hands:

> Russian: Отец игумен с благочестивым страхом перекрестил меня и говорит, махая руками:

[¶200] "What is the matter with you? What is the matter with you? God be with you! What kind of a woman? That is some dream of yours, coming from the flesh; a creation of the devil. Oh, oh, oh! You should think of your words. How can a woman be in a monastery of men?"

> Russian: — Что ты, что ты, господь с тобой! Какая женщина? Это, не иначе, видение твоё, плотью, дьяволом искушаемой, созданное! Ай-ай-ай! Ты подумал бы — откуда в мужском-то монастыре женщина?

[¶201] I wanted to calm him.

> Russian: Захотелось мне успокоить его.

[¶202] "Who, then, brought you the port wine, and the cheese, and the caviar last night?"

> Russian: — А кто же, — говорю, — портвейн, сыр да икру вчера вам привёз?

[¶203] "What are you saying? Christ save you. How can you think up such things?"

> Russian: Ещё больше удивляется он: — Что ты, спаси тебя Христос! Как это выдумал столь неподобное?

[¶204] It was disgusting and enough to drive one insane.

> Russian: Противно. И можно с ума сойти.

## 14. Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/14/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/14/#p-N

[¶0] At noon I crossed the lake, sat down on the bank and gazed at the monastery where I had slaved for over two years.

> Russian: Около полудня переехал я через озеро, сел на берегу, смотрю на монастырь, где с лишком два года трудовую лямку тёр.

[¶1] The wood spread out before me with its green wings and disclosed the monastery on its breast. The scalloped white walls, the blue head of the old church, the golden cupola of the new cathedral and the striped red roofs stood out clearly from the splendid green. The crosses glowed, shining and inviting, and above them the blue bell of heaven sounded the joyful peace of spring, while the sun rejoiced in its victory.

> Russian: Размахнул лес зелёные крылья и показывает обитель на груди своей. На пышной зелени ярко вытканы зубчатые белые стены, синие главы старой церкви, золотой купол нового храма, полосы красных крыш; лучисто и призывно горят кресты, а над ними — голубой колокол небес, звонит радостным гомоном весны, и солнце ликует победы свои.

[¶2] In this beauty which inflated the soul with its keen splendor, black men in long garments hid themselves and rotted away, living empty days without love, without joy in senseless labor and in mire.

> Russian: В этой красоте, волнующей душу восторгом живым, спрятались чёрные люди в длинных одеждах и гниют там, проживая пустые дни без любви, без радостей, в бессмысленном труде и в грязи.

[¶3] I pitied them and myself, too, so that I almost wept. I arose and went on.

> Russian: Жалко мне стало всех и себя тоже — едва не заплакал. Встал и пошёл.

[¶4] Perfume was over all, the earth and all that lived sang, the sun drew forth the flowers in the field and they lifted themselves up toward the sky and made their obeisance to the sun. The young trees whispered and swayed, the birds twittered and love burned everywhere on the fruitful earth which was drunk with its owm strength.

> Russian: Дышит ароматами, поёт вся земля и всё живое её; солнце растит цветы на полях, поднимаются они к небу, кланяясь солнцу; молодая зелень деревьев шепчет и колышется; птицы щебечут, любовь везде горит — тучна земля и пьяна силою своей!

[¶5] I met a peasant and greeted him, but he hardly nodded. I met a woman and she evaded me. And all the time I had a great desire to speak with people, and I would have spoken to them with a friendly heart.

> Russian: Встречу мужика — поздороваюсь, а он мне едва головой кивнёт, бабу встречу — сторонится. А мне охота говорить с людьми, и говорил бы я с ними ласково.

[¶6] I spent the first night of my freedom in the woods. I lay long, gazed up at the sky and sang low to myself and fell asleep. In the early morning I awoke from cold, and walked on, racing to meet my new life as if on wings. Each step took me farther away, and I was ready to outrun the distance.

> Russian: Первую ночь свободы моей в лесу ночевал; долго лежал, глядя в небо, пел тихонько — и заснул. Утром рано проснулся от холода и снова иду, как на крыльях, встречу всей жизни. Каждый шаг всё дальше тянет, и готов бегом бежать вдаль.

[¶7] The people whom I met looked suspiciously at me and stepped aside. The black dress of the monk was disgusting and inimical to the peasants, but I could not take it off. My passport had expired, but the Abbot made a note under it which said that I was a novice of the monastery of Savateffsky and that I was on my way to visit holy places.

> Russian: А народ при встрече косится на меня: обрыдла, противна и враждебна мужикам чёрная одежда захребетников. А снять мне её нельзя: паспорт мой просрочен, но игумен надпись сделал на нём, удостоверил, что я послушник Савватеевской обители и ушёл для посещения святых мест.

[¶8] So I directed my steps to these places together with those wanderers who fill our monastery by hundreds on holidays. The brothers were indifferent or hostile to them, calling them parasites and robbing them of every penny they had. They forced them to do the monastery work and imposed on them and treated them with contempt. I was always busied with my own affairs and seldom met the newcomers. I did not seek to meet them, for I considered myself something quite extraordinary and placed my own inner self above everything else.

> Russian: И вот направился я по сим местам, вместе с тем самым бродячим народом, который и нашу обитель сотнями наполнял по праздникам. Братия относилась к нему безучастно или враждебно — дескать, дармоеды — старалась обобрать у них все пятаки, загоняла на монастырские работы и, всячески выжимая сок из этих людей, пренебрегала ими. Я же, занятый своим делом, мало встречался с пришлыми людьми, да и не искал встреч, считая себя человеком особенным в намерениях своих и внутренно ставя образ свой превыше всех.

[¶9] I saw gray figures with knapsacks on their backs and staffs in their hands creeping and swaying along the roads and paths, going not hurriedly but depressed, with heads bent low, walking humbly and thoughtfully, with credulous, opened hearts. They flowed together in one place, looked about them, prayed silently and worked a bit. If a wise and virtuous man happened to be there they talked with him low about something, and again spread out upon the paths going to other places with sad steps.

> Russian: Вижу: по всем дорогам и тропам тянутся, качаясь, серые фигуры с котомками за спиной, с посохами в руках; идут не торопясь, но споро, низко наклоня головы; идут кроткие, задумчивые и доверчиво открытые сердцем. Стекаются в одно место, посмотрят, молча помолятся, поработают; есть какой-нибудь праведник, — поговорят с ним тихонько о чём-то и снова растекутся по дорогам, бодро шагая до другого места.

[¶10] They walked, old and young, women and children, as if one voice called them, and I felt from this crossing and recrossing of the earth a strength arise from the paths which caught me also, and alarmed me and promised to open my soul. This restless and humble wandering seemed strange to me after my motionless life.

> Russian: Идут, — идут старые и молодые, женщины и дети, словно всех один голос позвал, и чувствую я в этом прохождении земли насквозь по всем её путям некую силу, — захватывает она меня, тревожит, словно обещает что-то открыть душе. Странно мне это беспокойное и покорное хождение после неподвижной жизни моей.

[¶11] It was as if earth herself tore man from her breast and pushed him forth, ordering him imperiously, "Go, find out, learn." And man goes obediently and carefully, seeks and looks and listens attentively, then goes on farther again. The earth resounds under the feet of the searchers and drives them farther over streams and mountains and through forests and over seas, still farther wherever the monasteries stand solitary, offering some miracle, and wherever a hope breathes of something other than this bitter, difficult and narrow life.

> Russian: Как будто сама земля отрывает человека от груди своей и, отталкивая, повелительно внушает ему: — Иди, спроси, узнай! Послушно ходит человек; ищет, смотрит, чутко прислушивается и снова идёт, идёт. Гудит под ногами искателей земля и толкает их дальше — через реки, горы, леса и моря, — ещё дальше, всюду, где уединённо обители стоят, обещая чудеса, всюду, где дышит надежда на что-то иное, чем эта горькая, трудная, тесная жизнь.

[¶12] The quiet agitation of the lonely souls surprised me and made me human, and I began to wonder,

> Russian: Поразило меня тихое смятение одиноких душ и очеловечило; начал я вникать — чего ищут люди?

[¶13] "What are these people seeking?" Everything about me swayed, frightened and wandering like myself.

> Russian: И стало мне казаться всё вокруг потревоженным, пошатнувшимся, как сам я.

[¶14] Many like myself sought God, but did not know where to go and strewed their souls on the paths of their seeking, and were going on only because they did not have strength enough to stop, acting like the seed of the dandelion in the wind, light and purposeless.

> Russian: Многие, — как и я, — ищут бога и не знают уже, куда идти; рассеяли всю душу на путях исканий своих и уже ходят только потому, что не имеют сил остановить себя; носятся, как перья луковиц по ветру, лёгкие и бесполезные.

[¶15] Others unable to shake off their laziness carried it on their shoulders, lowering themselves and living by lies, while still others were enthralled by the desire to see everything, but had no strength in them to love.

> Russian: Эти — лени своей побороть не могут и носят её на плечах своих, унижаясь и живя ложью; те же — охвачены желанием всё видеть, но нет у них сил что-либо полюбить.

[¶16] I saw many empty men and degraded rascals, shameless parasites, greedy like roaches. I saw many such, but they were only the dust behind the great crowd filled with the desire of finding God.

> Russian: Вижу ещё много пустого народа и грязных жуликов, бесстыдных дармоедов, жадных, как воши, — много вижу, — но всё это только пыль позади толпы людей, охваченных тревогой богоискания.

[¶17] Irresistibly this crowd dragged me along with it.

> Russian: И неудержимо влечёт меня за собой эта толпа.

[¶18] And around it like gulls over the sea various winged people circled noisily and greedily, who astonished me with their monstrous deformities.

> Russian: А вокруг её, словно чайки над рекой, крикливо и жадно мечутся разнообразно окрылённые человеки, поражая уродством своим.

[¶19] Once in Bielo-ozer I saw a middle-aged man with a haughty mien. He was cleanly dressed and evidently a man of means.

> Russian: Однажды на Белоозере вижу человечка средних лет, весьма бойкого; должно быть — зажиточен, одет чисто.

[¶20] He had seated himself in the shade of a tree, and had pieces of cloth, a box of salve and a copper basin near him, and kept crying out:

> Russian: Расположился в тени под деревьями; около него тряпки, банка мази какой-то, таз медный, — и покрикивает он, этот человек:

[¶21] "Orthodox, those with sore feet from overstraining, come here; I will heal them. I heal free because of a vow I have taken upon myself in the name of the Lord."

> Russian: — Православные! У кого ноги до язв натружены — подходи: вылечу! Даром лечу, по обету, принятому на себя, ради господа!

[¶22] It was a church holiday in Bielo-ozer and the pilgrims had flocked there in great numbers. They came up to him, sat down, unwound the wrappings on their feet, while he washed them, spread salve on the wounds and lectured them.

> Russian: Храмовой праздник в Белоозере, богомолы со всех сторон дождём идут; подходят к нему, садятся, развязывают онучи, он им ноги моет, смазывает раны, поучает:

[¶23] "Eh, brother, you are not over-wise. Your sandal is too large for your foot. How can you walk like this?" The man with the large sandal answered in a low voice, "It was given to me in charity."

> Russian: — Эх, брат, а и неразумен ты! У тебя лапоть не по ноге велик — разве можно в таком ходить! Человек в большом лапте тихо отвечает:

[¶24] "He who gave it to you has pleased God, but that you should walk in it is your own foolishness, and there is nothing great about your deed. God will not count it to your credit."

> Russian: — Мне и этот Христа ради подали! — Тот, кто подал, — он богу угодил, а что ты в таком лапте шёл, это глупость твоя, не подвиг, и господом не зачтётся тебе!

[¶25] Well, I thought, here is a man who knows God's meanings.

> Russian: «Вот, — думаю, — хорошо знает человек божьи обороты!»

[¶26] A woman came up to him, limping.

> Russian: Подходит к нему женщина, прихрамывая.

[¶27] "Oh, young one," he called out, "you have no corn, but the French sickness, permit me to tell you. This, Orthodox, is a contagious disease. Whole families die from it, and it is hard to get rid of." The woman became confused, rose and went away with her eyes lowered, and he continued calling:

> Russian: — Ай, молодка! — кричит он. — Это не мозоль у тебя, а пожалуй, французская болезнь! Это, православные, заразная болезнь, целые семьи погибают от неё, прилипчива она! Бабёнка сконфузилась, встала, идёт прочь, опустив глаза, а он зазывает:

[¶28] "Come here, Orthodox, in the name of St. Cyril."

> Russian: — Подходи, православные, во имя святого Кирилла!

[¶29] People went up to him, unwound their feet and groaned, and said "Christ save you!" while he washed them.

> Russian: Подходят люди, разуваются, покряхтывая, он им моет ноги, а они говорят ему: — Спаси тебя Христос!

[¶30] I noticed that his refined face twitched as in a cramp and his skilful hands trembled. Soon he closed up his pious shop and ran off somewhere quickly.

> Russian: Но вижу я, что его благообразное лицо судороги подёргивают и руки человека трясутся. Скоро он прикрыл лавочку благочестия своего, быстро убежав куда-то.

[¶31] At night a little old monk led me to a shed, and there I saw the same man. I lay down next to him and began to speak low:

> Russian: На ночь отвёл меня монашек в сарай, вижу — и этот человек там же; лёг я рядом с ним и начал тихий разговор:

[¶32] "How is it, sir, that you spend the night together with these common people? To judge by your clothes, your place is in the inn."

> Russian: — Что это вы, почтенный, вместе с чёрными людьми ночуете? Судя по одежде вашей, место ваше — в гостинице.

[¶33] "I have taken an oath to be among the lowest of the low for three months. I want to fulfil my pious work to the very end, and let myself be eaten up by lice with the rest of them. I really cannot bear to see wounds--they make me sick; still, no matter how disgusting it is to me, I wash the feet of the pilgrims every day. It is a difficult service to the Lord, but my hope in His mercy is great."

> Russian: — А мною, — отвечает, — обет такой дан: быть среди последних последним на три месяца целых! Желаю подвиг богомольческий совершить вполне, — пусть вместе со всеми и вошь меня ест! Ещё то ли я делаю! Я вот ран видеть не могу, тошнит меня, а — сколь ни противно — каждый день ноги странникам мою! Трудна служба господу, велика надежда на милость его!

[¶34] I lost my desire to speak to him, and, making believe I had fallen asleep, I lay thinking, "his sacrifice to God is not over great."

> Russian: Потерял я охоту разговаривать с ним, притворился, будто заснул, лежу и думаю:

[¶35] The straw underneath my neighbor rustled. He arose carefully, knelt down and prayed, at first silently, but later I heard his whispered words:

> Russian: «Не тучна его жертва богу своему!» Зашуршало сено под соседом, встал он осторожно на колени и молится, сначала безмолвно, а потом слышу я шёпот:

[¶36] "Oh, thou, St. Cyril, intercede before God for me, a sinner, and make Him heal me of my wounds and sores as I have healed the wounds of men. All-seeing God, value my labors and help me. My life is in Thy hands. I know that my passions were violent, but Thou hast already punished me enough. Do not abandon me like a dog, and let not Thy people drive me away, I beg of Thee, and let my prayers arise toward Thee like the smoke of incense." Here was a man who had mistaken God for a doctor. It was unbearable to me, and I closed my ears with my hands.

> Russian: — Ты же, святителю Кирилле, предстань господу за грешника, да уврачует господь язвы и вереды мои, яко же и я врачую язвы людей! Господи всевидящий, оцени труды мои и помилуй меня! Жизнь моя — в руце твоей; знаю — неистов быша аз во страстех, но уже довольно наказан тобою; не отринь, яко пса, и да не отженут мя люди твои, молю тя, и да исправится молитва моя, яко кадило пред тобою! Тут — человек бога с лекарем спутал, — нестерпимо противно мне. Зажал уши пальцами.

[¶37] When he had finished praying he took out something to eat from his bag and chewed for a long time, like a boar.

> Russian: А когда отмолился он, то вынул из сумы своей еду и долго чавкал, подобно борову.

[¶38] I have met many such people. At night they creep before their God, while in the day they walk pitilessly over the breasts of men. They lower God to do the duty of hiding their vile actions, and they bribe him and bargain with him.

> Russian: Множество я видел таких людей. Ночами они ползают перед богом своим, а днём безжалостно ходят по грудям людей. Низвели бога на должность укрывателя мерзостей своих, подкупают его и торгуются с ним:

[¶39] "Do not forget, O Lord, how much I have given Thee."

> Russian: — Не забудь, господи, сколько дал я тебе!

[¶40] Blind slaves of greed, they place it high above themselves and bow down to this hideous idol of the dark and cowardly souls and pray to it.

> Russian: Слепые рабы жадности своей, возносят они её выше себя, поклоняются безобразному идолу тёмной и трусливой души своей и молятся ему:

[¶41] "O Lord, do not judge me in Thy severity nor punish me in Thy wrath."

> Russian: — Господи! да не яростию твоею обличиши мене, ниже гневом твоим накажеши мене!

[¶42] They walk upon earth like spies of God and judges of men, and watch sharply for any violation of the church laws. They bustle and flock together, accusing and complaining. "Faith is being extinguished in the hearts of people; woe unto us!"

> Russian: Ходят, ходят по земле, как шпионы бога своего и судьи людей; зорко видят все нарушения правил церковных, суетятся и мечутся, обличают и жалуются: — Гаснет вера в людях, увы нам!

[¶43] One man especially amused me with his zeal. We walked together from Perejaslavlja to Rostoff, and the whole way he kept crying out to me, "Where are the holy laws of Feodor Studite?"

> Russian: Один мужчина особенно смешил меня ревностью своей. Шли мы с ним из Переяславля в Ростов, и всю дорогу он кричал на меня: — Где святой устав Фёдора Студита?

[¶44] He was well fed, healthy, with a black beard and rosy cheeks; had money, and at night mixed with the women in the inns.

> Russian: Человек он был сытый, здоровый, чернобород и румян, деньжонки имел и на ночлегах с бабами путался.

[¶45] "When I saw how the laws were violated and the people depraved," he said to me, "all the peace of my soul went from me. I gave my business, which was a brick factory, to my sons to manage, and here I am, wandering about for four years, watching everything, and horror fills my soul. Rats have crawled into the Holy Sacristy, and have gnawed with their sharp teeth the holy laws, and the people are angry with the church, and have fallen away from her breast into vile heresies and sects. And what does the church militant do against this? It increases its wealth and lets its enemies grow. The church should live in poverty, like poor Lazarus, so that the people might see what true holiness poverty is, as Christ preached it. The people on seeing this would stop complaining and desiring the wealth of others. What other task has the church but to hold back the people with strong reins?"

> Russian: — Я, — говорит, — видя разрушение закона и разврат людской, душевного покоя лишился; дело моё — кирпичный завод — бросил на руки сыновьям, и вот уже четыре года хожу, наблюдая везде, — ужас обуревает душу мне! Завелись мыши в ризнице духовной, и распадаются под зубами их крепкие ризы закона, озлобляется народ против церкви, отпадает от груди её в мерзостные ереси и секты, — а что против этого делает церковь, бога ради воинствующая? Приумножает имущество и растит врагов! Церковь должна жить в нищете, яко бедный Лазарь, дабы народишко-то видел, что воистину священна есть нищета, заповеданная Христом; видел бы он это и не рыпался, не лез бы на чужое-то имущество! Какая иная задача у церкви? Держи народишко в крепкой узде эко!

[¶46] Those sticklers for the law cannot hide their thoughts when they see its weakness, and they shamelessly disclose their secret selves.

> Russian: Мыслей своих законники эти, видя непрочность закона, скрывать не умеют и бесстыдно выдают тайное своё.

[¶47] On the Holy Hill a certain merchant, who was a noted traveler and who described his pilgrimages in holy places in clerical papers, was preaching to the crowd humility, patience and kindness.

> Russian: На Святых горах купец один — знаменитый путешественник, описывающий хождения свои по святым местам в духовных журналах, — проповедовал народу страннему смирение, терпение и кротость.

[¶48] He spoke warmly, even to tears. He entreated and he threatened, and the crowd listened, silent and with bowed heads.

> Russian: Горячо говорил, даже до слёз. И умоляет и грозит, народ же слушает его молча, опустив головы.

[¶49] I interrupted his speech and asked him "if open lawlessness should be suffered also."

> Russian: Ввязался я в речь его, спрашиваю: — А ежели явное беззаконие — тоже терпеть его?

[¶50] "Suffer it, my friend," he cried; "undoubtedly suffer it. Christ himself suffered for us and for our salvation."

> Russian: — Терпи, милый! — кричит он. — Обязательно терпи! Сам Исус Христос терпел, нас и нашего спасения ради!

[¶51] "How then," I answered, "about the martyrs and the fathers of the church? For instance, take St. John Chrysostom, who was bold and accused even kings."

> Russian: — А как же, — мол, — мученики и отцы церкви, Ивану Златоусту подобные, — не стеснялись они, но обличали даже царей?

[¶52] He became enraged, flared up at me and stamped his feet. "What are you chattering there, you blunderer? Whom did they accuse? Heathens!"

> Russian: Ошалел он, просто неестественно загорелся, ногами топает на меня. — Что болтаешь, смутьян! Кого обличали-то? Язычников!

[¶53] "Was Eudoxia a heathen, or Ivan the Terrible?"

> Russian: — Разве, — мол, — царица-то Евдоксия — язычница? А Иван Грозный?

[¶54] "That is not the point," he cried, waving his arms like a volunteer at a Are. "Do not speak about kings, but about the people--the people, that's the important thing. They are all sophisticated, and have no fear. They are serpents which the church ought to crush; that is her duty."

> Russian: — Не про то речь! — кричит он и машет руками, как доброволец на пожаре. — Не о царях говори, а о народе! Народ — главное! Суемудрствует, страха в нём нет! Зверь он, церковь укрощать его должна — вот её дело!

[¶55] Although he spoke simply, I did not understand at this time what all this anxiety about the people was, and though his words caused me fear, I still did not understand them, for I was spiritually blind and did not see the people.

> Russian: Но хотя и просто говорил он, а — не понимал я в то время этой заботы о народе, хотя ясно чувствовал в ней некий страх; не понимал, ибо — духовно слеп — народа не видел.

[¶56] After my discussion with this writer several men came up and spoke to me, as if they did not expect anything good from me.

> Russian: После спора с этим писателем подошло ко мне несколько человек и говорят, как бы ничего доброго не ожидая от меня:

[¶57] "There is another fellow here; don't you want to meet him?"

> Russian: — Есть тут один паренёк, — не желаешь ли с ним потолковать?

[¶58] Toward vespers a meeting was arranged for me with this young man in the wood near the lake. He was dark, as if blasted by lightning. His hair was cut short, and his look was dry and sharp; his face was all bone, from which two brown eyes burned brightly. The young man coughed continually and trembled. He looked at me hostilely and, breathing with difficulty, said: "They told me about you--that you scoff at patience and kindness. Why? Explain."

> Russian: И во время вечерни устроили мне на озере в лесу собеседование с некиим юношей. Был он тёмный какой-то, словно молнией опалённый; волосы коротко острижены, сухи и жестки; лицо — одни кости, и между ними жарко горят карие глаза: кашляет парень непрерывно и весь трепещет. Смотрит он на меня явно враждебно и, задыхаясь, говорит: — Сказали мне про тебя люди сии, что отрицаешь ты терпение и кротость. Чего ради, объясни?

[¶59] I do not remember what I said to him, but as I argued I only noticed his tortured face and his dying voice when he cried to me: "We are not for this life, but for the next. Heaven is our country. Do you hear it?"

> Russian: Не помню, что я тогда говорил и как спорил с ним; помню только его измученное лицо и умирающий голос, когда он кричал мне: — Не для сей жизни мы, но — для будущей! Небо наша родина, ты это слышал?

[¶60] A lame soldier, who had lost his leg in the Tekinsky War, stood opposite him and said gloomily: "My opinion, Orthodox, is this: Wherever there is less fear there is more truth," and turning to the young man he said: "If you are afraid of death that is your affair, but do not frighten the others. We have been frightened enough without you. Now you, red-head, speak."

> Russian: Выдвинулся против него солдат хромой, потерявший ногу в текинской войне, и говорит сурово: — Моё слово, православные люди, таково: где меньше страха, там и больше правды! И, обращаясь к юноше, сказал: — Коли тебе страшно перед смертью — это твоё дело, но других — не пугай! Мы и без тебя напуганы довольно! А ты, рыжеватый, говори!

[¶61] The young man vanished soon after, but the people remained--a crowd of about half a hundred--to listen to me. I do not know with what I attracted their attention, but I was pleased that they heard me, and I spoke for a long time in the twilight, among the tall pines and the serious people.

> Russian: Он скоро исчез, юноша этот, а народ же — человек с полсотни — остался, слушают меня. Не знаю, чем я мог в ту пору внимание к себе привлечь, но было мне приятно, что слушают меня, и говорил я долго, в сумраке, среди высоких сосен и серьёзных людей.

[¶62] I remember that all their faces fused into one long, sorrowful face, thoughtful and strong-willed, dumb in words but bold in secret thoughts, and in its hundred eyes I saw an unquenchable fire which was related to my soul.

> Russian: И тогда, помню, слились для меня все лица в одно большое грустное лицо; задумчиво оно и упрямо показалось мне, на словах — немотно, но в тайных мыслях — дерзко, и в сотне глаз его — видел я — неугасимо горит огонь, как бы родной душе моей.

[¶63] Later this single face disappeared from my memory, and only long after I understood that it was this centralization of the will of the people into one thought which arouses the anxiety of the guardians of the law and makes them fear. Even if this thought is not yet born or developed, still the spirit is enriched by the doubt in the indestructibility of hostile laws--whence the worry of the guardians of the law. They see this firm-willed, questioning look; they see the people wander upon the earth, quiet and silent, and they feel the unseeing rays of their thoughts, and they understand that the secret fire of their dumb councils can turn their laws into ashes, and that other laws are possible.

> Russian: Но потом стёрлось это единое лицо многих из памяти моей, и только долгое время спустя понял я, что именно сосредоточенная на одной мысли воля народа возбуждает в хранителях закона заботы о нём и страх пред ним. Пусть ещё не народилась эта мысль и неуловима она, но уже оплодотворён дух сомнением в незыблемости враждебного закона — вот откуда тревога законников! Видят они этот упрямо спрашивающий взгляд; видят — ходит народ по земле тих и нем, — и уже чувствуют незримые лучи мысли его, понимают, что тайный огонь безмолвных дум превращает в пепел законы их и что возможен — возможен! — иной закон!

[¶64] They have a fine ear for this, like thieves who hear the careful movements of the awakened owner whose house they have come to rob in the night, and they know that when the people shall open its eyes life will change and its face turn toward heaven.

> Russian: Чувствуют они это тонко, как воры сторожкое движение просыпающегося хозяина, дом которого грабили в ночи, и знают они, что, если народ откроет глаза, перевернётся жизнь вверх лицом к небесам.

[¶65] The people have no God so long as they live divided and hostile to one another. And of what good is a living God to a satisfied man? He seeks only a justification for his full stomach amid the general starvation around him.

> Russian: Нет бога у людей, пока они живут рассеянно и во вражде. Да и зачем он, бог живой, сытому? Сытый ищет только оправдания полноты желудка своего в общем голоде людей.

[¶66] His lone life is pitiful and grotesque, surrounded on all sides by horror.

> Russian: Смешна и жалка его жизнь, одинокая и отовсюду окружённая веянием ужасов.

## 15. Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/15/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/15/#p-N

[¶0] One time I noticed that a little, old, gray man, clean like a scraped bone, watched me eagerly. His eyes were set deep in his head, as if they had been frightened back. He was shriveled up, but strong like a buck and quick on his feet. He used to sidle up toward people and was always in the center of a crowd. He marched and scrutinized each face as if looking for an acquaintance. He seemed to want something from me but did not dare ask for it, and I pitied his timidity.

> Russian: Вот — замечаю я: наблюдает за мною некий старичок- седенький, маленький и чистый, как голая кость. Глаза у него углублённые, словно чего-то устрашились; сух он весь, но крепок, подобно козлёнку, и быстр на ногах. Всегда жмётся к людям, залезает в толпу, — бочком живёт, — и заглядывает в лица людей, точно ищет знакомого. Хочется ему чего-то от меня, а не смеет спросить, и жалка мне стала эта робость его.

[¶1] I was going to Lubin, to the sitting Aphanasia, and he followed me silently, leaning on his white staff. I asked him, "Have you been wandering long, Uncle?"

> Russian: Иду я в Лубны, к Афанасию Сидящему, а он, белой палочкой шаг размеривая, бесшумно стелется по дороге вслед за мной. Спрашиваю: — Давно странствуешь, дедушка?

[¶2] He grew happy, shook his head and tittered.

> Russian: Обрадовался он, вскинул голову, хихикает.

[¶3] "Nine years already, my boy, nine years."

> Russian: — Девять лет уж, милый, девять лет!

[¶4] "You must be carrying a great sin," I said.

> Russian: — Али, — мол, — велик грех несёшь?.

[¶5] "Where is there measure or weight for sin? Only God knows my sins."

> Russian: — Где, — говорит, — вес-мера греху установлена? Один господь знает мои грехи!

[¶6] "Nevertheless, what have you done?" I laughed and he smiled.

> Russian: — А всё-таки что наделал? Смеюсь я, и он улыбается.

[¶7] "Nothing," he answered. "I have lived on the whole as every one else. I am a Siberian from beyond Tobolsk. I was a driver in my youth and later had an inn with a saloon and also kept a store."

> Russian: — Да будто ничего! Жил вообще, как все. Сибирский я, из-под Тобольска, ямщиком в молодости был, а после двор постоялый держал, трактир тоже… лавка была…

[¶8] "You've robbed some one." The old man started.

> Russian: — Ограбил, что ли, кого? Испугался дед.

[¶9] "Why, what is the matter with you? God save me from it."

> Russian: — Зачем? От этого бог спас… что ты!

[¶10] "I was only joking," I said. "I saw a little man trotting along, and I thought to myself, how could such a little man commit a big sin." The old man stopped and shook his head.

> Russian: — Я, — мол, — шучу. Вижу — идёт маленький человек, думаю — куда ему большой грех сделать! Приосанился старичок, тряхнул головкой.

[¶11] "All souls have the same size," he answered, "and they are all equally acceptable to the devil. But tell me, what do you think about death? You have spoken in the shelters about life, always about life. But where is death?"

> Russian: — Душа-то, чай, у всех одной величины, — говорит, — и одинаково дьяволу любезна! А скажи мне, как ты о смерти думаешь? Вот ты на ночлеге говорил всё: «жизнь, жизнь», а где же смерть?

[¶12] "Here somewhere," I answered.

> Russian: — Тут, — мол, — где-нибудь! Погрозил он мне пальцем смешно таково и говорит: — То-то и есть!

[¶13] He threatened me with his finger jokingly and said: "It is here. That's it, it is always here."

> Russian: Всегда она тут, да!

[¶14] "Well, what if it is?" I asked.

> Russian: — Ну, так что? — А — то!

[¶15] "It is here," and rising on his tiptoes he whispered into my ear, "Death is all powerful. Even Christ could not escape it. 'Let this cup pass from me,' He said, but the Heavenly Father did not let it pass. He could not. There is a saying, 'Death appears and the sun disappears,' you see."

> Russian: И, поднимаясь на цыпочки, почти шепчет мне в ухо: — Она — всесильна ведь! Сам Исус Христос не избёг. Пронеси, говорит, мимо чашу эту, а отец его небесный — не пронёс, не мог однако! Сказано: смертушка придёт — и солнышко умрёт, да!

[¶16] The little, old man began to talk like a stream rushing down a mountain. "Death circles around us all and man walks along as if he were crossing a precipice on a tightrope; one push with Death's wing and man is no more. O Lord, by Thy force Thou hast strengthened the world, but how has He strengthened it if death is placed above everything? You can be bold in thought, steeped in learning, but you will only live as long as death permits you." He smiled, but his eyes were full of tears.

> Russian: Разговорился мой старичок, словно ручей с горы побежал: — Надо всем она веет, а человек вроде как по жёрдочке над пропастью идёт; она крылом мах! — и человека нет нигде! О, господи! «Силою твоею да укрепится мир», — а как ему укрепиться, ежели смерть поставлена превыше всего? Ты и разумом смел, и книг много съел, а живёшь, пока цел, да! Смеётся он, а на глазах у него — слёзы!

[¶17] What could I say to him? I had never thought of death and now I had no time.

> Russian: Что я ему объясню? Никогда я о смерти не думал, да и теперь мне некогда.

[¶18] He skipped along beside me, looking into my face with his faded eyes, his beard trembling and his left hand hid in the bosom of his cloak. He kept looking about him as if he expected death to jump out from some bush and catch him by the hand and throw him into hell.

> Russian: А он подпрыгивает, заглядывая в лицо моё побелевшими глазами, бородёнка у него трясётся, левую руку за пазуху спрятал, и всё оглядывается, словно ждёт, что смерть из-за куста схватит за руку его, да и метнёт во ад.

[¶19] I looked at him astonished.

[¶20] Around us all life surged. The earth was covered with the emerald foam of the grass, unseen larks sang, and everything grew toward the sun in many colored brilliant shouts of gladness.

> Russian: Вокруг — жизнь кипит: земля покрыта изумрудной пеной трав, невидимые жаворонки поют, и всё растёт к солнцу в разноцветных ярких криках радости.

[¶21] "How did you get such thoughts?" I asked my traveling companion. "Have you been very sick?"

> Russian: — Как, — мол, — ты дошёл до таких мыслей? — спрашиваю попутчика. Хворал, что ли, сильно?

[¶22] "No," he said. "Up to my forty-seventh year I lived peacefully and contentedly, and then my wife died and my daughter-in-law hanged herself. Both were lost in the same year."

> Russian: — Нет, — говорит, — я до сорока семи лет спокойно и довольно жил! А тут у меня жена померла и сноха удавилась, — обе в один год пропали!

[¶23] "Maybe you yourself drove her to the noose."

> Russian: — А ты не сам ли, — мол, — сноху-то в петлю загнал?

[¶24] "No, it was from her own depravity that she killed herself. I did not bother her, though even if I had lived with her, it would have been forgiven in a widower. I am no priest, and she was no stranger to me. Even when my wife was alive I lived like a widower. She was sick for four years and did not once come down from the stove. When she died I crossed myself. 'Thank God,' I said, 'I am free.' I wanted to marry again when suddenly the thought occurred to me I live well, I am contented, but yet I have to die. Why should it be so? I was overcome. I gave everything I had to my son and began my wandering. I thought that on the road I would not notice that I was going to the grave, for everything about me was gay and shining and seemed to lead away from the graveyard. However, it is all the same."

> Russian: — Нет, — говорит, — это она от распутства! Я её не трогал, нет! Да ежели бы и жил я с ней — это вдовому прощается: я — не поп, а она — не чужая мне! А я и при жене как вдовый жил: четыре года хворала жена-то у меня, с печи не слезая; умерла — так я даже перекрестился… слава богу свободен! Ещё раз жениться хотел и вдруг задумался: живу — хорошо, всем доволен, а надо умирать; это зачем же? Смутился! Сдал всё сыну и — пошёл вот! На ходу-то, думаю, не так заметно, что к могиле идёшь, — пестро всё, мелькает и как будто в сторону манит от кладбища. Однако — всё равно!

[¶25] "Your heart is heavy, Uncle?" I asked him.

> Russian: Спрашиваю я его: — Тяжело тебе, дед?

[¶26] "Oh, my son, it is so terrible I cannot describe it. In the daytime I try to be among people that I may hide behind them. Death is blind, perhaps it might not see me or make a mistake and take some one else, but at night, when each one remains unprotected, it is terrible to lie awake without sleep. It seems to me then that a black hand sweeps over me, feeling my breast and searching, 'Are you here? 'It plays with my heart like a cat with a mouse and my heart becomes frightened and beats. I get up and look about me. There are people lying down, but who knows whether they will arise? It happens that death takes away in crowds. In our village it took a whole family, a husband, a wife and two daughters who died of coal smoke in the bath house."

> Russian: — Ой, милый, так-то ли страшно — и сказать не могу! Днём стараюсь на людях держаться, — всё как будто и загородишься ими, смерть — слепа, авось не разглядит меня или ошибётся, другого возьмёт! А вот ночью, когда всякий остаётся ничем не скрыт, жутко безо сна лежать! Так тебе и кажется — веет над тобою чёрная рука, касается груди, ищет — тут ли ты? Играет сердцем, как кошка мышью, а оно боится, а оно трепыхается… ой! Приподнимешься, оглянешься — вокруг люди лежат, а встанут ли — неизвестно! Это бывает, она и гуртом берёт: у нас в селе целое семейство — муж, жена и две девоньки — в бане от угара померли!

[¶27] His mouth twitched in a vain effort to smile, but tears flowed from his eyes.

> Russian: Губы у него трясутся, будто он улыбается, а из глаз мелкие слёзы текут.

[¶28] "If one would only die within a little hour, or in sleep, but first there comes sickness to eat one away little by little."

> Russian: — Ещё кабы в одночасье скончаться али — во сне, а как нападёт болезнь, да и начнёт понемножку грызть!

[¶29] He frowned and his face contracted and looked like mildew. He walked quickly, almost skipping, but the light went out of his eyes, and he kept muttering in a low voice, neither to me nor to himself: "Oh, Lord, let me be a mosquito, only to live on the earth! Do not kill me, Lord; let me be a bug or even a little spider!"

> Russian: Сморщился он, съёжился, стал на плесень похож; бежит, подпрыгивает, глаза погасли, и тихонько бормочет не то мне, не то себе: — Господи! Хоть бы комариком пожить на земле! Не убий, господи!

[¶30] "How pitiable!" I thought.

> Russian: Хоть бы клопиком али малым паучком! «Эх ты, жалость!» — думаю.

[¶31] At the station, among people, he seemed to revive again, and he talked about his mistress, Death, but with courage. He preached to the people. "You will die," he said; "You will be destroyed on an unknown day and in an unknown hour. Perhaps three versts from here the lightning will strike you down."

> Russian: А на привале, на людях, — ожил и сейчас же опять о своей хозяйке — о смерти — заговорил, бойко таково. Убеждает людей: умрёте, дескать, исчезнете в неизвестный вам день, в неведомый час, — может быть, через три версты от этого места громом убьёт.

[¶32] He made some sad and others angry, and they quarreled with him. One young woman called out: "You have nothing the matter with you, and yet death bothers you."

> Russian: На иных — тоску наводит, другие — сердятся, ругают его, а одна бабочка молодая заметила: — Туга мошна, вот и смерть тошна!

[¶33] She said it with such anger that I noticed her, and even the old man stopped his eulogy on death.

> Russian: И так зло сказала она это, что заметил я её, а старичок, смерти преданный, осёкся.

[¶34] All the way to Lubin he comforted me, until he bored me to death. I have seen many such people who run away from death and foolishly play hide-and-seek with it. Even among the young there are some struck by fear, and they are worse than the old. They are all Godless; their souls are black within, like the pipe of a stove, and fear whistles through them even in the fairest weather. Their thoughts are like old pilgrims who patter on the earth, walking without knowing whither and blindly trampling under foot the living things in their path. They have the name of God on their lips, but they love no one and have no desire for anything. They are occupied with only one thing: To pass on their fears to others, so that people will take them up, the beggars, and comfort them.

> Russian: Всю дорогу до Лубен утешал он меня и, воистину, до смерти надоел! Много видел я таких, кои от смерти бегают, глупо играя в прятки с ней. Удручённые страхом и среди молодых есть — эти ещё гаже стариков, и все они, конечно, безбожники. В душе у них, как в печной трубе, черно, и всегда страх там посвистывает, — даже и в тихую погоду свистит. Мысли их подобны старым богомолкам: топчутся по земле, идут, не зная куда, попирают слепо живое на пути, имя божие помнят, но любви к нему не имеют и ничего не могут хотеть. Только разве одно их занимает: внушить бы свой страх людям, чтобы люди приняли и приласкали их, нищих.

[¶35] They do not go to people to get honey, but that they may pour into another soul the deadly poison of their putrid selves. They love themselves and are without shame in their poverty, and resemble crippled beggars who sit on the road on the way to church and disclose their wounds and their sores and their deformities to people, that they may awaken pity and receive a copper.

> Russian: Но они подходят к людям не затем, что жаждут вкусить мёда, а чтобы излить в чужую душу гнилой яд тления своего. Самолюбы они и великие бесстыдники в ничтожестве своём; подобны они тем нищим уродам, кои во время крестных ходов по краям дорог сидят, обнажая пред людьми раны и язвы и уродства свои, чтобы, возбудив жалость, медную копейку получить.

[¶36] They wander, sowing everywhere the gloomy seeds of unrest, and groan aloud, with the desire to hear their groans reecho. But around them surges a mighty wave--the wave of humble seekers for God and human suffering surrounds them many colored. For instance, like that of the young woman, the little Russian, who had talked up to the old man. She walked silent, her lips compressed, her face sunburnt and angry, and her eyes burning with a keen fire.. If spoken to she answered sharply, as if she wanted to stick you with a knife.

> Russian: Ходят они, пытаются всюду посеять тёмные семена смятения, стонут и желают услышать ответный стон, а вокруг их вздымается могучий вал скромных богоискателей и разноцветно пылает горе человеческое. Вот хоть бы молодка эта, хохлушка, что заметила старику насчёт тугой мошны. Молчит, зубы сжаты, тёмное от загара лицо её сердито и в глазах острый гнев. Спросишь её о чём-нибудь — отвечает резко, точно ножом ткнёт.

[¶37] "Rather than getting angry," I said to her, "you had better tell me your trouble. You might feel better afterward."

> Russian: — Ты бы, милая, — говорю, — не чуралась меня, а сказала бы горе-то… Может, легче будет тебе!

[¶38] "What do you want of me?"

> Russian: — Что вы хотите от меня?

[¶39] "I don't want anything; don't be afraid."

> Russian: — Да ничего не хочу, не бойся!

[¶40] "I am not afraid; but you are disgusting to me." "Why am I disgusting?"

> Russian: Вспыхнула она: — Я и не боюсь, а противно мне! — Чем же я противен?

[¶41] "Stop insisting or I will call the people." And so she struck out at every one--old and young, and women, too.

> Russian: — А что пристаёте? Я народ покричу! И так она всех брыкает — старых, молодых и женщин тоже.

[¶42] "I do not need you," I answered. "I need your pain, for I want to know why people suffer."

> Russian: — Ты мне не нужна, — говорю, — а нужно мне горе твоё, хочу я знать всё, чем люди мучаются.

[¶43] She looked at me sideways and answered, "Go to others. They are all in need, the devil take them." "Why curse them?"

> Russian: Сбоку поглядела на меня и отвечает: — До других идите! Все бедуют, будь они прокляты! — За что же проклинать?

[¶44] "Because I want to."

> Russian: — А так я хочу!

[¶45] She seemed to me like one possessed.

> Russian: Кажется она мне похожей на кликушу.

[¶46] "For whom are you making this pilgrimage?" I asked.

> Russian: — За кого же ты молиться идёшь? — говорю.

[¶47] A smile spread over her face. She slackened her pace and she talked, though not to me:

> Russian: Усмехнулась она всем лицом, пошла тише и говорит, как будто не мне:

[¶48] "Last spring my husband went down the Dneiper to float lumber, and he never came back. Perhaps he was drowned, or perhaps he found another wife--who knows? My father-in-law and mother-in-law are very poor and very bad. I have two children-a boy and a girl--and how was I to feed them? I was ready to work--to break myself in two working--? but there was no work. And what can a woman earn? My father-in-law scolded. 'You and your children are a millstone around our necks, with your eating and drinking.' My mother-in-law nagged, 'You are young yet; go to the monastery; the monks desire women, and you can earn much money.' I could not stand the hunger of the children, and so I went. Should I have drowned them? I went."

> Russian: — Прошлой весной муж на Днепр ушёл, дрова сплавлять, и — пропал! Может — утонул, может — другую жену нашёл, кто знает? Свёкор и свекровь — люди бедные, злые. Двое деток у меня — мальчик да девочка, — чем мне их кормить? Я же работала, переломиться готова была, а нет работы, да и что баба может выработать? Свёкор ругает: «Ты нам с детьми твоими камень на шею, объела ты нас, опила!» А свекровь уговаривает: «Ты же молодая, иди по монастырям, монахи до баб жадные, много денег наберёшь». Не могу я терпеть голода деток, — вот, хожу! Утопить их, что ли? Вот и хожу!

[¶49] She talked as in her sleep, through her teeth and indistinctly, and her eyes cried out with the pain of motherhood.

> Russian: Говорит, как во сне, сквозь зубы, невнятно, а глаза у неё кричат болью материнской.

[¶50] "My son is already in his fourth year; his name is Ossip and my daughter's name is Ganka. I beat them when they asked for bread; I beat them. I have wandered a whole month and I have earned four rubles. The monks are miserly. I would have earned more at honest labor. Oh, those devils! What waters can wash me now?"

> Russian: — Сыночку уже четвёртый год. Осипом зовут, а дочь Ганкой. Била я их, когда они хлеба просили, била! Я месяц хожу — четыре рубля набрала. Монахи — жадные. Честно — больше заработала бы! О, дьяволы, дьяволы! Какою водой отмою себя?

[¶51] I felt I ought to say something to her, so I said: "On account of your children, God will forgive you."

> Russian: Надо что-нибудь сказать ей, я и говорю: — Ради детей — бог тебя простит!

[¶52] Here she cried out at me. "What is that to me? I'm not guilty before God! If He doesn't forgive me, He doesn't have to, and if He forgives me, I myself cannot forget it. It cannot be worse in hell. There the children will not be with me."

> Russian: Как она взвоет! — А что мне в том? Не виновата я богу! Не простит — не надо; простит сама не забуду, да! В аду — не хуже! Там детей не будет со мной!

[¶53] I excited her in vain, I said to myself. But already she could not restrain herself.

> Russian: «Эх, — думаю, — напрасно я её растравил!» А она уже и остановиться не может.

[¶54] "There is no God for the poor. When we were in Zeleniklin on the banks of the Amur, how we celebrated mass and prayed and wept for aid! But did He aid us? We suffered there for three years, and those who did not die from fever returned paupers. My father died there, my mother had her leg broken by a wheel and both my brothers were lost in Siberia."

> Russian: — Да и нет его — бога для бедных — нет! Когда мы за Зелёный Клин, на Амур-реку, собирались — как молебны служили, и просили, и плакали о помощи, — помог он нам? Маялись там три года, и которые не погибли от лихорадки, воротились нищие. И батька мой помер, а матери по дороге туда колесом ногу сломало, браты оба в Сибири потерялись…

[¶55] Her face became like stone. Although her features were heavy, she had a serious beauty about her and her eyes were dark and her hair thick. All night up to early morning I spoke with her sitting on the edge of the wood behind the box of the railroad watchman. I saw that her heart was all burned out, that she was no longer capable of weeping, and only when she spoke of her childhood did she smile twice, involuntarily, and her eyes became softer.

> Russian: И лицо у неё окаменело. Хотя и суровая она, а такая серьёзная, красивая, глаза тёмные, волосы густые. Всю ночь до утра говорили мы с ней, сидя на опушке леса сзади железнодорожной будки, и вижу я — всё сердце у человека выгорело, даже и плакать не может; только когда детские годы свои вспоминала, то улыбнулась неохотно раза два, и глаза её мягче стали.

[¶56] I thought to myself as she spoke, "She's ready to kill. She will murder some one yet or she will become the loosest of the loose. There is no outlet for her."

> Russian: Думаю под речь её: «Зарежет она, убьёт кого-нибудь! Или жестокой блудницей станет — нет ей оборота никуда!»

[¶57] "I do not see God, and I do not love people," she said. "What kind of people are they if they cannot aid one another. Such people! Before the strong they are lambs and before the weak--wolves, but even the wolves live in packs but people live each one for himself and an enemy to his neighbor. I have seen and see much, and may they all go to ruin! To bear children and not to be able to bring them up! Is that right? I beat mine when they asked for bread; I beat them!"

> Russian: — Бога не вижу и людей не люблю! — говорит. — Какие это люди, если друг другу помочь не могут? Люди! Против сильного — овцы, против слабого волки! Но и волки стаями живут, а люди — все врозь и друг другу враги! Ой, много я видела и вижу, погибнуть бы всем! Родят деток, а растить не могут хорошо это? Я вот — била своих, когда они хлеба просили, била!

[¶58] In the morning she arose to sell her body to the monks, and going away she said to me spitefully, "What is the matter with you? We slept near each other and you are stronger than I am, and yet you did not take advantage of the bargain."

> Russian: А наутро пошла она в сторону от меня — продавать своё тело монахам и, уходя, молвила злобно: — Что же ты, — вместе спали и сильнее ты меня, что же не попользовался даровым-то мясцом? Эх ты!

[¶59] I felt as if she had slapped my face.

> Russian: Точно по щекам хлещет! Я говорю ей:

[¶60] "You do wrong in insulting me," I answered.

> Russian: — Напрасно ты обидела меня! Потупилась она, а потом сказала:

[¶61] She lowered her eyes and then said, "I feel like insulting every one, even those who are not guilty. You are young and you are worn out and your temples are gray. I know that you, too, suffer, but as for me, it is all the same, I pity no one. Good-by."

> Russian: — Хочется обидеть человека, хочется даже и невиноватого! Вон ты молодой ещё, а высох весь, и уже седые виски, — понимаю, что и ты горе носишь… А мне — всё равно! Никого не жалко. Прощай!

[¶62] And she went away.

> Russian: Ушла.

## 16. Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/16/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/16/#p-N

[¶0] In the six years of my wandering I have seen many people made bad by sorrow. An unquenchable hatred for every one burned within them, and they were blind to everything but evil. They saw evil and bathed in it as in a hot bath, and they drank gall like a drunkard wine, and laughed and triumphed.

> Russian: За шесть лет странствований моих много видел я людей, озлобленных горем: тлеет в них неугасимая ненависть ко всему, и, кроме зла, ничего не могут они видеть. Видят злое и, словно в жаркой бане, парятся в нём; как пьяницы вино — пьют желчь и хохочут, торжествуют:

[¶1] "Ours is the right," they cried. "Evil and unhappiness are everywhere; there is no place to escape."

> Russian: — Наша правда: всюду зло, везде несчастие, нет места человеку вне его!

[¶2] They fell into mad despair and, inflamed by it, led depraved lives and soiled the earth in every way, as if to revenge themselves on her that she gave them birth. They crawled without strength on the paths of the earth, and remained slaves of their own weakness to the very day of their death. They elevated sorrow to godhood and bowed before it, and desired to see nothing but their own sores and hear nothing but the outcries of their own despair.

> Russian: Впадают в дикое отчаяние и, воспалённые им, развратничают и всячески грязнят землю, как бы мстя ей за то, что родила она их и должны они, рабы слабости своей, до дня смерти ползать бессильно по дорогам земли. Возносят они горе до высоты бога своего и поклоняются ему, не желая видеть ничего, кроме язв своих, и не слышать иного, кроме стонов отчаяния.

[¶3] They were to be pitied, for they were as though mad; but how repulsive to the soul they were, with their readiness to spit their gall into every face and pollute the sun itself with their spittle if they could.

> Russian: Жалко их, ибо они уже как безумные, но и противно душе с ними, когда видишь, что во всякое лицо готовы они метнуть желчный свой плевок и солнце поганили бы плевками, если б могли.

[¶4] There were others, who were crushed by sorrow and frightened by it, who remained silent and tried to hide their small and slave-like lives, but who did not succeed and only served as clay in the hands of the strong, to plaster up the chinks in the walls of their own fortress.

> Russian: Другие же задавлены горем, запуганы им, молчат, прячутся жизни, маленькие и робкие, но не могут укрыться и служат глиной в руке сильного ими он замазывает щели в стенах крепости своей.

[¶5] Many faces and expressions have become engraved on my mind. Bitter tears were shed before me, and more than once I was deafened by the terrible laughter of despair.

> Russian: Много лиц и слов врезалось в память мою, великие слёзы пролиты были предо мной, и не раз бывал я оглушён страшным смехом отчаяния; все яды отведаны мною, пил я воды сотен рек.

[¶6] I have tasted of all the poisons and drunk of a hundred rivers, and many times I myself wept the bitter tears of impotence. Life seemed to me a terrible delirium. It was a whirlwind of frightened words and warm rain of tears; it was a ceaseless cry of despair, an agonized convulsion of the whole earth suffering with an upward struggle, unattainable to my mind and to my heart.

> Russian: И не однажды сам проливал горькие слёзы бессилия. Встала жизнь передо мной, как страшный бред, как снежный вихрь тревожных слов и горячий дождь слёз, неустанный крик отчаяния и мучительная судорога всей земли, болящей недоступным разуму и сердцу моему стремлением.

[¶7] My soul groaned, "No; that is not the right."

> Russian: Стонет душа моя: — Не то!

[¶8] The streams of sorrow flowed turbidly over the whole earth, and with unspeakable horror I saw that there was no room for God in this chaos which separated man from man. There was no room to manifest His strength, no spot to place His foot. Eaten up by the vipers of sorrow and fear, by malice and despair, by greed and shamelessness, all life was falling into ruin and man was being destroyed by discord and weakening isolation.

> Russian: Мутно текут потоки горя по всем дорогам земли, и с великим ужасом вижу я, что нет места богу в этом хаосе разобщения всех со всеми; негде проявиться силе его, не на что опереться стопам, — изъеденная червями горя и страха, злобы и отчаяния, жадности и бесстыдства — рассыпается жизнь во прах, разрушаются люди, отъединённые друг от друга и обессиленные одиночеством.

[¶9] I questioned: "Art Thou not truly, O Lord, but a dream of the soul of man, a hope created by despair in an hour of dark impotence?"

> Russian: Спрашиваю: — Неужели ты действительно — только сон души человеческой и надежда, созданная отчаянием в тёмный час бессилия?

[¶10] I saw that each one had his own God, and that his God was neither more noble nor more beautiful than His worshipers. This revelation crushed me. It was not God that man sought, but the forgetfulness of sorrow. Misfortune torments man and drives him in all directions. He escapes from himself; he wishes to avoid action; he is afraid to work in harmony with life, and he seeks a quiet corner where he can hide himself.

> Russian: Вижу — у каждого свой бог, и каждый бог не многим выше и красивее слуги и носителя своего. Давит это меня. Не бога ищет человек, а забвения скорби своей. Вытесняет горе отовсюду человека, и уходит он от себя самого, хочет избежать деяния, боится участия своего в жизни и всё ищет тихий угол, где бы скрыть себя.

[¶11] I did not find in man the holy feeling of seeking God nor a striving to rejoice in the Lord. I saw nothing but fear of life, a desire to overcome sorrow. My conscience cried out: "No; that is not the right!"

> Russian: И уже чувствую в людях не святую тревогу богоискания, но лишь страх пред лицом жизни, не стремление к радости о господе, а заботу — как избыть печаль? Кричит душа моя: — Не то!

[¶12] It happened more than once that I met a man who seemed deep in serious thought and had a good, clean light in his eyes. If I met him once or twice, he was the same; but at the third or fourth meeting I would see that he was bad or drunk, and that he was no longer modest, but shameless, vulgar and blasphemed God, and I could not understand why the man was spoiled or what had broken him. All seemed blind to me, and to fall easily by the way-side.

> Russian: Бывало, видишь человека: он серьёзно задумался, и хорошо, чисто горят его глаза… Встретишь его раз и два — всё тот же, а на третий или четвёртый раз, смотришь, — он озлоблен или пьян, и уже не скромен, а нахален, груб, богохульствует. И не понимаешь, отчего разорился человек, обо что разбил себя?

[¶13] I seldom heard an exalted word. Too frequently men spoke strange words out of habit, not understanding the benefit nor the harm which was locked up in their thoughts. They gathered together the speeches of the pious monks or the prophecies of the hermits and the anchorites, and divided them among each other, like children playing with broken pieces of china. In fact, I did not see the man, but fragments of broken lives, dirty human dust, which swept over the earth and was blown by various winds onto the steps of churches.

> Russian: Все как бы слепы и легко спотыкаются на пути; редко слышишь живое, одухотворённое слово, слишком часто люди говорят по привычке чужие слова, не понимая ни пользы, ни вреда мысли, заключённой в них. Подбирают речи блаженных монахов, прорицания отшельников и схимников, делятся ими друг с другом, как дети черепками битой посуды в играх своих. Наконец, вижу не людей, а обломки жизни разрушенной, — грязная пыль человеческая носится по земле, и сметает её разными ветрами к папертям церквей.

[¶14] The people circled in vast numbers around the relics of the saints or the miracle-making ikons, or bathed in the holy streams, and sought only self-forgetfulness. The church processions were painful to me. Even as a child the miraculous ikons had lost their significance for me, and my life in the monastery had destroyed any vestige of respect that was left. At times I felt that man was a gigantic worm, crawling in the dust of the roads, and that men urged each other on by a force which I could not see, calling to each other, "Forward! Hurry!"

> Russian: Бесчисленно кружится народ около мощей, чудотворных икон, купается в источниках — и всюду ищет только самозабвения. Подавляли меня крестные ходы, — чудотворные иконы ещё в детстве погибли для меня, жизнь в монастыре окончательно разбила их. Гляжу, бывало, как люди огромным серым червём ползут в пыли дорожной, гонимые неведомой мне силой, и возбуждённо кричат друг другу: — Прибавь шагу! Шагу!

[¶15] And above them, forcing their heads to the ground, floated the ikon like a yellow bird, and it seemed to me that its weight was far too heavy for them.

> Russian: А над ними, пригибая головы их к земле, плывёт жёлтой птицей икона, и кажется, что тяжесть её непомерно велика для всех.

[¶16] Those possessed fell in heaps in the dust and mud under the feet of the crowd, and they struggled like fish in the water, and their wild cries were heard. But the crowds passed over these palpitating bodies, stamped them and kicked them under foot, and cried out to the image of the Virgin, "Rejoice, Thou queen of heaven!"

> Russian: В пыль и грязь, под ноги толпы, комьями падают кликуши, бьются, как рыбы; слышен дикий визг — льются люди через трепетное тело, топчут, пинают его и кричат образу матери бога: — Радуйся, пресвятая!

[¶17] Their faces were distorted and wild with straining, damp with sweat and black with dirt; and this whole procession of man, singing a joyless song with weary voices and marching with hollow steps, insulted the earth and darkened the heavens.

> Russian: Лица у всех искажённые, одичалые от напряжения, мокрые от пота, чёрные от грязи, — и весь этот ход толпы, безрадостное пение усталых голосов, глухой топот ног — обижает землю, омрачает небеса.

[¶18] The beggars sat or reclined on the sides of the road, under the trees and stretched themselves out like two gay ribbons--the sick, the crippled, the wounded, the armless, the legless and the blind. Their worn bodies crept over the earth, their mutilated arms and legs trembled in the air and pushed themselves before people to excite their pity. The beggars moaned and wailed, their wounds burned in the sun, while they asked and begged a kopeck for themselves, in the name of God. Many of them were eyeless, while in others the eyes burned like coals and pain gnawed the flesh without respite, and they resembled some horrible growth.

> Russian: А по краям дороги, под деревьями, как две пёстрые ленты, тянутся нищие — сидят и лежат больные, увечные, покрытые гнойными язвами, безрукие, безногие, слепые… Извиваются по земле истощённые тела, дрожат в воздухе уродливые руки и ноги, простираясь к людям, чтобы разбудить их жалость. Стонут, воют нищие, горят на солнце их раны; просят они и требуют именем божиим копейки себе; много лиц без глаз, на иных глаза горят, как угли; неустанно грызёт боль тела и кости, — они подобны страшным цветам.

[¶19] I saw man persecuted. The force which drove him into the dust and the dirt seemed hostile to me. Whither did it drive them? No; that is not the right!

> Russian: Видишь некое гонение людей, и враждебна мне сила, коя влачит их в пыли и грязи, — куда? — Не то!

[¶20] Once I was in the exquisite city of Kiev, and I was struck by the beauty and the grandeur of this ancient nest of the Russians. There I had an interview with a monk who was supposed to be very wise. I said to him:

> Russian: Был в дивном городе Киеве, поражался красотою и величием древнего гнезда русского. Пробовал беседовать с одним монахом, — считался он умницей. Говорю ему: так, мол, и так, не могу понять законов, по которым строится жизнь людей.

[¶21] "I cannot understand the laws upon which the life of a man is based."

[¶22] "Who are you?" he asked me.

> Russian: — Кто таков?

[¶23] "A peasant."

> Russian: — Крестьянин.

[¶24] "Can you read and write?"

> Russian: — Грамотен?

[¶25] "A little."

> Russian: — Немного.

[¶26] "Reading and writing is not for such as you," he said sternly.

> Russian: — Не по башке шапка — грамота для вас! — строго говорит он.

[¶27] I saw in truth that he was a seer.

> Russian: Вижу — действительно — умник.

[¶28] "Are you a Stundist?" he asked me.

> Russian: — Штундист? — спрашивает он.

[¶29] "No.

> Russian: — Нет.

[¶30] "A-ha! Then you are a Dukhobor?"

> Russian: — Ага! Духобор?

[¶31] "Why?"

> Russian: — Почему?

[¶32] "I gather it from your words."

> Russian: — По мыслям.

[¶33] His face was pink like flesh and his eyes were small.

> Russian: Лицо у него розоватое, как ветчина, а глаза маленькие.

[¶34] "If you seek God," he said to me, "then it is for but one reason--to abase Him." He threatened me with his finger. "I know your kind. You will not read the Credo a hundred times. Well, read it, and all your foolishness will vanish like smoke. I would send all you heretics to Abyssinia, to the Ethiopians in Africa. There you would perish alive from the heat."

> Russian: — Ежели, — говорит, — бога ищешь, то, конечно, затем, чтобы низвергнуть его! И грозит мне пальцем: — Знаю я вас! А вот не желаешь ли прочитать сто раз «Верую»? Вот прочитай-ко! И все глупости твои исчезнут, яко дым. А вообще вас бы, еретиков, в Абиссинию надо ссылать, в Африку, ко эфиопам, да! Там бы вы живо от жары передохли!

[¶35] "Were you ever in Abyssinia?" I asked him.

> Russian: Спрашиваю я его: — А вы были там, в Абиссинии этой?

[¶36] "Yes," he answered.

> Russian: — Был, — говорит.

[¶37] "And you didn't perish?"

> Russian: — А вот не издохли?

[¶38] The monk became enraged.

> Russian: Рассердился монах.

[¶39] Another time, near the Dneiper, I met a man. He sat on the banks opposite Lafra and he threw stones into the water. He was about fifty, bald, bearded, his face covered with wrinkles, and his head large. At that time I could tell by the eyes if a man was in earnest or not, and I walked up to him and sat down at his side. It was toward evening. The turbid Dneiper rolled its waters hurriedly. Behind it rose the mountains, gray with temples, where the proud golden heads of the churches shimmered in the sun, the crosses glistened and the windows sparkled like precious gems. It appeared that the earth opened its lap and showed her treasure to the sun in proud bounty.

> Russian: Встретил я над Днепром человека: сидит он на берегу против Лавры и камешки в воду бросает; лет пятьдесят ему, бородатый, лысый, лицо морщинами исчерчено, голова большая; я в то время по глазам уже видел серьёзных людей, — подошёл к нему, сел рядом. Вечер был. Торопливо катит воды свои мутный Днепр, а за ним вся гора расцвела храмами: трепещет на солнце кичливое золото церковных глав, сияют кресты, даже стёкла окон как драгоценные камни горят, — кажется, что земля разверзла недра и с гордой щедростью показывает солнцу сокровища свои.

[¶40] The man next to me said in a low voice, and sorrowfully:

> Russian: А человек рядом со мною говорит негромко и печально:

[¶41] "They should cover Lafra with glass and drive all the monks away from it and permit no one to enter, for there is no man worthy to walk amid such beauty."

> Russian: — Закрыть бы всю Лавру стеклом, монахов выгнать вон, и никого не пускать туда, — нет уже людей, достойных ходить среди этой красоты!

[¶42] It was like a fairy tale told by some wise, great man, which came true there upon the banks of the river, where the waves of the Dneiper, rushing down from afar, splashed up against the Lafra with joy at the sight of it. But its surprised surging could not drown the quiet voice of man. With what force it commenced, with what strength it was built up! Like a faint dream, I remembered Prince Vladimir, and the Church fathers, Anthony and Theodosia, and all the Russian heroes; and I was filled with regret.

> Russian: Словно сказка, кем-то мудрым и великим рассказанная, застыла там за рекой; прибегают издалека волны Днепра и радостно плещут, видя её, но не гаснет в удивлённом пении реки тихий голос человека. — Как сильно было начато, как могуче строено! Как старый сон, вспоминаю я князя Владимира, Антония, Феодосия, богатырей русских — и жалко мне чего-то.

[¶43] The innumerable chimes on the other side of the bank rang out loudly and joyfully, but the sad thoughts about life fell more distinctly on my ears. We do not remember our birth. I came to seek the true faith, and now I found myself wondering, "Where is man?"

> Russian: Громко и радостно звонят многочисленные колокола на том берегу, но слышнее для меня грустные думы о жизни. — Не помним мы никто родства своего. Я вот пошёл истинной веры поискать, а теперь думаю: где человек?

[¶44] I could not see man. I saw only Cossacks, peasants, officials, priests, merchants. I could find no one who was not tied up with some daily and ordinary affair. Each one served some one, each one was under some one's orders. Above the official was another official, and so they rose, till they vanished from the eyes in an unattainable height. And there God was hidden!

> Russian: Не вижу человека. Казаки, крестьяне, чиновники, попы, купцы, — а просто человека, не причастного к обыкновенным делам, — не нахожу. Каждый кому-нибудь служит, каждому кто-нибудь приказывает. Над начальником ещё начальник, и уходит всё это из глаз в недостижимую высоту. А там скрыт бог.

[¶45] Night came on. The water in the river became bluer and the crosses on the churches lost their rays. The man still threw stones in the water, but I could no longer see the ripples which they made.

> Russian: Ночь идёт; посинела вода в реке, и кресты на церквах потеряли лучи. Человек бросает в реку камешки, а я уже не вижу кругов от них.

[¶46] "Three years ago," he said, "we had a riot in Maikop on account of a pestilence among the cattle. The dragoons were called out to fight us, and peasants killed peasants. And all because of cattle. Many were killed. I thought to myself then: 'What is this faith of the Russians, if we are ready to kill each other on account of a few oxen, when God said to us, "Thou shalt not kill."'"

> Russian: — В третьем году, — говорит он, — у нас в Майкопе бунт был по случаю чумы на скоте. Вызваны были драгуны против нас, и христиане убивали христиан. Из-за скота! Много народу погублено было. Задумался я — какой же веры мы, русские, если из-за волов смерти друг друга предаём, когда богом нашим сказано: «не убий»?

[¶47] The Lafra disappeared in the darkness, and like a vision reentered the mountain. The Cossack searched for stones in the sand around him, found them and threw them into the river, and the water splashed loudly.

> Russian: Уплывает Лавра во тьму, точно в гору уходит, как видение. Шарит казак руками по земле вокруг себя — ищет камней, находит и мечет их в реку. Звенит вода.

[¶48] "Such is man," the Cossack said, lowering his head. "The laws of God are like spiritual milk, but they come down to us skimmed. It is written, 'With a pure heart you will see God.' But how can your heart be pure if you do not live according to your own will? Without one's freedom there is no true faith, but only a fictitious one."

> Russian: — Так-то, человече! — говорит казак, опустив голову. — Господень закон — духовное млеко, а до нас доходит только сыворотка. Сказано: «чистии сердцем бога узрят» — а разве оно, сердце твоё, может чисто быть, если ты не своей волей живёшь? А коли нет у тебя свободной воли, стало быть, нет и веры истинной, а только одна выдумка.

[¶49] He arose, shook himself and looked about him. He was a square-built fellow.

> Russian: Встал он, отряхнулся, посмотрел вокруг, коренастый такой.

[¶50] "We are not free enough before God; that is what I think."

> Russian: — Не свободны мы для бога, вот что, думаю я!

[¶51] He took his cap and went away, and I remained alone, as if glued to the earth. I wished to grasp the meaning of the Cossack's words, but I could not. Still, I felt that they were right.

> Russian: Приподнял картуз и пошёл, а я остался, как пришит к земле. Хочу овладеть словами казака — не умею, а чувствую — есть в них правда.

[¶52] The warm southern night caressed me, and I thought to myself:

> Russian: Ласкает меня южная тёмная ночь, а я думаю:

[¶53] "Is it possible that only in suffering is the human soul beautiful? Where is the pivot around which this human whirlwind moves? What is the meaning of this vanity?"

> Russian: «Неужели только в тоске красота души человеческой? Где тот стержень, вокруг которого вьётся вихрь человеков? Где смысл суеты этой?»

[¶54] In winter I always went south, where it was warmer; but if the snow and the cold caught me in the north, then I always entered a monastery. At first the monks did not receive me in a friendly way, but when I showed them how I worked they accepted me readily. They liked to see a man work well and not take any money.

> Russian: К зиме я всегда старался продвинуться на юг, где потеплей, а если меня на севере снег и холод заставал, тогда я ходил по монастырям. Сначала, конечно, косятся монахи, но покажешь себя в работе — и они станут ласковее, — приятно им, когда человек хорошо работает, а денег не берёт.

[¶55] My feet rested, while my arms and my head worked. I remembered all that I saw during the summer, and I desired to draw out of it some clean food for my soul. I weighed, I extracted, I wanted to understand the reasons for things, and at times I became so confused that I could have wept.

> Russian: Ноги отдыхают, а руки да голова работают. Вспоминаешь всё, что видел за лето, хочешь выжать из этого бремени чистую пищу душе, — взвешиваешь, разбираешь, хочешь понять, что к чему, и запутаешься, бывало, во всём этом до слёз.

[¶56] I felt overfed with the groans and the sorrows of the earth, and the boldness of my soul vanished and I became morose, silent, and an anger arose in me against everything.

> Russian: Чувствую — пресытился я стонами и скорбью земли, и блекнет дерзость духа моего; становлюсь я угрюм, молчалив, растёт во мне озлобление на всё и на всех.

[¶57] From time to time dark despair took hold of me, and for weeks I lived as if in a dream or blind. I desired nothing and saw nothing.

> Russian: Временами охватывало меня тёмное уныние: по неделям жил я, как сонный или слепой, — ничего не хочется, ничего не вижу.

[¶58] I began to wonder if I should not stop this wandering and live as every one else, and stop puzzling over my riddles, and subject myself humbly to conditions of things which were not of my making.

> Russian: Стал думать: а не бросить ли мне это хождение, да и жить, как все, не загадывая загадок себе, смирно подчиняясь не мною установленному?

[¶59] My days were as dark as the night, and I stood alone on the earth, like the moon in heaven, except that I gave no light. I could stand apart from myself and watch myself. I saw myself on the cross-ways, a healthy young fellow, who was a stranger to every one, and whom nothing pleased, and who believed in no one. Why did he live? Why was he apart from the world?

> Russian: День для меня тёмен, как и ночь, и одинок я на земле, словно месяц в небе, а осветить ничего не могу. Иной раз как будто отойдёшь в сторону от себя и видишь: вот стоит на распутье здоровый парень, и всем он чужой, ничто ему не нравится, никому он не верит. Зачем он живёт? Почему он отколот от мира?

[¶60] My soul became chilled.

> Russian: И охладела душа…

## 17. Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/17/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/17/#p-N

[¶0] I also went to nunneries for a week or two, and in one of them, on the Volga, I hurt my foot with an ax one day while chopping wood. Mother Theoktista, a good little old woman, nursed me.

> Russian: Заходил я также в женские монастыри — на неделю, на две — и в одном из них, на Волге, порубил себе ногу топором, когда колол дрова. Лечит меня мать Феоктиста, добрая такая старушка; монастырёк небольшой, но богатый; сёстры всё такие сытые, важные.

[¶1] The monastery was not large, but rich, and the sisters all had a prosperous and dignified appearance. They irritated me, with their sweetness and their honied smiles and their fat crops.

> Russian: Злят они меня слащавостью своей, паточными улыбочками, жирными зобами.

[¶2] Once, as I stood at vespers, I heard one of the women in the choir sing divinely. She was a tall young girl, with a flushed face, black eyes, stern looking, her lips red, and her voice was sure and full. She sang as if she were questioning something, and angry tears mingled with her voice.

> Russian: Стою однажды за всенощной и слышу — клирошанка одна дивно поёт. Девица высокая, лицо разгорелось, глаза чёрные, строгие, губы яркие, голос большой и смелый — поёт она, точно спрашивает, и чудится мне в этом голосе злая слеза.

[¶3] My foot became better and, as I was already able to work, I was preparing to leave the place. While I was shoveling the snow from the road one day I saw the girl coming. She walked quietly, but stiffly. In her right hand, which was pressed against her breast, she carried a rosary; her left hung by her side like a whip. Her lips were compressed, she frowned and her face was pale. I bowed to her, but she threw her head backward and looked at me as if I had done her harm at some time. Her manner enraged me. Moreover, I could not bear the sight of this young nun.

> Russian: Подживала нога у меня, собирался я уходить и уже мог работать. Вот однажды чищу дорожки, отгребая снег, идёт эта клирошанка, тихо идёт и — как застывшая. В правой руке, ко груди прижатой, чётки, левая плетью вдоль тела повисла; губы закушены, брови нахмурены, лицо бледное. Поклонился я ей, дёрнула головой кверху и взглянула на меня так, словно я ей великое зло однажды сделал. Раззадорила она этим меня, да и не уважал я этих молодых монахинь.

[¶4] "Well, my girl," I said, "it is not easy to live." She started and stopped.

> Russian: — Что, — говорю, — девица, нелегко, видно, жить? Приостановилась, вспыхнула.

[¶5] "What did you say?" she asked.

> Russian: — Как ты сказал? — говорит.

[¶6] "It is hard to master one's self," I said.

> Russian: — Трудно, — мол, — себя одолеть? А она мне на это вдруг и скажи, тихонько и со злобой:

[¶7] "Oh, the devil!" she said suddenly in a low voice, but with great anger. And with that her black figure disappeared quickly, like a cloud on a windy day.

> Russian: — У, дьявол! И быстро ушла, чёрная, как обрывок тучи в ветреный день.

[¶8] I cannot explain why I said that to her. At that time many such thoughts jumped into my head and flew out like sparks into any one's eyes. It seemed to me that all people were liars and hypocrites.

> Russian: Объяснить, зачем я это ей сказал, не умею: в ту пору всё чаще вспыхивали у меня такие мысли, — вспыхнет да и вылетит искрой в глаз кому-нибудь. Казалось мне, что все люди лгут, притворяются.

[¶9] Three days later I saw her again on another road. She angered me still more. Why did she cover herself all in black? From what was she hiding? When she passed me I said to her:

> Russian: Через некоторое время на другой дорожке снова вижу её. И ещё больше взяло меня зло — чего она тут закуталась в чёрное, от чего прячется? Поравнялась она со мной, а я и говорю:

[¶10] "Do you wish to escape from here?"

> Russian: — Хочешь бежать отсюда?

[¶11] The girl trembled, threw back her head and remained standing, straight as an arrow. I thought she would cry out, but she passed me, and then I heard her answer distinctly:

> Russian: Вздрогнула девица, голову вскинула, вытянулась вся, как стрела; я думал, она закричит. Но идёт мимо, и слышу я неожиданный ответ:

[¶12] "I will tell you to-night."

> Russian: — Вечером скажу.

[¶13] I was terrified, but I thought perhaps I had not heard correctly. Still, though she had spoken low, her words came as clearly to me as from a bell. At first they amused me; then I became confused, and later I calmed myself, thinking that perhaps the bold hussy was joking with me.

> Russian: Меня оторопь взяла; подумал бы, что ослышался, да она хоть и тихо сказала, но — как в колокол ударила. И хотя смешно мне, а смутился я, но потом успокоил себя, подумав, что озорничает, дерзкая.

[¶14] When I had hurt my foot, they had brought me into the infirmary and I occupied a little room under the staircase, and that room I occupied all the time I stayed at the monastery. That night as I lay in my cot I thought it was time I stopped my wandering life, and that I ought to go to some city and there work in a bakery. I did not wish to think about the girl.

> Russian: Когда я разрубил ногу, отвели меня в гостиницу, положили в маленькой комнатке под лестницей, да так и остался я в ней жить. Вечером того дня лежу я на койке и думаю, что надо мне кончить бродяжью жизнь, — пойду в какой-нибудь город и буду работать в хлебопекарне. О девице не хотелось думать.

[¶15] Suddenly some one knocked very low. I jumped up, opened the door, and an old woman bowed and said:

> Russian: Вдруг тихонько стучат… Вскочил, отпер — монахиня-старушка кланяется и говорит:

[¶16] "Follow me, if you please."

> Russian: — Пожалуйте!

[¶17] I understood where, but I asked nothing and went, threatening her inwardly.

> Russian: Понял — куда; ничего не спрашиваю, иду и грожусь:

[¶18] "Is that the way it is, my dear? You will see how I will surprise your soul."

> Russian: «Вот как? Так я ж тебе, милая, душу-то встряхну!»

[¶19] We crossed corridors and came to the place. The old woman opened a door and pushed me forward, whispering, "I will come to take you back."

> Russian: Переходами да коридорами дошли мы до места, открыла старуха дверь, толкнула меня вперёд и шепчет: — Я потом провожу…

[¶20] A match flared up for a moment and in the darkness a familiar face lit up, and I heard her voice say:

> Russian: Вспыхнула спичка, в темноте осветила знакомое лицо, слышу голос:

[¶21] "Lock the door."

> Russian: — Запри дверь.

[¶22] I locked it.

> Russian: Запер.

[¶23] I felt along the wall till I reached the stove, leaned up against it and asked:

> Russian: Нащупал печь, прислонился к ней, спрашиваю.

[¶24] "Will there be no light?"

> Russian: — Огня — не будет?

[¶25] The girl gave a little laugh. "What kind of a light?" she asked.

> Russian: Хихикнула девица тихонько. — Какого огня? — говорит.

[¶26] "Oh, you wanton!" I thought to myself, but remained silent.

> Russian: «Ах ты, — думаю, — дрянь!» И молчу.

[¶27] I could hardly make out the girl. She was in the dark, like a black cloud in a stormy sky.

> Russian: Девицу едва вижу, — во тьме она — как тёмная туча ночью на облачном небе.

[¶28] "Why don't you speak?" she asked. Her voice was masterful.

> Russian: — Что же вы молчите? — спрашивает она. Голос хозяйский.

[¶29] She must be rich, I thought, and I collected myself and said:

> Russian: «Видно, богатая», — соображаю, и говорю:

[¶30] "It is for you to speak."

> Russian: — За вами слово!

[¶31] "Were you serious when you asked me about my running away from here?"

> Russian: — Вы это серьёзно говорили, чтобы бежать?

[¶32] I stopped to think how I could best insult her, but then, like a coward, I answered quietly:

> Russian: Подумал я, как язвительнее ответить ей, и не сразу, спокойно отвечаю, подлец:

[¶33] "No. It was only to test your piety."

> Russian: — Нет, — мол, — я это благочестие ваше пытал.

[¶34] Again she lit a match. Her face stood out clearly and her black eyes gazed boldly. It was unpleasant for me.

> Russian: Снова она спичку зажгла, вспыхнуло её лицо, чёрные глаза смотрят дерзко. Жутко немного стало мне.

[¶35] I got used to the darkness and saw that she stood, tall and black, in the middle of the room, and her bearing was strangely straight.

> Russian: Присмотрелся к темноте, увидал, что стоит она, высокая и чёрная, среди комнаты и — странно прямо стоит.

[¶36] "You need not test my piety," she whispered hotly. "I did not call you here for that, and if you do not understand, go away from here."

> Russian: — Благочестие моё, — шепчет горячо, — пытать незачем, не для этого вы сюда позваны, а коли не понимаете — уходите вон…

[¶37] Her breast heaved and there was something serious in her voice--nothing loose.

> Russian: Груб её шёпот, и не баловство слышу я в нём, а что-то серьёзное.

[¶38] In the wall opposite me was a window, and it looked like a path which had been cut out of the darkness into the night. The sight of it was disagreeable to me.

> Russian: В стене предо мною окно, как бы во глубину ночи ход прорублен, — неприятно видеть его.

[¶39] I felt uncomfortable, for I understood that I had made a mistake, and it became more and more painful to me, so that my limbs trembled.

> Russian: Нехорошо мне, чувствую, что в чём-то ошибся, и всё больше жутко, даже и ноги дрожат у меня.

[¶40] She continued talking.

> Russian: А она говорит:

[¶41] "I have nowhere to run away to. My uncle drove me here by force, but I can live here no longer. I shall hang myself."

> Russian: — Бежать мне некуда, я сюда дядей насильно отдана, — жить здесь нет у меня терпения, удавлюсь…

[¶42] Then she became silent, as if lost in an abyss.

> Russian: И замолчала, как в яму сорвалась.

[¶43] I lost myself entirely, but she moved nearer to me and her breath came with difficulty.

> Russian: Совсем потерялся я, а она подвигается всё ближе ко мне и дышит тяжко.

[¶44] "What do you wish?" I asked her.

> Russian: — Чего же вы хотите? — говорю.

[¶45] She came up to me and put her hand on my shoulder. It trembled, and I, too, shook all over. My knees became weak and the darkness entered my throat and stifled me.

> Russian: Вот она вплоть подошла; рука её у меня на плече — дрожит рука, и я тоже вздрагиваю, гнутся колени, и тьма в горло мне лезет, душит меня.

[¶46] "Perhaps she is possessed," I thought to myself.

> Russian: «Может, кликуша?» — думаю.

[¶47] But she began to sob as she spoke, and her breath came hot on my face.

> Russian: А она начала уже всхлипывать и шепчет, горячо дышит мне в лицо:

[¶48] "I gave birth to a son, and they took him away from me and drove me here, where I cannot live. They tell me that my child is dead. My uncle and aunt say it, my guardians. Perhaps they have killed him. Perhaps they abandoned him. What can one know, my dear friend? I have still two years to be in their power before I reach my majority, but I cannot remain here."

> Russian: — Родила я сыночка — отняли его у меня, а меня загнали сюда, и не могу я здесь быть! Они говорят — помер ребёночек мой; дядя-то с тёткой говорят, опекуны мои. Может, они убили, подкинули его, ты подумай-ка, добрый мой! Мне ещё два года во власти у них быть до законного возраста, а здесь я не могу!

[¶49] The words came from her inmost heart, and I felt guilty before her. I was sorry for her, and also a little afraid. She seemed half insane. I did not know whether to believe her or not.

> Russian: Так её всю сподымя и бьёт; чувствую я — виноват пред ней, жалко её, но и боязно — похожа она на полоумную, — верю ей и нет.

[¶50] But she continued her whispering, which was broken by sobs:

> Russian: А она шепчет, захлёбываясь:

[¶51] "I want a child. As soon as I am with child, they will drive me away from here. I need a child, since the first one died. I want to give birth to another, and this time I will not let them take it away from me, nor let them rob my soul. I beg pity and help from you. You, who are good, aid me with your strength, help me get back that which was taken from me. Believe me, in Christ's name, I am a mother, not a loose woman. I do not want to sin, but I want a child. It is not pleasure I seek, but motherhood."

> Russian: — Ребёночка хочу… Как беременна-то буду, выгонят меня! Нужно мне младенца; если первый помер — другого хочу родить, и уж не позволю отнять его, ограбить душу мою! Милости и помощи прошу я, добрый человек, помоги силой твоей, вороти мне отнятое у меня… Поверь, Христа ради, — мать я, а не блудница, не греха хочу, а сына; не забавы — рождения!

[¶52] I was in a dream. I believed her. It was impossible not to believe when a woman stood on her rights and called a stranger to her, and said openly to him:

> Russian: Был я как во сне. Поверил ей, — нельзя не поверить, коли женщина так встаёт за право своё, что призывает незнакомого ей и прямо говорит:

[¶53] "They have forbidden me to create man. Help me."

> Russian: — Запрещают мне человека родить — помоги!

[¶54] I thought of my mother, whom I had never known. Perhaps it was in this same way that she threw her strength into the power of my father. I embraced her and said:

> Russian: И вспомнил я неведомую мне мать мою: может, и она вот так же силой своей женской брошена была во власть отца моего? Обнял я её, говорю:

[¶55] "Pardon me. I have judged you wrongly. Forgive me in the name of the Mother of God."

> Russian: — Прости меня, скверно я подумал о тебе… Ради божьей матери прости!

[¶56] While lost in self-forgetfulness in accomplishing the holy sacrament of marriage, an impious doubt arose in my mind.

> Russian: Но когда, в самозабвении оба, совершили мы с нею святое брачное таинство, снова смутила меня лукавая мысль:

[¶57] "Perhaps she is deceiving me, and I am not the first man with whom she is playing this game."

> Russian: «А как обманула она и не с первым со мною это творит?»

[¶58] Then she told me her life story. Her father was a locksmith and her uncle was a machinist's apprentice. Her uncle drank and was cruel. In summer he worked on steamboats, in 'winter on docks. She had nowhere to live, for her father and mother were drowned while there was a fire on a boat, and she became an orphan at thirteen. At seventeen she became the mother of a child by a young nobleman.

> Russian: Рассказывает она мне жизнь свою: дочь слесаря, дядя у неё помощник машиниста, пьяный и суровый человек. Летом он на пароходе, зимою в затоне, а ей — негде жить. Отец с матерью потонули во время пожара на пароходе; тринадцати лет осталась сиротой, а в семнадцать родила от какого-то барчонка.

[¶59] Her low voice flowed through my soul, her warm arms were around my neck, and her head rested on my shoulder. I listened to her, but the serpent of doubt gnawed at my heart.

> Russian: Льётся её тихий голос в душу мне, рука её тёплая на шее у меня, голова на плече моём лежит; слушаю я, а сердце сосёт подлый червяк сомневаюсь.

[¶60] We have forgotten that it was a woman who gave birth to Christ and followed him humbly to Golgotha. We have forgotten that it was woman who was mother of all the saints and of all the heroes of the past. We have forgotten the value of woman in our vile lust and have degraded her for our pleasure and turned her into a household drudge. And that is why she no longer gives birth to saviors of life, but only bare, mutilated children, the fruit of our own weakness.

> Russian: Забыли мы, что женщина Христа родила и на Голгофу покорно проводила его; забыли, что она мать всех святых и прекрасных людей прошлого, и в подлой жадности нашей потеряли цену женщине, обращаем её в утеху для себя да в домашнее животное для работы; оттого она и не родит больше спасителей жизни, а только уродцев сеет в ней, плодя слабость нашу.

[¶61] She told me about the monastery. She was not the only one who was sent in there by force. Suddenly she said to me, caressingly:

> Russian: Рассказывает про монастырь, слышу: не одна она насильно в нём живёт. И вдруг говорит, ласкаясь ко мне:

[¶62] "I have a good friend here, a pure girl, from a rich family. And, oh, if you would only know how difficult it is for her to live here. Perhaps you could make her with child also. Then they would drive her forth from here and she would go to her godmother."

> Russian: — У меня здесь подружка — хорошая девица, чистая, богатой семьи… ой, как трудно ей, знал бы ты! Вот и ей бы тоже забеременеть: когда её выгонят за это — она бы к матери крёстной ушла.

[¶63] "Good God!" I thought, "another one in misery!"

> Russian: «Господи!. — думаю я. — Вот несчастные…»

[¶64] And again my faith in the omniscience of God and the righteousness of his laws was broken into. How could one place man in misery that laws might triumph?

> Russian: И ещё раз хрустнула вера моя во всеведение божие и в справедливость законов, — разве можно так ставить человека ради торжества закона?

[¶65] Christa whispered low in my ear: "If only you could help her also!"

> Russian: А Христина тихонько шепчет на ухо мне: — Кабы ты и с нею так же мог…

[¶66] Her words killed my doubts and I was ready to kiss her feet, for I understood that only a pure woman, who appreciated the value of motherhood, could speak like that.

> Russian: Убила она меня этими словами, хоть ноги ей целуй! Ибо — понимаю я, что так может сказать только женщина чистая, цену материнства чувствующая.

[¶67] I confessed my doubts to her. She pushed me from her and wept low in the darkness, and I dared not comfort her.

> Russian: Сознался я в сомнениях своих пред нею; оттолкнула она меня и тихонько заплакала во тьме, а я уже и утешать её не смею.

[¶68] "Do you think I had no qualms or shame in calling you?" she said to me reproachfully. "You, who are so strong and handsome? Was it easy for me to beg a caress from a man as if it were alms? Why did I go to you? I saw a man who was stern, whose eyes were serious, who spoke little and had little to do with young nuns. Your temples are gray. Moreover, I do not know why, I believed you to be true and good. But when you spoke to me that first time so unkindly, I wept. 'I was mistaken,' I thought to myself. But later, thank God, I decided to call you."

> Russian: — Думаешь, не стыдно мне было позвать тебя? — говорит она, упрекая. Этакой красивой и здоровой — легко мне у мужчины ласку, как милостыню, просить? Почему я подошла к тебе? Вижу, человек строгий, глаза серьёзные, говорит мало и к молодым монахиням не лезет. На висках у тебя волос седой. А ещё — не знаю почему- показался ты мне добрым, хорошим. И когда ты мне злобно так первое слово сказал — плакала я; ошиблась, думаю. А потом всё-таки решила — господи, благослови! — и позвала.

[¶69] "Forgive me," I said to her.

> Russian: — Прости меня, — говорю.

[¶70] She kissed me. "God will forgive you."

> Russian: Поцеловала. — Бог простит!

[¶71] Here the old woman knocked on the door and whispered:

> Russian: Тут старушка стучит в дверь, шепчет:

[¶72] "It is time to part. They will ring matins soon." When she led me along the corridors she said:

> Russian: — Расходитесь, к заутрене ударят сейчас. И, когда провожала меня переходами, говорит:

[¶73] "Will you give me a ruble?"

> Russian: — Вы бы дали рублик мне!

[¶74] I could have struck her.

> Russian: Едва я не зашиб её.

[¶75] I lived about five days with Christa. It was impossible to stay longer, for the choir singer and the neophyte began to bother me too much. Besides, I felt the need of being alone to reflect on this incident.

> Russian: Дён пять прожил я с Христей, а больше невозможно было: стали клирошанки и послушницы сильно приставать, да и хотелось мне побыть одному, одумать этот случай.

[¶76] How could they forbid women to bear children if such was their wish, and if children have been and always will be the harbingers of a new life, the bearers of new strength?

> Russian: Как можно запрещать женщине родить детей, если такова воля её и если дети всегда были, есть и будут началом новой жизни, носителями новых сил?

[¶77] There was another reason for my having to fly. Christa showed me her friend. She was a slim young girl, with blonde curly hair and blue eyes and resembled my Olga. Her little face was pure, and she looked out upon the world with profound sadness. I was drawn toward her, and Christa urged me on.

> Russian: Было и ещё одно, чего должен я был избежать; показала мне Христя подругу свою: тоненькая девочка, белокурая и голубоглазая, похожа на Ольгу мою. Личико чистое, и с великой грустью смотрит она на всё. Потянуло меня к ней, а Христя всё уговаривает.

[¶78] But this was a different matter. Christa was no longer a girl; but Julia was innocent, and her husband should also be innocent.

> Russian: Для меня же тут дело иначе стояло: ведь Христина не девушка, а Юлия невинна, стало быть, и муж её должен быть таков.

[¶79] I had no longer faith in my purity nor did I know what I really was. It did not matter with Christa, but with the other my self-doubt had the power to interfere. Why, I do not know, but it had that power.

> Russian: И не имел я веры в себя, не знал, кто я такой; с Христей это мне не мешало, а с той — могло помешать; почему — не знаю, но могло.

[¶80] I said good-by to Christa. She wept a little and asked me to write to her; said she would want to let me know when she was with child, and I gave her an address. Soon after I wrote her. She answered with a letter of good news, and I wrote her again. She was silent.

> Russian: Простился я с Христей; всплакнула она немного, просила писать ей, хотела известить, когда забеременеет, и тайный адресок дала. Вскоре после разлуки написал я ей — ответила хорошим письмом; ещё написал — молчит.

[¶81] About a year and a half later, in Zadona, I received a letter. It had lain a long time in the post-office. She told me that she gave birth to a child, a son; that she called him Matvei; that he was happy and healthy; that she lived with her aunt, and that her uncle was dead. He had drunk himself to death.

> Russian: И уже года через полтора, в Задонье, получил я её письмо — долго оно лежало на почте. В том письме извещала она, что родился у неё ребёнок, сын, Матвей, весел и здоров, и что живёт она у тётки, а дядя помер, опился.

[¶82] "Now," she wrote, "I am my own mistress, and if you will come you will be received with joy."

> Russian: Теперь, пишет, я сама себе госпожа, и коли ты придёшь — был бы принят с радостью.

[¶83] I had a desire to see my son and my accidental wife, but by this time I had found a true road for myself and I did not go to her.

> Russian: Захотелось мне сына увидать и случайную жену мою, но в то время выходил я на верную дорогу и — отказал ей: не могу, — мол, — после приду.

[¶84] "I cannot now," I wrote. "I will come later."

[¶85] Afterward she married a merchant who sold books and engravings, and went to live in Ribinsk.

> Russian: А после она замуж за торговца книгами и картинами вышла и в Рыбинск уехала жить.

[¶86] In Christa I saw for the first time a person who had no fear in her soul and who was ready to fight for herself with all her strength. But at that time I did not appreciate the great value of this trait.

> Russian: Первый раз в Христине увидал я человека, который не носит страха в своей душе и готов бороться за себя всей силой. Но тогда не оценил этой черты по великой цене её.

[¶87] After the incident with Christa I went to work in the city; but life there was distasteful to me. It was narrow and oppressive. I did not like the artisans. They gave their souls nakedly and openly into the power of the masters. Each one seemed to cry out by his action:

> Russian: После случая с Христиной пробовал я работать в городе, да не по недугу оказалось это мне — тесно и душно. Народ мастеровой не нравится наготою души своей и открытой манерой отдавать себя во власть хозяину: каждый всем своим поведением как бы кричит:

[¶88] "Here, devour my body! Drink my blood! I have no room on this earth for myself!"

> Russian: «Нате вот, жрите тело моё, пейте кровь, некуда мне деваться на земле!»

[¶89] It was unpleasant for me to be with them. They drank, they swore at each other over a bagatelle, they sang their sad songs and burned at their labor night and day, and their masters warmed their fat marrows by them.

> Russian: Тоскливо с ними: пьют они, ругаются между собою зря, поют заунывные песни, горят в работе день и ночь, а хозяева греют свой жир около них.

[¶90] The bakery was close and dirty; the men slept there like dogs, and vodka and passion were their only pleasures. When I spoke to them about the false arrangement of our life they listened, grew sorrowful and agreed with me. But when I said that we had to seek God, they sighed and my words flowed past them.

> Russian: В пекарне тесно, грязно, спят люди, как собаки; водка да разврат — вся радость для них. Заговорю я о неустройстве жизни — ничего, слушают, грустят, соглашаются; скажу: бога, — мол, — надо нам искать! — вздыхают они, но — непрочно пристают к ним мои слова.

[¶91] At times, for some unknown reason, they made fun of me, and did it with malice.

> Russian: Иногда вдруг начнут издеваться надо мной, непонятно почему. А издеваются зло.

[¶92] I do not like cities. The incessant noise and traffic are unbearable to me, and the city people, with their insane business, remained strangers.

> Russian: Городов я не любил. Жадный шум их и эта бесшабашная торговля всем несносны были мне; обалдевшие от суеты люди города — чужды.

[¶93] There were drinking places enough, and a superabundance of churches. The houses rose like mountains, but to live in them was difficult. The people were many, but each one lived for himself; each one was tied to his work, and his life ran along on one thread, like a dog on a string.

> Russian: Кабаков избыток, церкви — лишние, построены горы домов, а жить тесно; людей много и все — не для себя: каждый привязан к делу и всю жизнь бегает по одной линии, как пёс на цепи.

[¶94] I heard weariness in every sound. Even the chimes rang out without hope, and I felt in my whole soul that things were not created for this. It was not right.

> Russian: Во всех звуках — утомление слышу; даже звон колокольный безнадёжно звучит, и всей душой моей чувствую я — не так всё сделано, не то!

[¶95] At times I laughed at myself. What kind of a leader is this that has arisen among you? But though I laughed, it was not with joy, for I saw only error in everything, and since I could not understand, it was all the more oppressive to me. I sank into the depths.

> Russian: Иной раз сам над собой смеюсь: ишь, какой уставщик живёт! Но хоть и смешно, да не радостно: вижу я только ошибку во всём, недоступна она разуму моему и тем больше тяготит. Иду ко дну.

[¶96] At night I remembered my wandering and freer life, especially my nights in the open fields. In the fields the earth is round and clear and dear to your heart. You lie on her as in the palm of a hand, small and simple like a child, clothed in a warm shadow and covered by the starry sky, floating with it past the stars. You feel your tired body filled with a strong perfume of plants and flowers, and it seems to you that you lie in a cradle, and that an unseen hand rocks it and puts you to sleep. The shadows float past and brush the tops of the plants, there is a murmuring and whispering around you, and somewhere a marmot comes out from its hole and whispers low.

> Russian: По ночам вспоминаю свою вольную жизнь и особенно чётко — ночлеги в полях. В полях земля кругла, понятна, любезна сердцу. Лежишь, бывало, на ней, как на ладони, мал и прост, словно ребёнок, тёплым сумраком одетый, звёздным небом покрыт, и плывёшь, вместе с ней, мимо звёзд. Насыщается усталое тело крепким дыханием трав и цветов; кажется тебе, что ты в люльке лежишь и невидимая рука тихо качает её, усыпляя тебя… Тени плавают, задевают стебли трав; шорох и шёпот вокруг; где-то суслик вылез из норы и тихо свистит.

[¶97] Far off on the horizon a dark form arises. Perhaps it is a horse in the night. He stands for a second, then vanishes into the sea of warm darkness. Then something else arises, now in another place, another form. And so the whole night long, the guardians of earthly sleep, the loving shadows of the summer nights, silently come and go in the fields.

> Russian: Далеко на краю земли кто-то тёмный встанет — может, лошадь в ночном — постоит и растает в море тёплой тьмы. И снова возникает, уже в ином месте, иной формы… Так всю ночь бесшумно двигаются по полям немые сторожа земного сна, ласковые тени летних ночей.

[¶98] You feel that near you, in the whole sphere, all life has drawn back, resting in a light slumber. And your conscience hurts. Yet you continue to crush the plants with the weight of your body. A night-bird flies noiselessly, a piece of earth is broken off and becomes alive, and winged with its desires, seeks to fulfil them. Mice rustle through the grass; sometimes a small, soft thing runs quickly across your hand. You start, and you feel still deeper the abundance of life; that the earth itself is alive underneath you, is near to you and closely related to you. You hear her breathe, and you wonder what is the dream she is having, and what strength is quietly being born in her breast. How will she look upon the sun to-morrow? In what way will she rejoice him, his beautiful and beloved one?

> Russian: Чувствуешь, что около тебя, на всём круге земном, притаилась жизнь, отдыхая в чутком полусне, и совестно, что телом твоим ты примял траву. Ночная птица бесшумно летит — ожил, оторвался кусок земли и, окрылён своим желанием, несётся исполнить его. Мыши шуршат… Иной раз по руке у тебя быстро перекатится маленький мягкий комок, — вздрогнешь и ещё глубже чувствуешь обилие живого, и сама земля оживёт под тобой, сочная, близкая, родная тебе. И слышишь, как она дышит, хочешь догадаться, какой сон видится ей и какие силы тайно зреют в глубине её, как она завтра взглянет на солнце, чем обрадует его, красавица, любимая им.

[¶99] You lie on her breast and your body grows and you drink the warm, perfumed milk of your dear mother, and you see yourself completely and forever the child of the earth. With gratitude you think of her, "Oh, my beloved earth!"

> Russian: Словно таешь, прислонясь ко груди её, и растёт твоё тело, питаясь тёплым и пахучим соком милой матери твоей; видишь себя неотрывно, навеки земным и благодарно думаешь: «Родная моя!»

[¶100] Unseen torrents of wholesome strength pour from the earth and streams of spicy perfumes float in the air. The earth is like a censer to the heavens, and you both the fire and the incense. The stars burn ardently that they may show all their beauty before the rising of the sun, and love and sleep fill and caress you. The bright light of hope passes warmly through your soul. "Somewhere there exists a sublime God."

> Russian: Струится от земли невидимый поток добрых сил, текут по воздуху ручьи пряных запахов — земля подобна кадилу в небесах, а ты — уголь и ладан кадила. Торопливо горят звёзды, чтобы до восхода солнца показать всю красоту свою; опьяняет, ласкает тебя любовь и сон, и сквозь душу твою жарко проходит светлый луч надежды: где-то есть прекрасный бог!

[¶101] "Seek and thou shalt find." That is well said, and we should not forget these words, for in truth they are worthy of the human mind.

> Russian: «Ищите и обрящете» — хорошо это сказано, и не надо забывать этих слов, ибо это слова, поистине достойные разума человеческого.

## 18. Chapter XVIII

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/18/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/18/#p-N

[¶0] As soon as spring came to the city I started out to tramp to Siberia, for I had heard that country highly praised, but on my way I was stopped by a man who strengthened my soul for the rest of my life and showed me the true path to God.

> Russian: Как только заглянула в город весна, ушёл я, решив сходить в Сибирь хвалили мне этот край, — а по дороге туда остановил меня человек, на всю жизнь окрыливший душу мою, указав мне верный к богу путь.

[¶1] I met him on the road between Perm and Verk-hotur.

> Russian: Встретил я его на пути из Перми в Верхотурье.

[¶2] I was lying on the edge of a wood and had built a fire to boil water. It was noon, very hot, and the air was filled with a rosinlike woody smell, oily and sappy. It was difficult to breathe. Even the birds felt hot, and they hid themselves in the depth of the wood and sang there happily while they arranged their lives.

> Russian: Лежу у опушки лесной, костер развёл, чай кипячу. Полдень, жара, воздух, смолами древесными напоенный, маслян и густ — дышать тяжело. Даже птицам жарко — забились в глубь леса и поют там, весело строя жизнь свою.

[¶3] It was quiet on the edge of the wood. It seemed to me that everything would soon melt underneath the sun and that the trees and the rocks and my own stultified body would flow in a many-colored, thick stream upon the earth.

> Russian: На опушке тихо. Кажется, что скоро растает всё под солнцем и разноцветно потекут по земле густыми потоками деревья, камни, обомлевшее тело моё.

[¶4] A man was approaching, coming from the Perm side, singing in a loud, trembling voice. I raised my head and listened. I saw a little pilgrim, in a white cassock, with a tea-kettle at his belt and a calf-skin knapsack and a sauce-pan on his back. He walked briskly and nodded and smiled to me from afar.

> Russian: Вдруг с пермской стороны идёт человек и поёт высоким дрожащим голосом. Приподнял я голову, слушаю, и вижу: странник шагает, маленький, в белом подряснике, чайник у пояса, за спиною ранец из телячьей кожи и котелок. Идёт бойко, ещё издали кивает мне головой, ухмыляется.

[¶5] He was the usual pilgrim. There are many such, and all of them are harmful. Making pilgrimages is a paying business for them. They are boorish and ignorant and are inveterate liars and drunkards, and are not beyond stealing. I disliked them from the bottom of my heart.

> Russian: Самый обыкновенный странник, много таких, и вредный это народ: странничество для них сытое ремесло, невежды они, невегласы, врут всегда свирепо, пьяницы и украсть не прочь. Не любил я их во всю силу души.

[¶6] He came up to me, took off his cap, shook his head, and his hair danced drolly, while he chattered like a magpie.

> Russian: Подошёл, снял скуфейку, тряхнул головой, косичка у него смешно подпрыгнула — и заболтал, как скворец:

[¶7] "Peace to you, young man. What heat! It is twenty-two degrees hotter than hell."

> Russian: — Мир ти, человече! Вот так жара — на двадцать два градуса жарче, чем в аду!

[¶8] "Are you long from there?" I asked.

> Russian: — Давно ли оттуда? — спрашиваю.

[¶9] "About six hundred years."

> Russian: — Шестьсот лет прошло!

[¶10] His voice was vibrant and gay, his head small, his forehead high, and his face was covered with fine wrinkles, like a spider-web. His gray beard looked clean and his brown eyes shone with gold, like a young man's.

> Russian: Голос у него бодрый, весёлый, головка маленькая, лоб высокий; лицо, как паутиной, тонкими морщинами покрыто; бородка чистая такая, седенькая, а карие глазки, словно у молодого, золотом сверкают.

[¶11] "He is a merry dog," I thought to myself.

> Russian: «Вот, — думаю, — забавная жулябия!»

[¶12] But he continued chattering. "The Urals; there is where you find beauty! The Lord is a great master in decorating the earth. He knows how to arrange the woods and the trees and the mountains well."

> Russian: А он всё говорит: — Ну, Урал!.. Эка красота! Велик мастер господь по украшению земли: леса, реки, горы — хорошо положил!

[¶13] He took his tramping gear off, moving quickly and briskly. He saw that my kettle was boiling over and he lifted it off the fire, and asked like an old comrade:

> Russian: Снимает с себя дорожный прибор, вертится живо, козловато; увидал, что мой чайник вскипел, сейчас снял его и спрашивает, как старый товарищ:

[¶14] "Shall I pour out my tea, or will we drink yours?" Before I had time to answer, he added: "Well, let's drink mine. I've got good tea. A merchant gave it to me. It's expensive."

> Russian: — Своего чаю засыпать али твой будем пить? Я не успел ответить, а он уже решил: — Давай моего попьём, — хороший чай у меня, купчиха одна подарила, дорогой чай!

[¶15] I smiled. "You're spry," I said to him.

> Russian: Усмехнулся я: — А и козловат же, — мол, — ты! — Это что! — говорит.

[¶16] "That's nothing," he answered. "I am nearly dead from the heat. But wait till I'm rested. Then I will crease out your wrinkles for you."

> Russian: — Меня жарой разморило, а вот погоди, отдохну, так я те морщины-то выглажу!

[¶17] There was something about him which reminded me of Savelko, and I wanted to joke with him. But in about five minutes I listened to his words open-mouthed. They were strangely familiar; yet unheard-of, and it seemed to me that my own heart, not he, was singing the joy of the sunny days:

> Russian: Есть в нём что-то, напоминающее Савёлку, и хочется мне с ним шутить. Но, может быть, уже через пять минут я слушал, разиня рот, его речь, странно знакомую и не слышанную мной; слушаю — и как будто не он, а сердце моё радости солнечных дней поёт.

[¶18] "Look! Is this not a holiday? Is it not paradise? The mountains rise toward the sun, rejoicing, and the woods climb to the summits of the hills, and the little blades of grass under your feet strive winged up toward the light of life. All sing psalms of joy, but you, man, you, master of the earth, why do you sit here, morose?"

> Russian: — Гляди… Это ли не праздник и не рай? Торжественно вздымаются горы к солнцу и восходят леса на вершины гор; малая былинка из-под ног твоих окрылённо возносится к свету жизни, и всё поёт псалмы радости, а ты, человек, ты — хозяин земли, чего угрюм сидишь?

[¶19] "What strange bird is that?" I asked myself. But I said to him, trying to draw him out:

> Russian: «Что за неведомая птица?» — спрашиваю я себя и говорю ему испытующе:

[¶20] "But what if I am filled with unhappy thoughts?" He pointed to the earth. "What is that?"

> Russian: — А если думы одолели нерадостные? Указывает он на землю: — Это что?

[¶21] "The earth."

> Russian: — Земля.

[¶22] "No. Look higher."

> Russian: — Нет! Выше гляди!

[¶23] "You mean the grass?"

> Russian: — Трава, что ли?

[¶24] "Higher still."

> Russian: — Ещё выше!

[¶25] "The shadow?"

> Russian: — Ну, тень моя!

[¶26] "It is the shadow of your body," he said, "and your thoughts are the shadow of our soul. What are you afraid of?"

> Russian: — Тень тела твоего, — говорит, — а думы — тень твоей души! Чего боишься?

[¶27] "I am afraid of nothing."

> Russian: — Я ничего не боюсь.

[¶28] "You are lying. If you are not afraid, your thoughts would be bold. Unhappiness gives birth to fear, and fear comes from lack of faith. That is the way it is. Drink some tea."

> Russian: — Врёшь! Кабы не боялся, были бы думы твои бодры. Печаль рождается страхом, а страх от маловерия. Так-то! Наливает чай по кружкам и непрерывно говорит:

[¶29] He poured tea into the cups and spoke without interruption:

[¶30] "It seems to me that I have seen you before. Were you ever in Valaan?"

> Russian: — Будто видел я тебя уже, а? Ты на Валааме был?

[¶31] "I was."

> Russian: — Был.

[¶32] "When? No, it was not there. It seems to me that you were red-headed when I saw you there. You have a striking face. It must have been in Solofki that I saw you."

> Russian: — Когда? Значит — не там. А мне показалось, что там видел я тебя, рыжего. Приметное лицо. Да!.. Это я в Соловках видел тебя!

[¶33] "I was never in Solofki."

> Russian: — А в Соловках не был я.

[¶34] "You were never there? That is too bad. It is an ancient monastery and very beautiful. You ought to go there."

> Russian: — Не был? Напрасно! Древен монастырь и великой красоты. Сходи!

[¶35] "Then you never saw me before?" I said, and it hurt me to find it so.

> Russian: — Значит, не видал ты меня! — говорю, и почему-то, обидно мне, что это так.

[¶36] "What is the difference?" he cried out. "If I didn't see you before, I see you now; and at that time the other one must have resembled you. Isn't that just the same?"

> Russian: — Эка важность! — восклицает он. — Раньше не видал — теперь вижу! А тогда, значит, был другой, похож на тебя. Не всё ли равно?

[¶37] I laughed. "What do you mean, 'just the same'?"

> Russian: Засмеялся я. — Как же, — мол, — всё равно?

[¶38] "Why not?"

> Russian: — А почему нет?

[¶39] "Because I am I, and the other one is the other one."

> Russian: — Да ведь я — это я, а другой — другой!

[¶40] "Are you better than he?"

> Russian: — А ты его лучше?

[¶41] "I don't know."

> Russian: — Не знаю.

[¶42] "I don't know either."

> Russian: — И я не знаю!

[¶43] I looked at him and was overcome with impatience. I wanted him to speak and speak without end. He poured out his tea and continued talking hastily:

> Russian: Смотрю я на него, и овладевает мною нетерпение: хочется, чтобы он говорил. Он же, прихлёбывая чай, торопливо вспоминает:

[¶44] "Yes, the other one was a one-eyed fellow, and it made him wretched. All the lame and the crippled, whether in body or in mind, are the essence of egoism. 'I am crippled,' they say, or 'I am lame; but you people, don't you dare notice it.' He was that kind of a fellow. He said to me,' All people are rascals. When they see that I have one eye they say to me, "you are one-eyed." That is why they are scoundrels.' 'My dear boy,' I said to him, 'you are a scoundrel and a rascal yourself, and perhaps a fool also. You can take your choice. Understand this: The important thing is not how people look at you but how you look at people. That is why, my friend, we become one-eyed or blind--because we look at other people, hunting for their dark spots and put out our own light in their darkness. If you would light up the other's darkness with your light, the world would be pleasant for you. Man sees no good in any one else but himself, that is why the whole world is a wretched wilderness for him.'"

> Russian: — Да, — ведь тот был кривой, чем и смущался весьма. Все эти кривые, хромые — снаружи и внутри — самолюбы неестественные! Я, дескать, крив — али там — я-де хром, но вы, люди, не смейте замечать это за мной! Вот и этот таков. Говорит он мне: «Все люди сволочи; видят они, что у меня один глаз, и говорят мне: ты кривой. А потому они — мерзавцы!» Я ему говорю: «Ты, миленький, сам сволочь и мерзавец, коли не дурак, — выбирай, что слаще! Ты, мол, пойми: не то важно, как люди на тебя смотрят, а то, как ты сам видишь их. Оттого мы, друг, и кривы и слепы, что всё на людей смотрим, тёмного в них ищем, да в чужой тьме и гасим свой свет. А ты своим светом освети чужую тьму — и всё тебе будет приятно. Не видит человек добра ни в ком, кроме себя, и потому весь мир — горестная пустыня для него».

[¶45] He laughed and looked at me, and I listened to him as one who is lost in the wood at night and hears a far-off bell and is afraid that he made a mistake; that perhaps it is only the cry of an owl.

> Russian: Слушаю его, точно заплутавшийся, ночью, в лесу, дальний благовест, и боюсь ошибиться — не сова ли кричит?

[¶46] I understood that he had seen much; that he had overcome much in himself. But it seemed to me that he did not think much of me, that he was joking with me, and that his young eyes made fun of me. Since my experience with Anthony I seldom trust a man's smile any longer.

> Russian: Понимаю, что много он видел, многое помирил в себе, но кажется мне, отрицает он меня, непонятно шутя надо мною, смеются его молодые глаза. После встречи с Антонием трудно было верить улыбке человека.

[¶47] I asked him who he was.

> Russian: Спросил я его, кто он.

[¶48] "I am called Jehudiel. I am a cheerful idiot for others and a good friend to myself."

> Russian: — Зовут, — говорит, — Иегудиил, людям весёлый скоморох, а себе самому — милый друг!

[¶49] "Are you from the clergy?"

> Russian: — Из духовных?

[¶50] "I was a priest for some time, but was unfro'cked and was put in a monastery at Suzdal for six years. You want to know why? Because I preached sermons in church which the people, in the simplicity of their souls, interpreted too literally. They were whipped for it and I was convicted. And thus the affair ended. What did I preach? I don't remember now. It was a long time ago, eighteen years, and one can forget in that time. I have had various thoughts but none of them ever came to anything."

> Russian: — Был попом недолго, да расстригли и в Суздаль-монастыре шесть лет сидел! За что, спрашиваешь? Говорил я в церкви народушке проповеди, он же, по простоте души, круто понял меня. Его за это пороть, меня — судить, тем дело и кончилось. О чём проповеди? Уж не помню. Было это давненько, восемнадцать лет тому назад — можно и забыть. Разными мыслями я жил, и все они не ко двору приходились.

[¶51] He laughed and in each wrinkle of his face the laughter played. He looked about him as if the mountains and the woods were created for him.

> Russian: Смеётся — в каждой морщине лица его смех играет, а смотрит он вокруг так, словно все горы и леса им устроены.

[¶52] When it became cooler we went on farther together, and on the way he asked me about myself.

> Russian: Когда посвежело, пошли мы с ним дальше, и дорогой спрашивает он меня:

[¶53] "Who are you?"

> Russian: — А ты — из каких?

[¶54] Again, like that time before Anthony, I wished to place my former days before my eyes and to look upon their checkered face. I spoke about my childhood, about Larion and Savelko, and the old man laughed and shouted.

> Russian: Снова, как тогда пред Антонием, захотелось мне поставить все прошлые дни в ряд пред глазами моими и посмотреть ещё раз на пёстрые лица их. Говорю я о детстве своём, о Ларионе и Савелии, — хохочет старик и кричит:

[¶55] "Eh, what good people! The Lord's fools, what! Those were dear, true flowers of the Russian soil, real God-loving ones."

> Russian: — Ах, милые люди! Ай, шуты божий, а? Это, милый, настоящие, это русской земли цветы!

[¶56] I did not understand this praise and his joy looked strange to me, but he could hardly walk from laughter. He stopped, threw his head back and shouted and called straight up to heaven, as if he had a friend there with whom he wished to share his joy. I said to him kindly:

> Russian: Ах, боголюбы! Не понимаю я этих похвал, и странно мне видеть радость его, а он — от смеха даже идти не может; остановится, голову вверх закинет и звенит, покрикивает прямо в небо, словно у него там добрый друг живёт и он делится с ним радостью своей. Ласково говорю:

[¶57] "You resemble Savelko somewhat."

> Russian: — Ты несколько похож на Савёлку.

[¶58] "Resemble!" he cried. "It is always good," he said, "to resemble some one. Eh, dear boy, if only the orthodox church had not ruined us ages ago, how different it would be for the living ones on the Russian soil now."

> Russian: — Похож? — кричит. — Это, брат, весьма хорошо, коли похож! Эх, милый, кабы нашего брата, живого человека, да не извела в давнее время православная церковь — не то бы теперь было в русской земле!

[¶59] His speech was dark to me.

> Russian: Темна его речь.

[¶60] I told him about Titoff. He seemed to see my father-in-law before his eyes and he expressed himself freely about him.

> Russian: Про Титова говорю, а он как будто видит тестя моего, издевается над ним.

[¶61] "Such a rascal! I have seen many such. They are rapacious bugs, but foolish and cowardly."

> Russian: — Ишь ты! Видал я таких, видал! Жаден клопик, глуп и труслив…

[¶62] When he heard my story about Anthony, he became thoughtful and then said:

> Russian: А когда выслушал мой рассказ об Антонии, задумался немного, потом говорит: — Та-ак!

[¶63] "So, that was a doubting Thomas. Well, not every Thomas is a genius. Some of them are stupidity itself."

> Russian: Фома. Ну — не всяк Фома от большого ума, иной Фома просто глупость сама!

[¶64] He drove a bumble-bee from him and lectured it. "Go away, go away from here. Such impoliteness, to fly straight into the eyes. The devil take you!"

> Russian: И, отмахиваясь от шмеля, убеждает его: — Пошёл, пошёл прочь! Экий неуклюжий — лезет прямо в глаза… ну тебя!

[¶65] I listened to his words attentively, missing nothing. It seemed to me that they were children of deep thought. I spoke to him as before a confessor, except that I hesitated in mentioning God. I was afraid, and I regretted something. God's image had become tarnished in my soul at this time, and I wanted to polish it from the dust of the days, and I saw that I cleaned up to the hollow places and my heart shuddered with pain.

> Russian: Ловлю я его слова внимательно, ничего не пропуская: кажется мне, что все они большой мысли дети. Говорю, как на исповеди; только иногда, бога коснувшись, запнусь: страшновато мне да и жалко чего-то. Потускнел за это время лик божий в душе моей, хочу я очистить его от копоти дней, но вижу, что стираю до пустого места, и сердце жутко вздрагивает.

[¶66] The old man nodded his head and encouraged me.

> Russian: А старик, кивая головой, ободряет:

[¶67] "Never mind; don't be afraid. If you keep silent you only lie to yourself, not to me. Speak. Regret nothing. For if you destroy, you will create something new."

> Russian: — Ничего, не бойся! Умолчишь — себе солжёшь, а не мне. Говори, говори! Своего не жалей: изломаешь — новое сделаешь!

[¶68] He responded to my words like an echo and I became more and more at ease with him.

> Russian: На все мои речи откликается он чутким эхом, и всё легче мне с ним.

## 19. Chapter XIX

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/19/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/19/#p-N

[¶0] "Stop," he said, "let us find a place to rest."

> Russian: Застигла нас ночь. — Стой! — говорит он. — Давай место искать для отдыха.

[¶1] We found a shelter underneath a large rock which had been torn away from its mother mountain, and the brush grew upon it, weaving itself into a dark carpet underneath. We lay down in its warm shadow and built a fire and boiled tea. I asked him: "Father, what were you telling me?"

> Russian: Нашли приют под большим камнем, оторванным от родной горы; кусты на нём раскинулись, свешиваясь вниз тёмным пологом, и легли мы в тёплой их тени. Костёр зажгли, чай кипятим. Спрашиваю я: — Что же ты мне скажешь, отец?

[¶2] He smiled. "I will tell you everything I know. Only don't seek for assertions in my words. I don't want to teach, but only to relate. Only those people assert who are afraid of the paths of life, for whom the growth of truth is dangerous. They see that truth burns ever more brightly since men have lit its flames more and more in their hearts, they see it and are afraid. They quickly take a little truth, as much as is advantageous to them, and press it together into a small roll and cry to the whole world: 'Here is truth; pure spiritual food, and for all ages unchangeable,' and they sit, the cursed ones, upon the face of truth and strangle it, clutching at its throat, and hinder the growth of its strength in every possible way--they are enemies to us and to all beings. I can say one thing: that is the way it is to-day; but how it will be to-morrow I don't know. For you see, to-day there is no true, lawful master in life. He has not come yet. I do not know how he will arrange things when he comes; what plans he will establish and what suppress, and what temples he will cause to be built. The apostle Paul once said, 'All is for the best,' and many have accepted these words. But they who have confirmed them are without strength, for they have remained in one place. The stone is without strength. Why? Because of its immobility, brother. It is not right to say to man, 'stand here,' but always, 'go farther and farther.'"

> Russian: Улыбается. — А что знаю — всё скажу! Только ты не ищи в словах моих утверждения: я не учить хочу, а рассказывать. Утверждают те, для кого ход жизни опасен, рост правды вреден. Видят они, что правда всё ярче горит — потому всё больше людей зажигают пламя её в сердце своём, — видят они это и пугаются! Наскоро схватят правды, сколько им выгодно, стиснут её в малый колобок и кричат на весь мир: вот истина, чистая духовная пища, вот — это так! и навеки незыблемо! И садятся, окаянные, на лицо истины и душат её, за горло взяв, и мешают росту силы её всячески, враги наши и всего сущего! А я могу сказать одно: на сей день — это так, а как будет завтра — не ведаю! Ибо, видишь ли, в жизни нет настоящего, законного хозяина; не пришёл ещё он, и неизвестно мне, как распорядится, когда придёт, — какие планы утвердит, какие порушит и какие храмы станет возводить? Павел-апостол однажды сказал: «всё содействует ко благу» — многие утвердились на сих словах, и все утвердившиеся обессилели, ибо встали на месте! Камень сей бессилен почему? — по неподвижности своей, брате! И нельзя говорить человеку: стой на сём! но — отсюда иди далее!

[¶3] For the first time in my life I heard such speech and it sounded strange to me. Here was a man who negated himself while I tried to ratify myself.

> Russian: Первый раз слышу такую речь, и чуждо мне звучит она, — ею отрицает человек сам себя, а я ищу самоутверждения.

[¶4] "Who is this master?" I asked. "The Lord?"

> Russian: — Кто же, — мол, — этот хозяин — господь?

[¶5] The old man smiled. "No," he answered. "It is some one nearer us. I do not want to name him. It is better that you yourself divine it. They believe strongest in Christ who meet Him first and have Him in their hearts; and it is by the strength of their faith that they raised Him to the height of Godhood."

> Russian: Улыбается старик: — Нет, — говорит, — ближе к нам! Не хочется мне назвать его — лучше бы ты сам догадался! Ибо во Христа прежде и крепче всех те уверовали, кто до встречи с ним знал уже его в сердце своём, и это силою их веры поднят он был на высоту божества.

[¶6] He held me as before a closed door, and did not open it, or tell me what was hidden behind it. Impatience and pain grew in me and the words of the old man seemed dark. From time to time sparks flashed from his words, but they only blinded me and did not light the darkness in my soul. The night was moonlight, and black shadows surrounded us. The wood overhead crawled silently up to the mountains, and over the mountain tops, between the branches of the trees, the stars shone like lighted birds. A nearby stream murmured. From time to time an owl called in the wood, and over all the old man's words lived quietly in the night.

> Russian: Как перед дверью держит он меня, а не отворяет её, не показывает, что за нею спрятано им. Растёт во мне нетерпение и некая досада. Речи старика кажутся тёмными, и хотя порой сверкают жуткие искры в словах его, но они только ослепляют меня, не освещая тьму души. Ночь — лунная, окружают нас чёрные тени, лес над нами молча в гору идёт, и над вершиною гор — меж ветвей — звёзды блестят, точно птицы огненные. Где-то близко ручей журчит, в лесу изредка филин гукает, и надо всем в ночи тихо живёт старикова речь.

[¶7] A strange old man! He caught a little insect which was crawling on his cheek and he held it in the palm of his hand and asked it:

> Russian: Чуден старик! Вот снял он со щеки какую-то букашку, держит на ладони и спрашивает её:

[¶8] "Where are you going, fool? Go, run in the grass, little creature."

> Russian: — Ты куда, баловень? А? Беги-ка в траву, существо!

[¶9] I liked it, for I, too, loved all insects, and I was interested in the secret life which they led among the grass and the flowers.

> Russian: Это нравится мне: я тоже буканов всяких очень люблю, и всегда мне занятна их тайная жизнь среди трав и цветов.

[¶10] I asked several questions of the old man, for I wanted him to speak plainly and more concisely, but I noticed that he evaded my problems. In fact, he jumped over them. I liked his lively face. The red reflection of the fire played lovingly over him, and everything vibrated with the peaceful joy which I so desired.

> Russian: Ставлю я разные вопросы старику; хочется мне, чтоб он проще и короче говорил, но замечаю, что обходит он задачи мои, словно прыгая через них. Приятно это живое лицо — ласково гладят его красные отсветы огня в костре, и всё оно трепещет мирной радостью, желанной мне.

[¶11] I envied him. He had lived twice as long as I, or even more, but his soul was clear.

> Russian: Завидно: вдвое и более, чем я, прожил этот человек, но душа его, видимо, ясна.

[¶12] "One man told me," I said to him, "that faith comes from imagination. What do you say?"

> Russian: Говорю: — Один человек сказал мне, что вера — выдумка, а ты что скажешь?

[¶13] "I say," he answered, "that that man did not know what he was talking about, for faith is a great creative feeling. It is born from the overflow of the life-forces in man. Its strength is enormous and it incites the youthful human spirit, driving it to action, for man is bound and narrowed by his activities, and the outside world hinders him in every way. Everything demands that he produce bread and iron, but not the live treasure which is in the lap of his soul. He does not yet understand how to take advantage of this treasure. He is afraid of the uproar in his soul. He creates monstrosities and he fears the reflection of his turbid spirit. He does not understand its being and he bows to the forms of faith, to his own shadows, I might say."

> Russian: — Скажу, — отвечает, — что не знал человек, о чём говорит, ибо вера великое чувство и созидающее! А родится она от избытка в человеке жизненной силы его; сила эта — огромна суть и всегда тревожит юный разум человеческий, побуждая его к деянию. Но связан и стеснён человек в деяниях своих, извне препятствуют ему всячески, — всё хотят, чтобы он хлеб и железо добывал, а не живые сокровища из недр духа своего. И не привык ещё, не умеет он пользоваться силами своими, пугается мятежей духа своего, создаёт чудовищ и боится отражений нестройной души своей — не понимая сущности её; поклоняется формам веры своей — тени своей, говорю! Не скажу, чтоб в ту минуту понял я его, но почему-то сильно рассердился и думаю:

[¶14] I did not understand him that minute, but for some reason I became deeply enraged, and I thought to myself: "Now, I will not let you go away from this place before you answer the root of the question." I asked him sternly:

> Russian: «Ну, теперь с этого места я тебя никуда не пущу, доколе ты не ответишь мне на коренной вопрос!» И строго спрашиваю:

[¶15] "Why do you evade the question of God?"

> Russian: — А почему ты бога обходишь?

[¶16] He looked at me, frowned and said:

> Russian: Смотрит он на меня, подняв брови, и говорит:

[¶17] "But, my dear boy, I am speaking about Him all the time. Do you not feel it?"

> Russian: — Да я, милый, всё время о нём толкую! Разве ты не чувствуешь?

[¶18] He stood on his knees and the fire played on him. He held my hand and spoke low and impressively:

> Russian: Встал на колени и, освещённый огнём, протянул руку мне, говоря тихо и внушительно:

[¶19] "Who is God, the worker of miracles? Is He our Father, or is He the child of our soul?"

> Russian: — Кто есть бог, творяй чудеса? Отец ли наш или же — сын духа нашего?

[¶20] I remember that I started and looked about me, for I felt uncomfortable. Insanity spoke in the old man.

> Russian: Вздрогнул, помню, и оглянулся я, ибо — жутко мне стало: вижу в старике нечто безумное.

[¶21] Dark shadows lay about and I listened, while the murmur of the woods crept around us, drowning the weak crackle of the burning coal and the quiet sound of the river. I, too, wanted to kneel.

> Russian: И эти чёрные тени лежат вокруг, прислушиваясь; шорохи лесные отовсюду ползут, заглушая слабый треск углей, тихий звон ручья. Мне тоже захотелось на колени встать.

[¶22] Then he spoke loudly, as if in argument:

> Russian: Он уже громко говорит, как бы споря:

[¶23] "Man did not create God in weakness, no; but from an overflow of his strength. And He does not live outside of us, but within us. We have torn Him out of us in our terror at the problems of our soul, and we have placed Him above us with a desire to bind our pride, which is ever restless at this binding. I said that they have turned strength into weakness; they have hindered its growth by force. They have conceived an ideal of perfection too hurriedly, and it has resulted in harm and pain to us. Man is divided into two classes: The first are the eternal creators of God; the second are forever slaves of an overpowering desire to master the former and to reign over the whole earth. They have captured power, and it is they who maintain that God exists outside of man; that He is an enemy of the people, a judge and a master of the earth. They have disfigured the face of the soul of Christ and have falsified His commandments, for the real Christ is against them, and is against the mastering of man by his neighbor."

> Russian: — Не бессилием людей создан бог, нет, но — от избытка сил. И не вне нас живёт он, брате, но — внутри! Извлекли же его изнутри нас в испуге пред вопросами духа и наставили над нами, желая умерить гордость нашу, несогласную с ограничениями волю нашу. Говорю: силу обратили в слабость, задержав насильно рост её! Образы совершенства — поспешно делаются; это вред нам и горе. Но люди делятся на два племени: одни — вечные богостроители, другие — навсегда рабы пленного стремления ко власти над первыми и надо всей землей. Захватили они эту власть и ею утверждают бытие бога вне человека, бога — врага людей, судию и господина земли. Исказили они лицо души Христа, отвергли его заповеди, ибо Христос живой — против их, против власти человека над ближним своим!

[¶24] He spoke, and I felt that a painful tooth gnawed in my soul. I wanted to tear it out, but it hurt, and I wanted to shout, "That is not the right!"

> Russian: Говорит он — и словно больной зуб в душе моей пошатывает, хочет выдернуть; больно мне и хочется кричать: «Не то!»

[¶25] There was a holy light in his face and he seemed intoxicated and transported with joy. I saw that his words were insane, but I loved the old man through the pain and the yearning in my heart, and I listened to his speech passionately.

> Russian: А у него — лицо праздничное, весь он пьян и буен радостью; вижу я безумие речи его, но любуюсь стариком сквозь боль и тоску души, жадно слушаю речь его:

[¶26] "But the creators of God are alive and immortal, and within them, secretly and earnestly, they will create God anew. And it is about Him you are dreaming; about a god of beauty and wisdom, of righteousness and love."

> Russian: — Но живы и бессмертны богостроители; ныне они снова тайно и усердно творят бога нового, того именно, о котором ты мыслишь, — бога красоты и разума, справедливости и любви!

[¶27] His words agitated me and lifted me to my feet and gave me a weapon in my hands. Around me the light shadows shimmered and brushed my face with their wings. I was terrified, the earth swam about me, and I thought to myself:

> Russian: Потрясает он меня речью своей, поднимает на ноги и как бы оружие в руки даёт, трепещет вокруг меня лёгкая тень, задевая крыльями лицо моё, страшно мне, кружится земля подо мной, и думаю я:

[¶28] "Perhaps it is true that the devil tempts man with beautiful words. Perhaps this sly old man is plaiting a noose for me, to catch me in the trap of the greatest sin of all."

> Russian: «А если верно, что дьявол искушает людей прелестными речами и это его хитрые петли плетёт старик, дабы запутать меня в сеть величайшего греха?»

[¶29] "Listen," I said; "who are the creators of God? Who is the master? Whom do you await?"

> Russian: — Слушай, — говорю, — кто — богостроители? Кто — хозяин, коего ждёшь?

[¶30] He laughed caressingly, like a woman, and answered:

> Russian: Засмеялся он ласково, как женщина, и ответил:

[¶31] "The creators of God are the people. They are the great martyrs--greater than the ones the church has praised. They are God, the creators of miracles--the immortal people! I believe in their soul; I have faith in their strength. They are the one and certain basis of life; they are the father of all gods that have been and that will be."

> Russian: — Богостроитель — это суть народушко! Неисчислимый мировой народ! Великомученик велий, чем все, церковью прославленные, — сей бо еси бог, творяй чудеса! Народушко бессмертный, его же духу верую, его силу исповедую; он есть начало жизни единое и несомненное; он отец всех богов бывших и будущих!

[¶32] "A mad old man," I thought to myself.

> Russian: «Безумен старик», — думаю я.

[¶33] Up to now it seemed to me that, though slowly, still I was going toward the heights. More than once his words were like a fiery finger that pointed to my soul, and I felt that the burn and the sting were wholesome; but now my heart became suddenly heavy, and I remained standing in the middle of the road, bitterly disappointed. Many fires burned in my breast. I suffered, yet I was incomprehensibly happy. I was bewildered and afraid.

> Russian: До сей поры казалось мне, что хотя и медленно, но иду я в гору; не однажды слова его касались души моей огненным перстом и чувствовал я жгучие, но целебные ожоги и уколы, а теперь вдруг отяжелело сердце, и остановился я на пути, горько удивлённый. Горят в груди моей разные огни тоскливо мне и непонятно радостно, боюсь обмана и смущён.

[¶34] "Is it possible," I asked, "that you are speaking of the peasants?"

> Russian: — Неужели ты, — спрашиваю, — про мужиков говоришь?

[¶35] He answered loudly and emphatically: "Yes; of the whole working people of the earth, of all its strength--the one and eternal source of the creation of God. Soon the will of the people will awake, and that great force, divided, will unite. Many are already seeking the means by which all the powers of the earth shall be harmonized into one, and from which shall be created the holy and beautiful all-embracing God of the earth."

> Russian: Он громко и с важностью отвечает: — Да, про весь рабочий народ земли, про всю её силу, вечный источник боготворчества! Вот просыпается воля народа, соединяется великое, насильно разобщённое, уже многие ищут возможности, как слить все силы земные в единую, из неё же образуется, светел и прекрасен, всеобъемлющий бог земли!

[¶36] He spoke loudly, as if not only I, but the mountains and the woods and all that lived, watching in the night, should hear him. He spoke and quivered, like a bird which is ready to fly, and it seemed to me that all this was a dream and that this dream lowered me.

> Russian: Говорит он так громко, словно не один я, — но и горы, и леса, и всё живое, бодрствующее в ночи, должно слышать его; говорит и трепещет, как птица, готовая улететь, а мне кажется, что всё это — сон, и сон этот унижает меня.

[¶37] I recalled to my mind the image of my God and placed before His face the dark rows of enslaved, confused people. Did they create God? I remembered their petty meanness, their cowardly avarice, their bodies stooped with degradation and toil, their eyes which were dulled with sorrow, their spiritual stammering and their dumb thoughts, and all their superstitions, and could they, these insects, create a new God?

> Russian: Вызываю в памяти моей образ бога моего, ставлю пред его лицом тёмные ряды робких, растерянных людей — эти бога творят? Вспоминаю мелкую злобу их, трусливую жадность, тела, согбенные унижением и трудом, тусклые от печалей глаза, духовное косноязычие и немоту мысли и всяческие суеверия их — эти насекомые могут бога нового создать?

[¶38] Wrath and bitter laughter disturbed my heart. I felt that the old man had stolen something from me, and I said to him: "Ah, father, you have done mischief in my soul, like a goat in a garden, and this is all the result of your words. Do you dare to talk with every one like that? It is a great sin in my eyes. You should have pity for people. They seek comfort, and you go about sowing doubt."

> Russian: Гнев и горький смех возникает в сердце моём. Понимаю, что старик нечто уже отнял у меня. И говорю ему: — Эх, отец! Наблудил ты в душе у меня, словно козёл в огороде, вот и вся суть твоих речей! Но неужели со всеми решаешься ты так говорить? Великий это грех, по-моему, и нет в тебе жалости к людям! Ведь утешений, а не сомнений ищут они, а ты сомнения сеешь!

[¶39] He smiled. "I think you are on the same road as I am."

> Russian: Он — улыбается. — Быть, — говорит, — тебе на пути моём!

[¶40] His smile was offensive to me. "It's a lie!" I answered. "I will never place man side by side with God."

> Russian: Обидна мне эта улыбка. — Врёшь! — мол. — Никогда не поставлю человека рядом с богом!

[¶41] "You don't have to," he said. "Do not place him there, for in that way you will put a master over yourself. I am not speaking to you about a man, but of the whole strength of the spirit of the earth--about the people."

> Russian: — И не надо, — говорит, — и не ставь, а то господина поставишь над собой! Я тебе не о человеке говорю, а о всей силе духа земли, о народе!

[¶42] I became enraged. This "God, creator," in rags, filthy, always drunk, who was beaten and flogged, became disgusting to me.

> Russian: Разозлился я; противен мне стал боготворец в лаптях, вшивый весь, всегда пьяный, битый и поротый.

[¶43] "Keep still," I said. "You are a crazy old blasphemer. Who are the people? They are dirty in body and in thoughts; beggars in mind and in food, and ready to sell their souls for a kopeck."

> Russian: — Ну, молчи! — говорю. — Старый богохульник и безумец ты! Что такое народ? Грязен телом и мыслями, нищ умом и хлебом, за копейку душу продаст…

[¶44] Here something strange happened. He jumped to his feet and shouted, "Shut up!" He waved his arms, stamped his feet, and he looked as though he were ready to beat me. When he had been in a prophetic mood I stood far from him, and he seemed funny, but now the human came nearer to me.

> Russian: Тут случилось удивительное. Вскочил он на ноги и закричал: — Цыц! Руками машет, ногами топает, того гляди в лицо пнёт меня. Когда было в нём пророческое — стоял он дальше от меня, появилось смешное — и снова приблизился ко мне человек.

[¶45] "Shut up!" he cried. "You granary mouse! You have rotten noble's blood flowing through you, that is plain. You, who were abandoned to the people! Do you know about whom you are speaking? You are all alike. You proud, lazy land robbers! You don't know against whom you are barking, you scrofulous dogs! You have plundered and robbed the people; you have sat on their backs, and you swear at them that they don't run fast enough!"

> Russian: — Цыц! — кричит, — мышь амбарная! И впрямь, видно, есть в тебе гнилая эта барская кровь. Подкидыш ты народный! Понимаешь ли — о ком говоришь? Вот вы все так, гордионы, дармоеды и грабители земли, не знаете, на кого лаете, паршивые псы! Обожрали, ограбили людей, сели на них верхом, да и ругаете: не прытко вас везут!

[¶46] He jumped around me and his shadow fell on me, whipping my face coldly, and I moved away from him, surprised and fearful lest he strike me. I was twice as big as he was, and ten times as strong, but somehow I had no desire to stop the man. It was evident that he forgot that night was around us, and that we were in the wilderness, and that if I misunderstood him he would lie there alone in that place, without help. I remembered how that frightened, green Archbishop swore at me that time, and crazy Misha and other people of the old faith; but here was a man who was insulting me, and his wrath burned with a different fire. The others were stronger than I, but in their words I heard fear. This man was weak, but fearless. And he shouted at me, like a child or like a mother. His wrath was strangely loving, like the first storm in spring. I was confused and did not understand the boldness of the old man, and though his anger was amusing, still it hurt me that I so enraged him. He scolded insultingly, and I did not like to be called "abandoned," but his wrath pleased me, for I understood that here was a man angered, believing truly in his own right, and such wrath does the soul good. There is much love in it, and sweet food for the heart.

> Russian: Прыгает он надо мной, падает тень его на меня, холодно хлещет по лицу, и я отодвигаюсь удивлённо, боюсь — ударит он меня. Ростом я вдвое выше его, силы — на десяток таких, а остановить человека — нет у меня воли. Видимо, забыл он, что ночь кругом и пусто везде и что если я ушибу его — останется он на этом месте лежать до могилы. Вспоминаю я, как ругал меня когда-то испуганный зелёный протопоп, дикий Михаил и другие люди старой веры. Вот и этот ругается, но — другим огнём горит его гнев. Те были сильнее меня, но в словах их я слышал одно — страх, этот же — слаб, а — бесстрашен. И кричит на меня, как ребёнок, и словно мать: странно ласков его гнев, подобный первому грому весны. Смущён я непонятной храбростью старика, и хотя забавен гнев его, а неловко мне, что я так разозлил человека. Обидно ругается — не любил я, когда меня подкидышем звали, но — приятен мне гнев его, ибо понимаю — гневается искренно верующий в правду свою, и такой гнев хорошо падает на душу — много в нём любви, сладкой пищи сердца.

[¶47] I lay at his feet and he shouted at me from above. "What do you know about the people, you blind fool? Do you know their history? Read their life, and you will find them higher than all the saints, this father of ours, this greatest martyr of all--the People. Then, to your great fortune, you will understand who it is that is before you, and the strength that grows around you, you homeless vagabond, in a strange land! Do you know what Russia is? Do you know what Greece is, which is called Hellas? Do you know Rome? Do you know by whose will and by whose spirit all governments were built? Do you know on whose bones the temples were erected? Do you know with whose tongues the wise men speak? All that is on the earth and all that is in your mind was made by the People, and the nobility have only polished up that which they made."

> Russian: Ворочаюсь я под ногами у него, а он кричит сверху: — Что ты знаешь о народе? Ты, слепой дурак, историю знаешь? Ты вот почитай-ка это житие, иже — выше всех! — во святых отца нашего великомученика-народа! Тогда, может, на счастие своё, поймёшь, кто пред тобой, какая сила растёт вокруг тебя, бесприютного нищего на чужой земле! Знаешь ты, что такое Русь? И что есть Греция, сиречь Эллада, а также — Рим? Знаешь, чьею волею и духом все государства строились? На чьих костях храмы стоят? Чьим языком говорят все мудрецы? Всё, что есть на земле и в памяти твоей, всё народом создано, а белая эта кость только шлифовала работу его…

[¶48] I remained silent. I liked to see a man who was not afraid to defend his right. He sat down, damp and red in the face, and breathed heavily. I saw that there were tears in his eyes, and this surprised me, for whenever my former teachers were offended with me they did not shed tears. He cried out:

> Russian: Я молчу. Мне приятно видеть человека, который не боится защищать правду свою. Сел он, запыхался, потный и красный весь, и вижу я — слёзы на глазах его. Поражает это меня, ибо, когда я обижал тех, прежних учителей моих, они не показывали мне слёз. Кричит он:

[¶49] "Listen, and I will tell you about the Russian people."

> Russian: — Слушай, бродяга, я тебе буду о русском народе говорить!

[¶50] "You had better rest," I said.

> Russian: — Ты, — мол, — отдохнул бы… — Молчи! — говорит, грозя мне рукой.

[¶51] "Keep still," he said to me, threatening me with his hand. "Keep still, or I will kill you."

> Russian: — Молчи, а то я тебя побью!

[¶52] I could hardly contain myself, and laughed outright.

> Russian: Захохотал я — не мог удержаться.

[¶53] "Dear grandfather," I said, "you are an unspeakably marvelous old man. Pardon me, in Christ's name, if I have offended you."

> Russian: — Дед, милый! Невыразимо ты чуден! Прости Христа ради, коли обидел я тебя!

[¶54] "You fool! How could you offend me? But you have spoken badly about the great people, you unhappy soul. It is advantageous for the nobles to slander the people. They have to stifle their conscience, for they are strangers on this earth. But you--who are you?"

> Russian: — Глупый, чем тебе меня обидеть? Но ты о великом народе нехорошо сказал, несчастная душа… Барам допустимо народ поносить, им надо совесть погасить, они — чужие на земле, а ты — кто?

## 20. Chapter XX

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/20/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/20/#p-N

[¶0] It was good to look at him when he talked thus. He became dignified and even stern. His voice grew calmer and deeper, and he spoke evenly and in cadences, as if he were reading from the Apostles. His face was turned upward, his eyes were round and big, and he was on his knees, but he seemed taller to me than when he stood. At first I listened to his words with an incredulous smile, but soon I remembered the Russian history which Anthony gave me, and it again opened before my eyes. He recited the marvelous fairy tale to me, and I compared this fairy tale with the book. The words tallied, but the sense was different. He came to the decline of the Kiev government.

> Russian: Хорошо было смотреть на него в тот час, — стал он важен и даже суров, голос его осел, углубился, говорит он плавно и певуче, точно апостол читает, лицо к небу обратил, и глаза у него округлились. Стоит он на коленях, но ростом словно больше стал. Начал я слушать речь его с улыбкой и недоверием, но вскоре вспомнил книгу Антония — русскую историю — и как бы снова раскрылась она предо мною. Он мне свою сказку чудесную поёт, а я за этой сказкой по книге слежу — всё идет верно, только смысл другой. Дошёл он до распада Киевской Руси, спрашивает:

[¶1] "Have you heard it?"

> Russian: — Слышал?

[¶2] "Yes, thank you."

> Russian: — Спасибо, — говорю.

[¶3] "Well, then, know that those heroes never existed; that it was the people themselves who incarnated their exploits into characters by which to remember their great labor in the building up of the Russian soil." Then he continued talking about the Sudzalsky land.

> Russian: — Ну, так знай теперь: таких богатырей не было, это народ свои подвиги в лицах воплощал, так запоминал он великую работу построения русской земли! И продолжает о Суздальской земле.

[¶4] I remember that somewhere behind the mountains the sun rose and the night hid itself in the woods and woke the birds. Rosy masses of clouds hung over us and we lay on the dewy grass of the rock, one resuscitating the past, the other astonished, counting up the immeasurable labors of men and hardly believing the tale about the conquest of the hostile woody soil.

> Russian: Помню, где-то за горою уже солнце всходило; ночь пряталась в лесах и будила птиц; розовыми стаями облака над нами, а мы прижались у камня на росистой траве, и один воскрешает старину, а другой удивлённо исчисляет несчётные труды людей и не верит сказке о завоевании враждебной лесной земли.

[¶5] The old man seemed to see everything. He heard the hammering of heavy axes in strong hands; he saw the people drain the swamps and build up cities and monasteries; he saw them go ever farther along the cold rivers, into the depths of the thick forests; he saw them conquer the savage earth; he saw them render it beautiful. The princes, the lords of the people, cut and minced this earth into little pieces and fought against each other with the fists of the people whom they afterward robbed. Then from the steppes came the Tartars, but there was no defender of the people's liberty to arise from among the princes. There was no honor, no strength, no mind. They sold the people and made merchandise of them with the Khans as if they were cattle, and they bought princely power with the blood of the peasants, to have power over these same peasants. Later, when they had taught the Tartars how to govern, they sent each other to the Khans for slaughter.

> Russian: Старик будто сам всё видел: стучат тяжёлые топоры в крепких руках, сушат люди болота, возводят города, монастыри, идут всё дальше, по течениям холодных рек, во глубины густых лесов, одолевают дикую землю, становится она благообразна. А князья, владыки народа, режут, крошат её на малые куски, дерутся друг с другом кулаками народа и грабят его. И вот со степи татары подошли, но не нашлось в князьях воителей за свободу народную, не нашлось ни чести, ни силы, ни ума; предали они народ орде, торговали им с ханами, как скотом, покупая за мужичью кровь княжью власть над ним же, мужиком. А потом, как научились у татар царствовать, начали и друг друга ханам на зарез посылать.

[¶6] The night around us was friendly and wise like an elder sister. The voice of the old man gave out from weariness. The sun saw him, but he went still farther into the past, and showed me the truth with flaming words.

> Russian: Ночь вокруг ласкова, как умная, старшая наша сестра. От усталости осекается голос у старика, уже солнце видит его, а он всё ходит в прошлых былях, освещая мне истину пламенными словами.

[¶7] "Do you see," he asked me, "what the people have done and what they have suffered up to the very day, when you abused them with your stupid words? I have told you mostly of that which they did through another's will, but after I am rested I will tell you on what their souls have lived and how they have sought God."

> Russian: — Видишь ли, — спрашивает, — что сделано народом и как измывались над ним до поры, пока ты не явился обругать его глупыми словами? Это я сказывал больше о том, что он по чужой воле делал, а отдохну — расскажу, чем душа его жила, как он бога искал!

[¶8] He coiled up on the rock and fell asleep like a little child. I could not sleep, but sat there as if surrounded by burning coals.

> Russian: Свернулся в комок и заснул, как малое дитя. А я — спать не могу и сижу, как угольями обложен.

[¶9] It was already morning. The sun was high and the birds were singing, full-throated. The wood bathed in the dew and rustled, meeting the day friendly and green. People walked along the road; ordinary, every-day people. They walked with bowed heads and I could not see anything new in them. They had not grown in any way in my eyes. My instructor slept and snored and I sat next to him lost in thought. Men passed by one after the other, looked askance at us and did not even bow their heads to my salute.

> Russian: Да и утро уже солнце высоко, распелась птица на все голоса, умылся лес росой и шумит, ласково зелёный, встречу дню. По дороге люди пошли — люди самые ежедневные; идут, спустя головы, нового я в них не вижу ничего, никак они не выросли в моих глазах. Спит мой учитель, похрапывает, я — около его замер в думе моей; люди проходят один за другим, искоса взглянут на нас — и головой не кивнут в ответ на поклон.

[¶10] "Is it possible," I asked myself, "that these are the offspring of those righteous ones, those builders of the earth about whom I have just heard?"

> Russian: «Неужто, — думаю, — это дети тех праведников, строителей земли, о которых я слышал сейчас?»

[¶11] The dream and the reality became confused in my head, yet I understood that this meeting meant very much for me. The old man's words about God, the Son of the spirit of the people, disturbed me, and I could not reconcile myself to them, not knowing any other spirit except that one which was living in me. I racked my mind for all the peasants and the people I had known and tried to remember their words. They had many sayings, but their thoughts were poor. On the other hand I saw the dark exile of life, the bitter toil for bread, the winters of famine, the everlasting sadness of empty days, all the degradation which man has suffered and every outrage against his soul. Where could God be in this life? Where was there room for Him?

> Russian: Спутались в усталой голове сон и явь, понимаю я, что эта встреча роковой для меня поворот. Стариковы слова о боге, сыне духа народного, беспокоят меня, не могу помириться с ними, не знаю духа иного, кроме живущего во мне. И обыскиваю в памяти моей всех людей, кого знал; ошариваю их, вспоминая речи их: поговорок много, а мыслями бедно. А с другой стороны вижу тёмную каторгу жизни — неизбывный труд хлеба ради, голодные зимы, безысходную тоску пустых дней и всякое унижение человека, оплевание его души. «Где бог в этой жизни, где ему место в ней?»

[¶12] The old man slept. I wanted to wake him and shout "Speak!"

> Russian: Спит старик. Хочется мне тряхнуть его, закричать: «Говори!»

[¶13] Soon he awoke, blinked his eyes and smiled.

> Russian: Скоро он сам проснулся, щурит глаза, улыбается.

[¶14] "Ah," he said, "the sun is already near noon. It is time for me to go."

> Russian: — Эге, — говорит, — солнце-то к полудню идёт! Надо бы и мне идти!

[¶15] "Where will you go in such heat?" I asked. "We have bread, tea and sugar. Besides, I can't let you go. You must give me what you have promised."

> Russian: — Куда, — мол, — по жаре такой? Хлеб, чай, сахар есть у нас. Да и не могу я отпустить тебя — отдай обещанное! Смеётся: — Я от тебя, злыдень, сам не отстану!

[¶16] Then he became thoughtful and said:

> Russian: Потом задумчиво говорит:

[¶17] "Matvei, you should drop your wandering. It is too late, or perhaps too early for you. You have to learn. It is time for you to learn."

> Russian: — Ты, Матвей, брось-ка шляться; это и поздно и рано тебе! Учиться надо; вот это — в пору!

[¶18] "Is it not too late?"

> Russian: — А не поздно?

[¶19] "Look at me," he answered. "I am fifty-three years old, and up to this day I learn from some little children."

> Russian: — Гляди на меня, — говорит, — пятьдесят три года имею, а у ребят грамоте учусь и по сей день!

[¶20] "Whose children?" I asked.

> Russian: — У каких это ребят? — спрашиваю.

[¶21] "They are some children I know. You should live with them a year or two. You ought to go to the factory. It is not very far from here, about a hundred versts, where I have good friends."

> Russian: — Есть такие! Вот бы тебе с ними и пожить годок-другой. Иди-ка ты на завод один, недалеко, вёрст за сто отсюда, там у меня есть добрые дружки!

[¶22] "First tell me what you wanted to say, and then I shall think where I am to go."

> Russian: — Ты, — мол, — сначала расскажи-ка, что хотел, а потом я подумаю, куда идти.

[¶23] We walked together on the path alongside the road and again I heard his clear voice and his strange words.

> Russian: Шагаем мы с ним по тропе вдоль дороги, и снова я слышу звонкий голос его, странные слова:

[¶24] "Christ was the first true people's God, born from the soul of the people like the phoenix from the flames."

> Russian: — Христос, первый истинно народный бог, возник из духа народа, яко птица феникс из пламени.

[¶25] He trembled all over and waved his hands before his face as if he wanted to catch new words from the air, and continued shouting:

> Russian: И тотчас же сам вспыхнул весь, помахивает маленькой рукою пред лицом своим, точно ловит в воздухе новые слова, и поёт:

[¶26] "For a long time the people carried various men on their shoulders. Without question they gave them of their labor and their freedom, placed them above themselves and waited humbly for them to see from their height the paths of righteousness on earth. But these chosen ones of the people, when they reached the height, became drunk and degraded by their power and remained above, forgetting who placed them there, and became a heavy burden on the earth instead of a joy. When the people saw that the children who were fed by their blood were their enemies, they lost their faith in them and abandoned these powerful ones, who had to fall and the power and the strength of their government decayed. The people understood that the law was not that one from a family should be raised and after having fed him on their liberty that they should live by his mind, but that the true law was that all should be raised to one height and that each one should look upon the paths of life with his own eyes; and the day when the consciousness of the inevitable equality of man arose in the people, that day was the birth of Christ.

> Russian: — Долго поднимал народ на плечах своих отдельных людей, бессчётно давал им труд свой и волю свою; возвышал их над собою и покорно ждал, что увидят они с высот земных пути справедливости. Но избранники народа, восходя на вершины доступного, пьянели и, развращаясь видом власти своей, оставались на верхах, забывая о том, кто их возвёл, становясь не радостным облегчением, но тяжким гнётом земли. Когда видел народ, что дети, вспоённые кровью его, — враги ему, терял он веру в них, то есть — не питал их волею своею, оставлял владык одинокими, и падали они, разрушалось величие и сила их царств. Понял народ, что закон жизни не в том, чтобы возвысить одного из семьи и, питая его волею своей, — его разумом жить, но в том истинный закон, чтобы всем подняться к высоте, каждому своими глазами осмотреть пути жизни, — день сознания народом необходимости равенства людей и был днём рождества Христова!

[¶27] "Many people have tried to realize their dreams of justice by creating one live being, a common lord over all, and more than once various people, urged on by this common thought, have tried to bind it with strong words that it might live forever. And when all these thoughts were mustered in one, a living God arose for them, the beloved child of the people, Jesus Christ."

> Russian: Многие народы разно пытались воплотить свои мечты о справедливости в живое лицо, создать господа для всех равного, и не однажды отдельные люди, подчиняясь напору мысли народной, старались оковать её крепкими словами, дабы жила она вечно. И когда все эти мысли были сплочены — возник из них живой бог, любезное дитя народа — Иисус Христос!

[¶28] That which he said about Christ, the Son of God, was near to me; but about the people giving birth to Christ I could not understand. I told him that, and he answered:

> Russian: То, что он говорил о Христе, юном боге, было близко мне, но народа, Христа рождающего, — не могу понять. Говорю это ему, а он отвечает:

[¶29] "If you wish to know, you will understand. If you wish to believe, you will know."

> Russian: — Хочешь знать — поймёшь, хочешь верить — будешь знать!

[¶30] We tramped together for three days, going slowly; he, teaching me all the time and explaining the past to me. He recited the whole history of the people from the beginning up to the present day; he told me of the troubled times when the churches persecuted the jesters and of the merry men who awakened the people's memory with their jokes and sowed truth by them.

> Russian: Трое суток шагали мы с ним не торопясь, и всё время поучал он меня, показывая прошлое. Рассказал всю историю жизни народа вплоть до того дня; говорил о Смутном времени и о том, как церковь воздвигнула гонения на скоморохов, весёлых людей, которые будили память народа и шутками своими сеяли правду в нём.

[¶31] "Do you understand," he asked me, "who this Savelko of yours was?"

> Russian: — Понимаешь, — говорит, — кто Савёлка твой?

[¶32] "Yes, I understand."

> Russian: — Вижу, — мол.

[¶33] "Remember that small things come from large and that the large is made up from small pieces."

> Russian: — То-то! Помни: маленькое — от великого, а великое сложено из малых частей!

[¶34] We came to Stephan Verkhatour. The old man said to me:

> Russian: Дошли мы до Стефана Верхотурского, сказал мне старик:

[¶35] "We must part here. My road lies with you no longer."

> Russian: — Отсюда я — в сторону, а тебе со мной нет пути.

[¶36] I did not want to go away from him, but I understood that it was necessary. My thoughts troubled me. I was agitated to the very depths and my soul was furrowed as with a plow.

> Russian: Не хочется отходить от него, а вижу — надо, ибо — одолевают меня мысли его, разбудил он меня до глубины и как плугом вспахал душу мне.

[¶37] "Why have you become thoughtful?" he asked me. "Go to the factory. Work there and mix with my friends. It will be no loss to you, I assure you. The people are intelligent. I learned from them, and you see I am no fool."

> Russian: — Что задумался? — спрашивает. — Иди-ка на завод да работай там и с дружками моими толкуй; не проиграешь, поверь! Народ — ясный, вот я у них учился и, видишь, — не глуп, а?

[¶38] He wrote a little note and gave it to me.

> Russian: Написал какую-то записку, сунул мне.

[¶39] "Go there. I wish you no harm, believe me. The people are new-born and alive. Don't you believe me?"

> Russian: — Ей-ей — иди туда! Не худа желаю тебе, увидишь! Народ новорождённый и живой! Не веришь?

[¶40] "Our small eyes can see much," I answered, "but is that when they see the truth?"

> Russian: — Много, — мол, — видят небольшие глаза, да есть ли то, что им кажется? — Ты, — кричит, — всем составом гляди!

[¶41] "Look with all your might," he cried, "with all your heart, with all your soul! Did I tell you to believe? I told you to learn and know."

> Russian: Сердцем, духом! Разве я тебе говорю — верь? Я говорю — узнавай!

[¶42] We kissed and he went away. He walked lightly, like a youth of twenty, and as if some happiness awaited him. I became sad when I looked back at this bird flying away from me, Heaven knows where, to sing his song in new parts. My head was heavy; my thoughts raced like Little Russians at market in the early morning, sleepy, awkward, slow, and in no way able to make order. Everything became strangely confused. To my thoughts there was another's conclusion and to this other's conclusion my own beginning. It hurt me, yet it was funny, and I seemed all changed within.

> Russian: Поцеловались мы, и пошёл он. Легко идёт, точно двадцать лет ему и впереди ждут одни радости. Скучно мне стало глядеть вслед этой птице, улетающей от меня неизвестно куда, чтобы снова петь там свою песнь. В голове у меня — неладно, возятся там мысли, как хохлы ранним утром на ярмарке: сонно, неуклюже, медленно — и никак не могут разложиться в порядке. Всё странно спуталось: у моей мысли чужой конец, у чужой — моё начало. И досадно мне и смешно — весь я точно измят внутри.

[¶43] When I went away from Verkhatour, I asked where the road led to, and they answered to the Isetsky factory. That was where the old man had wanted me to go, but I took a side road; I did not wish to go there. I wanted to go to the villages and look around me.

> Russian: Ещё как вышел я из Верхотурья и спросил, куда дорога, мне ответили: — На Исетский завод. Туда и посылал меня старик, а потому я сейчас же свернул в сторону. Не хочу туда. Хожу по деревням, посматриваю.

[¶44] The people were gloomy and haughty and seemed to wish to speak with no one. They looked about cautiously, as if they were afraid some one would rob them.

> Russian: Угрюм и дерзок народ, не хочется ни с кем говорить. Смотрят все подозрительно, видимо, опасаются, не украл бы чего.

[¶45] "Here are the God-creators," I said to myself, looking at some pock-marked peasants. "I will ask them where this road leads to."

> Russian: «Богостроители, — думаю я, поглядывая на корявых мужичков. — Спрошу: куда дорога?»

[¶46] "To the Isetsky factory."

> Russian: — На Исетский завод.

[¶47] "What is it? Do all roads lead to that factory?" I asked myself, and wandered through villages and woods, crawling like a beetle through the grass, and seeing the factory from a distance. It smoked, but it did not lure me. I felt as if I had lost half of myself and I did not understand what I wanted. I was unhappy. A gray, idle pain filled my soul and evil laughter and a great desire to insult everybody and myself arose in me. Suddenly, without noticing it myself, I made up my mind: "I'll enter the factory, damn it!"

> Russian: «Что тут — все дороги на этот завод?» — думаю и кружусь по деревням, по лесам, ползаю, словно жук в траве, вижу издали эти заводы. Дымят они, но не манят меня. Кажется, что потерял я половину себя, и не могу понять чего хочу? Плохо мне. Серая, ленивая досада колеблется в душе, искрами вспыхивает злой смешок, и хочется мне обижать всех людей и себя самого. И вдруг незаметно для себя решил: пойду на завод, чёрт с ним!

## 21. Chapter XXI

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/21/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/21/#p-N

[¶0] I came into a filthy hell. In a hollow between mountains which were covered with stumps of felled trees, buildings arose on the earth, from the roofs of which tongues of flame shot forth. Tall chimney-stacks rose toward the sky, from which smoke and steam poured out, staining the earth with soot. There was a deafening noise of hammers, and a roar and a wild squeaking and creaking of saws shot through the smoke-laden air. Everywhere there was iron, wood, coal, smoke, steam, stench; and in this pit, filled with every kind of miscellaneous thing, men worked black as coal.

> Russian: Вот пришёл я в некий грязный ад: в лощине, между гор, покрытых изрубленным лесом, припали на земле корпуса; над крышами у них пламя кверху рвётся, высунулись в небо длинные трубы, отовсюду сочится пар и дым, земля сажей испачкана, молот гулко ухает; грохот, визг и дикий скрип сотрясают дымный воздух. Всюду железо, дрова, кирпич, дым, пар, вонь, и в этой ямине, полной всякой тяжкой всячины, мелькают люди, чёрные, как головни.

[¶1] "Thank you, old man," I said to myself, "you have sent me to a nice place."

> Russian: «Спасибо, старичок! — думаю. — Направил ты меня хорошо!»

[¶2] It was the first time I had seen a factory near-to. I was deafened by the extraordinary noise, and I breathed with difficulty. I went through the streets seeking for the locksmith, Peter Jagikh. Everyone I asked snarled back at me as if they had all quarreled with each other in the morning and had not yet succeeded in calming themselves. "God-creators!" I cried out to myself.

> Russian: Первый раз близко вижу завод, глохну с непривычки, и дышать тяжело. Хожу по улицам, ищу слесаря Петра Ягих. Кого ни спрошу — огрызаются, точно утром все передрались между собой и ещё не успели успокоиться. Восклицаю про себя: «Богостроители!»

[¶3] I came upon a man who looked like a bear; dirty from head to foot. His oily clothes shone with dirt in the sun, and I asked him if he knew the locksmith, Peter Jagikh.

> Russian: Идёт встречу мужчина, подобный медведю, чумазый весь с ног до головы; блестит на солнце жирной грязью своей одежды; спрашиваю я, не знает ли он слесаря Петра Ягих.

[¶4] "Who?"

> Russian: — Чего?

[¶5] "Peter Jagikh."

> Russian: — Пётр Ягих.

[¶6] "Why?"

> Russian: — На что?

[¶7] "I want to see him."

> Russian: — Нужно.

[¶8] "Well, I am he."

> Russian: — Это я!

[¶9] "How do you do?"

> Russian: — Здравствуйте!

[¶10] "Well, how do you do? What do you want?"

> Russian: — Ну, здравствуй! А ещё что?

[¶11] "I have a note to you."

> Russian: — Записка вам.

[¶12] The man was taller than I, with a large beard, broad shoulders, and heavily set. His face was sooty and his small, gray eyes could hardly be seen from under his thick eyebrows. His cap was set far back on his head and his hair was cut short. He looked like a peasant, yet not entirely so. Evidently he read with great difficulty. His face was all wrinkled and his mustache trembled. Suddenly his face cleared, his white teeth shone, he opened his good, childish eyes and the skin in his checks smoothed out.

> Russian: Мужчина ростом выше меня, широкобородый, плечистый, тяжёлый, лицо — в саже, маленькие, серые глазки едва видны из-под густых бровей, шапка на затылке, волосы гладко острижены. Похож и не похож на мужика. Читает, видимо, с трудом, лицо у него всё сморщилось, усы дрожат. И вдруг — растаяло лицо, блеснули белые зубы, открылись добрые детские глаза, кожа на щеках лоснится.

[¶13] "Ah," he cried, "he is alive, God's bird! That's good. Go, my dear, to the end of this street and turn to the left toward the wood. At the foot of the mountain there is a house with green shutters. Ask for the teacher. He is called Mikhail. He is my nephew. Show him the note. I will come soon."

> Russian: — Ага, — кричит, — жив, божий петушок! Добро. Иди, малый, в конец улицы, свороти налево к лесу, под горой дом с зелёными ставнями, спроси учителя, зовут — Михаила, мой племяш. Покажи ему записку; я скоро приду, айда!

[¶14] He spoke like a soldier, giving his signal on a bugle. He made the speech, waved his hand and went away.

> Russian: Говорит, как солдат на трубе сигнал играет, сказал, махнул рукой и пошёл прочь.

[¶15] "He is kind and funny," I thought to myself. At the house an angular boy in a cotton shirt and an apron, met me. His sleeves were rolled up; his hands were white and thin. He read through the note and asked me:

> Russian: «На первый раз, — думаю я, — и это забавно!» Дома встретил меня угловатый парень в ситцевой рубахе и фартуке, рукава засучены, руки — белые и тонкие. Прочитав записку, спрашивает:

[¶16] "Is Father Juna well?"

> Russian: — Как здоров отец Иона?

[¶17] "Yes, thank God."

> Russian: — Слава богу.

[¶18] "Did he tell you when he will come to see us?"

> Russian: — Не обещал ли к нам зайти?

[¶19] "He didn't say. Is he called Juna?"

> Russian: — Не говорил. А разве его Ионой зовут?

[¶20] The young man looked at me suspiciously and began to read the note again.

> Russian: Парень подозрительно взглянул на меня, ещё раз прочитал записку.

[¶21] "How then?" he asked me.

> Russian: — А как же? — говорит.

[¶22] "He said his name was Jehudiel."

> Russian: — Он себя Иегудиилом назвал.

[¶23] The young fellow smiled. "That is a nickname which I gave him."

> Russian: Улыбается парень. — Это — прозвище, это я его так зову.

[¶24] "Oh, the devil," I thought.

> Russian: «Ишь ты», — думаю.

[¶25] His hair was straight and long like a deacons', his face pale. His eyes were a watery blue and he looked as if he did not spring from this dirty spot.

> Russian: Волосы у него прямые, длинные, как у дьякона, лицо бледное, глаза водянисто-голубые, и весь он какой-то нездешний, видно, не этого грязного куска земли.

[¶26] He walked up and down the room and measured me with his eyes as if I were a piece of cloth; and I did not like it.

> Russian: Ходит по комнате и меряет меня глазами, как сукно; мне это не нравится.

[¶27] "Have you known Juna a long time?" he asked me.

> Russian: — Вы, — говорит, — давно знаете Иону?

[¶28] "Four days."

> Russian: — Четверо суток.

[¶29] "Four days," he repeated. "That's good."

> Russian: — Четверо суток? — повторяет он. — Это — хорошо.

[¶30] "Why good?" I asked.

> Russian: — Почему хорошо? — спрашиваю.

[¶31] "Just so," he answered, shrugging his shoulders. "Why do you wear an apron?"

> Russian: — Так уж! — говорит, пожимая плечами. — А почему вы в фартуке?

[¶32] "I am binding books," he said. "Soon my uncle will return and we will have supper. Perhaps you would like to wash yourself after your trip?"

> Russian: — Книги, — говорит, — переплетал! — Скоро дядя придёт, будем ужинать; может быть, вы с дороги помоетесь? Хочется мне дерзить ему, — больно он солиден, не по летам это.

[¶33] I felt like teasing him. He was much too serious for his age.

[¶34] "Do people wash here?" I asked.

> Russian: — Разве, — мол, — здесь умываются? Поднял брови.

[¶35] He frowned. "How then?"

> Russian: — А как же?

[¶36] "I have not seen any washed ones yet," I answered.

> Russian: — Не видал я умытых-то! — говорю.

[¶37] He half closed his eyes, looked at me and answered calmly:

> Russian: Он прищурил глаза, поглядел на меня и спокойно таково говорит:

[¶38] "People do not idle here. They work; and there is no time to wash often."

> Russian: — Здесь люди не бездельничают, а работают; часто умываться времени нет.

[¶39] I saw that I had struck the wrong man. I wanted to answer, but he turned on his heel and went away. I felt foolish, sat down and looked about me.

> Russian: Вижу — налетел я с ковшом на брагу, хочу ему ответить, а он повернулся и ушёл. Сижу я в дураках, смотрю.

[¶40] The room was large and clean. In the corner there was a table set for supper, and on the walls there were shelves with books. The books were mostly secular, but there was also a Bible, the gospels and an old Slavic psalm-book.

> Russian: Комната — большая, чистая, в углу стол для ужина накрыт, на стенах — полки с книгами, книги — светские, но есть библия, евангелие и старый славянский псалтирь.

[¶41] I went out into the court and washed myself. The uncle entered, his cap still farther back on his head, and he swung his arms and held his head forward like a bull.

> Russian: Вышел на двор, моюсь. Дядя идёт, картуз ещё больше на затылке, руками махает и голову держит вперёд, как бык.

[¶42] "Well, I will wash myself," he said. "Pump some water for me."

> Russian: — Ну-ка, я помоюсь, — говорит, — плесни-ка мне воды!

[¶43] His voice was like that of a trumpet and both his hands together were as large as a big soup tureen. When he had washed some of the soot off his face, I saw that he had high cheek-bones and a skin like copper.

> Russian: Голосище — труба, пригоршни — с добрую чашку для щей. Смыл он несколько сажи — оказалось под нею скуластое медно-красное лицо.

[¶44] We sat down to supper. They ate, talked about their own affairs and did not ask me who I was or why I came. Still they offered me things hospitably and looked at me in a friendly way. There was something very solid about them, as if the earth was firm under their feet. I felt like shaking it for them--why were they better than I?

> Russian: Сели ужинать, едят, разговаривая о своих делах, не спрашивая, ни кто я такой, ни зачем пришёл. Но угощают меня заботливо, смотрят ласково. Много в них чего-то солидного, видно, что земля под ними твёрдо стоит. А мне хочется, чтобы вздрогнула, — чем они лучше меня?

[¶45] "Are you Old Believers?" I asked.

> Russian: — Вы — раскольники, что ли? — спрашиваю.

[¶46] "We?" the uncle replied. "No."

> Russian: — Мы? — говорит дядя. — Нет.

[¶47] "Then you are orthodox?"

> Russian: — Значит — православные?

[¶48] The nephew frowned and the uncle shrugged his shoulders and laughed.

> Russian: Племянник нахмурил брови, а дядя повёл плечами, усмехается.

[¶49] "Perhaps we have to show him our passports, Mikhail."

> Russian: — Может, надо нам, Михайла, паспорта наши показать ему?

[¶50] I understood that I had acted foolishly, but I did not want to stop.

> Russian: Понимаю я, что глупо себя держу, а перестать — не хочется.

[¶51] "I did not want to see your passports," I said. "I wanted to see your thoughts."

> Russian: — Я, — мол, — не паспорта ваши, а мысли видеть пришёл! Дядя — орёт:

[¶52] "Thoughts? Right away, Your Excellency. Thoughts, forward!" And he laughed like a stallion.

> Russian: — Мысли? Сейчас, ваше превосходительство! Мысли, — стройся! И хохочет, как три добрых жеребца.

[¶53] Mikhail, who was making the tea, said calmly:

> Russian: А Михайла, заваривая чай, спокойно рассуждает:

[¶54] "I know why you came. You are not the first one whom Juna has sent us. He knows people and never sends empty men."

> Russian: — Я так и понимаю ваш приход. Вы не первый к нам Ионой посланы; он людей знает и пустого человека не пришлёт.

[¶55] The uncle felt my forehead with his palm and laughed:

> Russian: А дядя толкнул меня в лоб ладонью и всё орёт:

[¶56] "Please look more gay. Don't show your trumps right away, or you may lose."

> Russian: — Гляди веселей! Да не ходи с козырей — проиграешься!

[¶57] They evidently considered themselves men rich in soul and that I was a beggar compared to them. They did not hurry to quench my hungry heart with their wisdom. I became angry and wanted to quarrel, but I could find no reason; and that angered me still more. I asked at random:

> Russian: Видимо, считают они себя людьми зажиточной души, а я для них подобен нищему, — и вот, не торопясь, готовятся напоить от мудрости своей жаждущую душу мою. Ссориться, спорить с ними хочу, а к чему привязаться — не умею, не вижу, и это ещё больше разжигает меня. Спрашиваю зря:

[¶58] "What do you mean by an empty man?"

> Russian: — Что такое — пустой человек?

[¶59] The uncle answered: "A man who can fill up with anything you wish."

> Russian: Дядя отвечает: — А которого всем, чем хочешь, набить можно!

[¶60] Suddenly Mikhail went up quietly to me and said, in a soft voice:

> Russian: Вдруг Михайла тихонько подвинулся ко мне и мягким голосом осведомляется:

[¶61] "You believe in God?"

> Russian: — Вы в бога веруете?

[¶62] "Yes."

> Russian: — Верую.

[¶63] But I became confused at my answer. It was not true. Did I really believe?

> Russian: Но сконфузился я после ответа своего: не то! Разве я — верую?

[¶64] Mikhail asked again:

> Russian: Михайла снова спрашивает:

[¶65] "And you respect people?"

> Russian: — А людей — уважаете?

[¶66] "No," I answered.

> Russian: — Нет, — отвечаю. — Разве, — говорит, — не кажется вам, что они созданы по образу и подобию бога?

[¶67] "Don't you see," he said, "that they are created in the image of God?"

[¶68] The uncle, the devil take him, smiled like a copper basin in the sun.

> Russian: Дядя, чёрт его возьми, ухмыляется, как медный таз на солнце.

[¶69] "With such people," I thought to myself, "one must argue sincerely and if I should fall asunder in little pieces, they will gather me up again."

> Russian: «Нет, — думаю, — с этими надо бороться искренностью; развалюсь перед ними весь на куски, пусть-ка складывают!»

[¶70] "When I look upon people," I said, "I doubt the power of God."

> Russian: И говорю: — Глядя на людей, усомнился я в силе господа…

[¶71] Again it was not right. I doubted God before I ever saw the people.

> Russian: Снова не то: усомнился я в боге раньше, чем увидал людей.

[¶72] Mikhail looked at me thoughtfully, with wise eyes, and the uncle walked heavily up and down the room, stroking his beard, and grunting low to himself.

> Russian: Михайла, округлив глаза, задумчиво смотрит мне в лицо, а дядя тяжело шагает по комнате, гладит бороду и тихонько мычит.

[¶73] It made me uneasy that I had to lower myself to lie before them. I saw my soul with remarkable clearness and my thoughts raced through me stupidly and alarmed like a frightened bee-hive. I began to drive them out of me, irritated. I wished to empty myself.

> Russian: Нехорошо мне пред ними, что принижаю себя ложью. В душе у меня бестолково и тревожно; как испуганный рой пчёл, кружатся мысли, и стал я раздражённо изгонять их — хочу опустошить себя.

[¶74] I spoke for a long time without connecting my words. I spoke at random on purpose. If they were such wise people, let them gather the sense themselves. I became tired and asked passionately: "How can you heal my sick soul?"

> Russian: Долго говорил, не заботясь о связности речи, и, пожалуй, нарочно путал её: коли они умники, то должны всё разобрать. Устал и задорно спрашиваю: — Чем же и как полечите вы больную душу?

[¶75] Mikhail answered low, without looking at me:

> Russian: Михайла, тихо и не глядя на меня, говорит:

[¶76] "I do not consider you sick."

> Russian: — Не считаю я вас больным…

[¶77] The uncle laughed again, and it pealed out as if a demon had come in through the roof.

> Russian: Дядя опять хохочет — гремит, словно чёрт с полатей свалился.

[¶78] "To be sick," Mikhail continued, "is when a man is not conscious of himself, but knows only his pain and lives in it. But you, it is plain, have not lost yourself. You are seeking happiness in life, and only a healthy man does that."

> Russian: — Болезнь, — продолжает Михайла, — это когда человек не чувствует себя, а знает только свою боль да ею и живёт! Но вы, как видно, себя не потеряли: вот вы ищете радостей жизни, — это доступно только здоровому.

[¶79] "But why is there such pain in my soul then?" "Because you like it," he answered.

> Russian: — А отчего же у меня душа так ноет? — Оттого, — говорит, — что вам это приятно!

[¶80] I gnashed my teeth. His calm was unbearable to me.

> Russian: Я даже зубами скрипнул — невыносимо для меня его спокойствие.

[¶81] "Do you know for sure," I asked, "that I like it?"

> Russian: — Наверно, — мол, — знаете, что приятно?

[¶82] He looked me straight in the eyes and drove his nails slowly into my breast.

> Russian: Смотрит он прямо в глаза и, не торопясь, заколачивает гвозди в грудь мою.

[¶83] "As an honest man, you ought to recognize," he said, "that your pain is necessary to your soul. It places you above others and you esteem it as something which separates you from others. Is it not so?"

> Russian: — Как искренний человек, вы, — говорит, — должны сознаться, что эта боль вашей души необходима вам — она вас ставит выше людей; вы и бережёте её как некоторое отличие ваше от других; не так ли?

[¶84] His Lenten face was dry and drawn, his eyes darkened, he stroked his cheek with his hand, while he cleaned me hard, as one cleans copper with sand.

> Russian: Постное лицо его высохло, вытянулось, глаза потемнели, гладит он щёку свою рукой и чистит меня, как медь песком.

[¶85] "You are evidently afraid to mingle with people for you unconsciously think to yourself, 'Though they are ulcers, they are my own, and no one has ulcers but I.'"

> Russian: — Видимо, боитесь вы смешать себя с людьми и потому — может быть, безотчётно — думаете: хоть болячки, да мои! И таких болячек — ни у кого нет, кроме меня!

[¶86] I wanted to contradict him, but found no words. He was younger than I, and weaker, and I did not believe that of the two I was the more stupid.

> Russian: Хочу возражать ему — не нахожу слов. Моложе он меня, — не верится мне, что я глупей его.

[¶87] The uncle laughed like a priest in a steam-bath.

> Russian: Дядя гогочет, как поп в бане на полке.

[¶88] "But this does not separate you from people. You are mistaken," Mikhail went on. "Every one thinks the same. That is why life is weak and monstrous. Each one tries to go away from life and dig his own hole in the ground and look out upon the earth from it alone. From a hole, life seems low and futile, and it suits the isolated man to see life so. I say it about those people who for some reason or other cannot sit on the backs of their neighbors to drive them where they could eat tastier food."

> Russian: — Но это вас от людей не отличает, вы ошибаетесь, — говорит Михаила. Все так думают. Оттого и бессильна, оттого и уродлива жизнь. Каждый старается отойти от жизни вбок, выкопать в земле свою норку и из неё одиноко рассматривать мир; из норы жизнь кажется низкой, ничтожной; видеть её такою — выгодно уединённому! Это я говорю про тех людей, которые почему-нибудь не в силах сесть верхом на ближнего и подъехать на спине его туда, где вкуснее кормят.

[¶89] His speech angered and offended me.

> Russian: Злят меня его речи и обидны они.

[¶90] "This vile life," he said, "unworthy of human reason, began on that day when the first individual tore himself away from the miraculous strength of the people, from the masses, from his mother, and frightened by his isolation and his weakness, pitied himself and grew to be a futile and evil master of petty desires, a mass which called himself 'I.' It is this same 415 which is the worst enemy of man. In its business of defending itself and asserting itself on this earth, it has uselessly killed the strength of the soul, and its capacity of creating spiritual welfare."

> Russian: — Началась, — говорит, — эта дрянная и недостойная разума человеческого жизнь с того дня, как первая человеческая личность оторвалась от чудотворной силы народа, от массы, матери своей, и сжалась со страха перед одиночеством и бессилием своим в ничтожный и злой комок мелких желаний, комок, который наречён был — «я». Вот это самое «я» и есть злейший враг человека! На дело самозащиты своей и утверждения своего среди земли оно бесполезно убило все силы духа, все великие способности к созданию духовных благ.

[¶91] It seemed to me that his speech was familiar to me and that the words were those which I had waited for.

> Russian: Кажется мне, слышу я речь уже знакомую, слова, которых давно и тайно ждал.

[¶92] "Poor in soul, the eye is powerless to create. It is deaf, blind and dumb in life, and its goal is only self-defense, peace and comfort. It creates the new and purely human only under compulsion, after innumerable urgings from without and with great difficulty. It not only does not value its brother 'I,' but hates him and persecutes him. It is hostile because, remembering that it was born from the whole from which it was broken off, the 'I' tries to unite the broken pieces and to create anew a great unit."

> Russian: — Нищее духом, оно бессильно в творчестве. Глухо оно к жизни, слепо и немотно, цель его — самозащита, покой и уют. Всё новое, истинно человеческое, создаётся им по необходимости, после множества толчков извне, с величайшим трудом, и не только не ценится другими «я», но и ненавистно им и гонимо. Враждебно потому, что, памятуя свое родство с целым, отколотое от него «я» стремится объединить разбитое и разрозненное снова в целое и величественное.

[¶93] I listened, surprised. All this was clear to me; not only clear, but even near and true. It seemed to me that I had long ago thought the same, only without words. And now I had found words, and the thoughts arranged themselves before me like steps on a ladder, which led ever upward.

> Russian: Слушаю и удивляюсь: всё это понятно мне и не только понятно, но кажется близким, верным. Как будто я и сам давно уже думал так, но — без слов, а теперь нашлись слова и стройно ложатся предо мною, как ступени лестницы вдаль и вверх.

[¶94] I remembered Juna's speeches and they lived before my eyes, clear and beautiful. But at the same time I was restless and uncomfortable, as if I were standing on a block of ice in a river in the spring.

> Russian: Вспоминаю Ионины речи, оживают они для меня ярко и красочно. Но в то же время беспокойно и неловко мне, как будто стою на рыхлой льдине реки весной.

[¶95] The uncle had quietly left us alone. There was no fire in the room, the night was moonlit, and in my soul, too, there was a moonlight mist.

> Russian: Дядя незаметно ушёл, мы вдвоём сидим, огня в комнате нет, ночь лунная, в душе у меня тоже лунная мгла.

[¶96] At midnight Mikhail stopped speaking and we went to sleep in a shed in the courtyard, where we lay in the hay. He soon fell asleep, but I went out to the gate, and sat down on some logs and gazed about me.

> Russian: О полночь кончил Михайла свои речи, повёл меня спать на двор, в сарай; легли мы там на сене, и скоро он заснул, а я вышел за ворота, сел на какие-то брёвна, смотрю…

[¶97] The moon and two large stars strode carefully across the heavens. Over the mountains against the blue sky the jagged wall of the wood could be plainly seen. On the mountains was the hewn forest, and on the earth black pits. Below, the factory greedily showed its red teeth. It hummed and smoked and tongues of fire rose over the roofs and shot upward, but could not tear themselves away and were drowned in the smoke. The air smelled burnt. It was difficult to breathe.

> Russian: Две звезды большие сторожами в небесах идут. Над горой в синем небе чётко видно зубчатую стену леса, а на горе весь лес изрублен, изрезан, земля изранена чёрными ямами. Внизу — завод жадно оскалил красные зубы: гудит, дымит, по-над крышами его мечется огонь, рвётся кверху, не может оторваться, растекается дымом. Пахнет гарью, душно мне.

[¶98] I thought of the bitter loneliness of man. Mikhail had spoken well. He believed his own words and I saw truth in them. But why did they leave me cold? My soul did not harmonize with the soul of this man. It stood apart, as in a wilderness.

> Russian: Размышляю о горестном одиночестве человека. Интересно говорит Михаила, мыслям своим верует, вижу я их правду, но — почему холодно мне? Не сливается моя душа с душою этого человека, стоит она одиноко, как среди пустыни…

[¶99] Soon I noticed that I was thinking the thoughts of Juna and Mikhail and that their thoughts lived powerfully within me, though still on the surface, for at bottom I was still hostile and suspicious of them.

> Russian: И вдруг вижу, что я думаю словами Ионы и Михайлы, и что их мысли уже властно живут во мне, — хотя и сверх всего, хотя и шевелится в глубине враждебное им и наблюдающее.

[¶100] "Where am I?" I asked. "And what am I?"

> Russian: Где же — я, и что — моё?

[¶101] I spun around in my perplexity like a top, and always faster, so that the cloud storm roared in my ears.

> Russian: Кружусь в недоумениях моих, как волчок, и всё быстрее, так, что в ушах у меня шум, тихий вихрь.

[¶102] The whistle blew in the factory. At first it was thin and plaintive, then it became louder and masterful.

> Russian: На заводе свисток заныл — сначала тонко и жалобно, потом разревелся густо и повелительно.

[¶103] The morning looked out sleepily from the mountain and the night hurried below, taking the thin veil off the trees quietly, folding it up and hiding it in the hollows and the pits. The robbed earth stood out clear to the eye. Everything was eaten out and plundered, as if some bold giant had played in this hollow, tearing out strips of wood and giving severe wounds to the earth.

> Russian: С гор — утро сонно смотрит; ночь, спускаясь вниз, тихо снимает с деревьев тонкое покрывало своё, свёртывает его, прячет в лощинах и ямах. Обнажается ограбленная земля — выщипано всё вокруг и обглодано, точно по лощине некий великан-озорник прыгал, вырывая полосы леса, нанося земле глубокие раны.

[¶104] The factory was sunk in this basin, dirty, oily, covered with smoke and puffing. Dark people dragged themselves to it from all sides and it swallowed them up, one by one. "Creators of God," I thought to myself. "What have they created?"

> Russian: В котловине развалился завод этот грязный, жирный, окутан дымом — и сопит. Тянутся к нему со всех сторон тёмные люди, он их глотает одного за другим. «Богостроители! — думаю. — Настроили!»

[¶105] The uncle came out into the court disheveled, stretching himself, yawning, cracking his joints, and smiling at me.

> Russian: Дядя вышел за ворота, растрёпанный, чешется, зевает, скулы у него хрустят, улыбается мне.

[¶106] "Ah," he cried, "you are up!" Then he asked me kindly, "Or perhaps you did not go to bed at all? Well, it does not matter. You will sleep during the day. Come, let us drink tea."

> Russian: — Ага, — кричит, — ты встал? Но тотчас же ласково спрашивает: — Али не ложился? Ну, ничего, днём поспишь! Айда-ка, выпьем чаю!

[¶107] At tea he said to me: "There were nights when I, too, did not sleep, brother. There was a time when I could have beaten every one I met. Even before I was a soldier my soul was troubled, but in the service they made me deaf. An officer gave me a blow on the ear. My right ear is deaf. There was one feldscher who helped me, thanks to--"

> Russian: За чаем он говорит: — И я, браток, ночей не спал, было время, и всех по рожам бить хотел! Я ещё до солдатчины был духом смущён, а там оглушили меня — ударил ротный по уху — не слышу на правое-то. Мне фершал один помог, дай ему…

[¶108] It was evident he wanted to say God, but he stopped, stroked his beard and smiled. He seemed to me childish and there was something childish in his eyes. They were so simple and credulous.

> Russian: Хотел, видимо, помянуть имя божие, но остановился, подёргал себя за бороду, ухмыляется. Показалось мне в этом нечто ребячье, да и глаза его по-детски светят — просто, доверчиво.

[¶109] "He was a very good man. He looked at me. 'What is the matter?' he asked. 'Is this human life?' I answered. 'True,' he said, 'everything ought to be changed. Peter Vasilief, let me teach you political economy.' And he began. At first I did not understand anything. But suddenly I understood the daily and eternal baseness in which we lived. Then I nearly went out of my head with joy. 'Oh, you villains!' I cried. That is the way science always suddenly unfolds itself. At first you only hear new words and then there comes a moment when everything unites and comes out into the light and that moment is the true birth of man. Marvelous!"

> Russian: — Очень хороший человек! Углядел он меня — что такое? Я говорю: «Разве же это человеческая жизнь?» — «Верно, отвечает, — всё надо переделать! Давай-ка, говорит, Пётр Васильев, я тебя буду политической экономии учить!» И — начал. Сначала я не понимал ничего, а потом — сразу уразумел всё это безобразие ежедневное и вечное. Так почти с ума сошёл от радости, — ах вы, сволочь, кричу! Это ведь сразу открывается, наука-то: сначала слышишь одни только новые слова, потом придёт минута такая — всё вдруг сложится и обратится в свет! И эта минута — настоящее рождение человека — удивительна!

[¶110] His face became happy and his eyes smiled softly. He nodded his shorn head and said:

> Russian: Лицо у него стало радостным, глаза мягко улыбаются, кивает стриженой головой и говорит:

[¶111] "That is going to happen to you, too."

> Russian: — Это тебя ждёт!

[¶112] It was pleasant to look at him. The child was strong in him and I envied him.

> Russian: Приятно смотреть на него — увеличивается в нём детское. И немножко завидно.

[¶113] "Thirty-two years of my life I spent like a horse. It was disgraceful. Well, I will make up for it as best I can. Only my mind is not very quick. The mind is like the hands. It needs exercise. My hands are cleverer than my head."

> Russian: — Две трети жизни прожил я, как лошадь, — обидно! Ну, ничего, нагоню сколько можно! Только не прыток я умом. Ум, как рука, тоже требует упражнения. А у меня руки умнее головы.

[¶114] I looked at him and thought, how is it that these people are not afraid to speak about everything?

> Russian: Смотрю я на него и думаю: «Почему эти люди не боятся говорить обо всём?»

[¶115] "But for that matter," he continued, "Mishka has brains enough for two. He has read very much. You wait till he forgets himself. The factory priest called him 'an arch heretic.' Too bad his head is not clear about God. That comes from his mother. My sister was a very distinguished woman in religious matters. From Orthodox she went over to the Old Believers, but the Old Believers did not admit her."

> Russian: — Зато, — продолжает он, — у Мишки на двоих разума! Начётчик! Ты погоди — он себя развернёт! Его заводский поп ересиархом назвал. Жаль, с богом у него путаница в голове! Это — от матери. Сестра моя знаменитая была женщина по божественной части, из православия в раскол ушла, а из раскола её — вышибли.

[¶116] As he spoke he got ready to go to work. He walked from one corner of the room to the other. Everything about him shook. The chairs fell and the floor bent under him as he walked. He was funny, yet pleasant to look upon.

> Russian: Говоря, собирается он на работу, суётся из угла в угол, и всё вокруг его трещит, стулья падают, пол ходуном ходит. Смешно мне и мило видеть его таким.

[¶117] "What kind of people are they?" I thought. Then I said aloud: "Can I remain with you three days?"

> Russian: «Что это за люди?» — думаю. — Мне дня три можно у вас прожить?

[¶118] "Go ahead," he said; "three months if you wish. You are a strange fellow. You are not in our way, thank God."

> Russian: — Валяй, — говорит, — хоть три месяца! Чудак! Мы — не стесняемся, слава богу!

[¶119] Then he scratched his head and smiled apologetically.

> Russian: Почесал голову и, ухмыляясь, объявил:

[¶120] "The word God always comes to my mouth. It is from habit."

> Russian: — Нет-нет, а всё бога вспомянешь! Привычка!

[¶121] Again the factory whistle blew, and the uncle went away. I went to sleep in the shed. Mikhail lay there. He was frowning sternly, and his hands were on his breast, his face was flushed. He was beardless and without mustache, his cheekbones were high; in fact, he was all bones.

> Russian: Снова загудел завод, и дядя ушёл. А я направился в сарай. Лежит там Михайла, брови строго нахмурил, руки на груди, лицо румяное. Безбородый, безусый, скуластый, весь — одна кость крепкая.

[¶122] "What kind of people are they?"

> Russian: «Что это за люди?..»

[¶123] And with this thought I fell asleep.

> Russian: С этим я и уснул.

## 22. Chapter XXII

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/22/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/22/#p-N

[¶0] I awoke. There was noise, whistling, hubbub, as if at a meeting of all the devils. I looked out into the court. It was full of youngsters and Mikhail was among them, in a white shirt, looking like a sailboat among small canoes. He stood laughing with his head on one side, his mouth wide open and his eyes twinkling. He in no way resembled the serious Lenten young man of the night before.

> Russian: А проснулся — шум, свист, гам, как на соборе всех чертей. Смотрю в дверь — полон двор мальчишек, а Михайла в белой рубахе среди них, как парусная лодка между малых челноков. Стоит и хохочет. Голову закинул, рот раскрыт, глаза прищурены, и совсем не похож на вчерашнего, постного человека.

[¶1] The children were dressed in blue, red and pink. They shone in the sun as they jumped and shouted. Something drew me toward them and I crawled out from the shed. One youngster noticed me and cried out:

> Russian: Ребята в синем, красном, в розовом — горят на солнце, прыгают, орут. Потянуло меня к ним, вылез из сарая, один увидал меня и кричит:

[¶2] "Look, fellows, here is a mo-onk!" Like fire that had been set to a heap of dry shavings, so the children jumped, wheeled about, looked at me and began to dance up and down.

> Russian: — Гляди, братцы, мона-ах! И словно стружки сухие поджёг — вспыхнули дети, завертелись, галдят, сверкают…

[¶3] "Wha-at a red one!"

> Russian: — Ка-кой рыжай!

[¶4] "And such a hairy one, too!"

> Russian: — Волосищи-то!

[¶5] "He'll bite you!"

> Russian: — Он те даст тютю!

[¶6] "Oh, don't tease him; he's strong."

> Russian: — Эх, язви его, здоров же!

[¶7] "He's not a monk. He's a bell-tower."

> Russian: — Не монах, а колокольня!

[¶8] "Mikhail Ivanich, who is he?"

> Russian: — Михаил Иваныч — это кто?

[¶9] The teacher became somewhat embarrassed, and they, the little devils, laughed. I did not know why I struck them as funny, but I caught the spirit from them, smiled and cried to them:

> Russian: Учитель несколько сконфузился, а они хохочут, черти. Уж не знаю, чем я был смешон им, но и меня заразили — смеюсь и кричу:

[¶10] "Stop it, you mice!"

> Russian: — Брысь, мыши!

[¶11] The sun was shining, a gay noise filled the air and everything about us fluttered and floated with it, blinding me with its light and wrapping me in its warmth.

> Russian: А тут солнце, цветной шум в воздухе — и точно всё вокруг, вздрагивая радостно и буйно, мчится куда-то пёстрым вихрем и несёт меня с собой, ослепляя светом, кутая теплом.

[¶12] Mikhail greeted me and shook my hand.

> Russian: Михаила здоровается, руку жмёт.

[¶13] "We are going to the wood," he said. "Do you want to come along?"

> Russian: — Мы, — говорит, — в лес идём, не хотите ли с нами?

[¶14] It was a pleasant sight. There was one fat youngster who snatched my cap, put it on his head and flew about the courtyard like a butterfly.

> Russian: Очень хорошо всё: какой-то пузатый чертёнок поддел мою скуфейку, напялил на голову себе и мотыльком летает по двору.

[¶15] I went to the wood with this band of madcaps, and the day remains engraven on my memory.

> Russian: Пошёл я с этой ватагой безумных в лес; день тот был для меня весьма памятен.

[¶16] The children poured out into the street and fled to the mountain lightly, like feathers in the wind. I walked alongside of their shepherd, and it seemed to me that I had never seen such charming children before.

> Russian: Высыпались ребята на улицу и легко, как перья по ветру, несутся в гору, а я иду рядом с их пастырем, и кажется мне, что впервые вижу таких приятных детей.

[¶17] Mikhail and I walked behind them. He gave them orders, crying out to them; but the children refused to listen to him. They jostled, fought and bombarded one another with pine cones, and quarreled. When they were tired they surrounded us, crawled about our feet like beetles, pulled at their teacher's hands, asked him now about the grass, now about the flowers, and he answered each one in a friendly way, as if to an equal. He rose above them like a white sail.

> Russian: Мы с Михайлой идём сзади их, он командует, покрикивает, детишки не слушают его — толкаются, борются, лукают друг в друга сосновыми шишками, спорят. А когда устали, окружили нас, вертятся под ногами, как жуки, дёргают за руки учителя своего, спрашивают что-то о травах и цветах. Всем он говорит дружески, как равный им, и возвышается над ними, словно белый парус.

[¶18] The children were all alert, but some of them were more serious and thoughtful than their age warranted. Silent, they kept near their teacher.

> Russian: Все детишки бойкие, но иные из них — не по возрасту солидны и задумчивы, держатся около учителя и молчат.

[¶19] Later the children again spread themselves out and Mikhail said to me, low:

> Russian: Потом дети снова несколько рассеялись, и Михаила тихо сказал мне:

[¶20] "Are they created only for toil and drunkenness? Each one is a receptacle of a living soul. Each one could hasten the development of the thought which would free us from the bondage of confusion, yet they must travel along the same dark and narrow channel through which the days of their fathers flowed turbidly. They are ordered to work and forbidden to think. Many of them, perhaps all, pledge allegiance to dead strength and serve it. Here lies the source of earth's misery. There is no freedom for the growth of the human soul."

> Russian: — Разве они созданы только для работы и пьянства? Каждый из них вместилище духа живого, и могли бы они ускорить рост мысли, освобождающей нас из плена недоумений наших. А войдут они в то же тёмное и тесное русло, в котором мутно протекают дни жизни их отцов. Прикажут им работать и запретят думать. Многие из них — а может быть, и все — подчинятся мёртвой силе и послужат ей. Вот источник горя земли: нет свободы росту духа человеческого!

[¶21] He talked while several young boys walked alongside of him and listened to his words. Their attentiveness was amusing. What could these young sprouts of life understand by his words? I remembered my own teacher. He beat the children on the head with a ruler and would come to school drunk.

> Russian: Он говорит, а рядом идут несколько мальчишек и слушают его; забавно это внимание! Что могут понять юные ростки жизни в его речах? Вспоминаю я своего учителя, — бил он детей линейкой по головам и часто бывал выпивши.

[¶22] "Life is filled with fear," Mikhail said, "and mutual hatred eats out the soul of man. A hideous life. But only give the children time to develop freely; do not transform them into beasts of burden, and free and alert, they will light up life both from within and without with the exquisite young fire of their proud souls and the great beauty of their eternal activity."

> Russian: — Жизнь наполнена страхом, — говорит Михайла, — силы духа человеческого поедает взаимная ненависть. Безобразна жизнь! Но — дайте детям время расти свободно, не превращайте их в рабочий скот, и свободные, бодрые — они осветят всю жизнь внутри и вне вас прекрасным огнём юной дерзости духа своего, великой красотой непрерывного деяния!

[¶23] Their blond heads, their blue eyes, their red cheeks were around us like live flowers among the dark green pines. The laughter and clear voices of these gay birds rang out--these harbingers of new life. And all this vital beauty would be trampled down by greed! What sense was there in that? A delicate child is born rejoicing. He grows into a beautiful child, and then, as a grown-up man, he swears vulgarly and groans bitterly, beats his wife and drowns his sorrow in vodka. And as an answer to my thought, Mikhail said:

> Russian: Вокруг везде — жёлтые головки, голубые глаза, румяные лица, как живые цветы в тёмной зелени хвои. Смех и звонкие голоса весёлых птиц, вестников новой жизни. И вся эта живая красота будет потоптана жадностью. Какой тут смысл? Рождается милый ребёнок; радуясь, растёт прекрасное дитя, и вот — пакостно ругается и горько стонет человек, бьёт жену свою, гасит тоску водкой. И, как бы отвечая думам моим, говорит Михайла:

[¶24] "They go on destroying the people--the one and true temple of the living God. And the destroyers themselves sinking in the chaos of the ruins, see their wicked work and cry out, 'Horrible!' They rush hither and thither and whine, 'Where is God?' while they themselves have killed Him."

> Russian: — Разрушают народ, едино истинный храм бога живого, и сами разрушители гибнут в хаосе обломков, видят подлую работу свою и говорят: страшно! Мечутся и воют: где бог? А сами умертвили его.

[¶25] I remembered Juna's words about the breaking up of the Russian people, and my thoughts followed Mikhail's words lightly and pleasantly. But I could not understand why he spoke low and without anger, as if this whole oppressive life was a thing of the past for him.

> Russian: Я вспоминаю речи Ионы о дроблении русского народа, и думы мои легко и славно тонут в словах Михайлы. Но не понимаю я, почему он говорит тихо, без гнева, как будто вся эта тяжкая жизнь — уже прошлое для него?

[¶26] The earth breathed warm and friendly, with the intoxicating perfumes of the sap and the flowers. The birds pierced the air with their twitter, the children played about and conquered the stillness of the wood, and it became more and more clear to me that before this day I had not understood their strength, nor had I ever seen their beauty. It was good to see Mikhail among them, with his calm smile on his face. I said, smiling:

> Russian: Тепло и ласково дышит земля пьяными запахами смол и цветов. Звеня, порхают птицы. Вьются дети, победители тишины лесной, и мне всё более ясно, что до этого дня не понимал я их силы, не видел красоты. Хорош этот Михайла среди них, со спокойной улыбкой на лице! Говорю ему, улыбаясь:

[¶27] "I am going to leave you for a little. I have to think."

> Russian: — Уйду от вас в сторонку, надо мне подумать!

[¶28] He looked at me. His eyes beamed, his eyelashes fluttered, and my heart answered him, trembling. I had seen little of friendship, but I knew how to value it.

> Russian: Смотрит он на меня — глаза его лучатся, ресницы дрожат, и сердце моё ответно вздрагивает. Ласку я редко видел, ценить её умею и говорю ему:

[¶29] "You are a good man," I said to him.

> Russian: — Хороший вы человек! Сконфузился он, опустил глаза и этим очень смутил меня.

[¶30] He became embarrassed, lowered his eyes, and I also was confused. We stood opposite each other, silent; then separated. He called out after me:

> Russian: Постояли мы друг против друга молча, разошлись. Потом он кричит мне:

[¶31] "Don't go too far. You will lose your way."

> Russian: — Не заходите далеко, заплутаетесь!

[¶32] "Thank you."

> Russian: — Спасибо!

[¶33] I turned into the wood, chose a place and sat down. From the distance came the voices of the children. The thick, green wood resounded with their laughter and it sighed. The squirrels squeaked over my head, the finches sang.

> Russian: Свернул я в лес, выбрал место, сел. Удаляются голоса детей, тонет смех в густой зелени леса, вздыхает лес. Белки скрипят надо мной, щур поёт.

[¶34] I wanted to explain all to my soul; all which I knew and which I had heard these days, but everything melted within me into a rainbow, and it enfolded me and carried me on as it floated quietly along, filling my soul. It grew infinitely large, and I lost myself in it, forgetting myself in a light cloud of speechless thought.

> Russian: Хочу обнять душой всё, что знаю и слышал за последние дни, а оно слилось в радугу, обнимает меня и влечёт в своё тихое волнение, наполняет душу; безгранично растёт она, и забыл я, потерял себя в лёгком облаке безгласных дум.

[¶35] At night I reached home and said to Mikhail that I would like to live with them some time, until I learned their faith. For this reason I wished Uncle Peter to find some work for me in the factory.

> Russian: К ночи пришёл домой и сказал Михайле, что мне надо пожить с ними до поры, пока я не узнаю их веру, и чтобы дядя Пётр поискал мне работы на заводе.

[¶36] "Don't hurry so," he said. "You ought to rest and read some books."

> Russian: — Вы бы, — говорит, — не торопились; отдохните, и надо вам книги почитать!

[¶37] "Give me your books," I said, for I trusted them.

> Russian: У меня к нему доверие.

[¶38] "Take them."

> Russian: — Давайте ваши книги!

[¶39] "I have never read worldly books," I said. "Give me what you think I need; for instance, a Russian history."

> Russian: — Берите. — Я, — мол, — светских не читывал, дайте сами, что нужнее для меня, например — историю русскую?

[¶40] "It is necessary to know everything," he answered, and looked at the books affectionately, as at the children.

> Russian: — Человеку — всё нужно знать! — говорит он и смотрит на книги так же ласково, как на детей.

[¶41] Then I buried myself in study, reading all day long. It was difficult for me, and painful. The books did not argue with me. They simply did not wish to know me. One book especially tortured me. It spoke about the development of the world and of human life. It was written against the Bible. Everything was stated simply, clearly and positively. I could find no loophole in this simplicity, and it seemed to me that a whole row of strange powers were around me and that I w as among them like a mouse in a trap. I read it twice, read it in silence, wishing to find some flaw in it through which I could escape to liberty. But I found none. I asked my teacher:

> Russian: И вот — углубился я в чтение; целыми днями читал. Трудно мне и досадно: книги со мной не спорят, они просто знать меня не хотят. Одна книга — замучила: говорилось в ней о развитии мира и человеческой жизни, против библии было написано. Всё очень просто, понятно и необходимо, но нет мне места в этой простоте, встаёт вокруг меня ряд разных сил, а я среди них — как мышь в западне. Читал я её раза два; читаю и молчу, желая сам найти в ней прореху, через которую мог бы я вылезти на свободу. Но не нахожу. Спрашиваю учителя моего:

[¶42] "How is it? Where is the man?"

> Russian: — Как же так? Где же — человек?

[¶43] "It seems to me, too," he said, "that this book is not true, but I cannot explain where it is wrong. Still, after all, as a guess at the plan of the world, it is very pretty." I liked it when he answered: "I do not know; I cannot say." And I stood very close to him, for evidently in this lay his honesty. When a teacher decides to be conscious of his ignorance, it must be that he has some knowledge.

> Russian: — Мне, — говорит он, — тоже кажется, что это неверно, а в чём ошибка объяснить не могу! Однако, как догадка о плане мира, это очень красиво! Нравилось мне, когда он отвечал «не знаю», «не могу сказать», и сильно приближало это меня к нему — видна была тут его честность. Коли учитель разрешает себе сознаваться в незнании — стало быть, он знает нечто!

[¶44] He knew much that was unknown to me and which he related to me with marvelous simplicity. Once he told me how the sun and the stars and the earth were created, and he talked as if he himself saw this fiery work, done by an unknown and wise hand. I did not understand his God, but that did not trouble me. The principal force of this world he called some kind of matter, but I placed instead of matter God, and all went smoothly.

> Russian: Много он знал неизвестного мне и обо всём рассказывал удивительно просто. Говорит, бывало, о том, как создались солнце, звёзды и земля — и точно сам он видел огненную работу неведомой и мудрой руки! Бога не понимал я у него; но это меня не беспокоило: главной силой мира он называл некое вещество, а я мысленно ставил на место вещества бога — и всё шло хорошо.

[¶45] "God is not yet created," he said, smiling.

> Russian: — Бог ещё не создан! — говорил он, улыбаясь.

[¶46] The question of God was a standing source of argument between Mikhail and his uncle. As soon as Mikhail said God, Uncle Peter would get angry.

> Russian: Вопрос о боге был постоянною причиной споров Михайлы с дядей своим. Как только Михайла скажет «бог» — дядя Пётр сердится.

[¶47] "He has begun it again. Don't you believe him, Matvei. He has inherited that from his mother."

> Russian: — Начал! Ты в это не верь, Матвей! Это он от матери заразился!

[¶48] "Wait, Uncle. The question of God for Matvei is the principal question."

> Russian: — Погоди, дядя! Бог для Матвея — коренной вопрос!

[¶49] "Don't you believe it, Mishka. Send him to the devil, Matvei. There are no Gods. It is a dark wood--religion, churches and all such things are a dark wood, where robber bandits live. It is a hoax."

> Russian: — Не ври, Мишка! Ты пошли его к чёрту, Матвей! Никаких богов! Это тёмный лес: религия, церковь и всё подобное; тёмный лес, и в нём разбойники наши! Обман!

[¶50] But Mikhail insisted obstinately. "The God about whom I speak existed when men unanimously created Him from the stuff of their brains, to illumine the darkness of their existence. But when the people were divided into slaves and masters, into little bits and pieces; when they lost their thought and their will-power, God was lost, God was destroyed."

> Russian: Михаила упорно твердит: — Бог, о котором я говорю, был, когда люди единодушно творили его из вещества своей мысли, дабы осветить тьму бытия; но когда народ разбился на рабов и владык, на части и куски, когда он разорвал свою мысль и волю, бог погиб, бог — разрушился!

[¶51] "Do you hear, Matvei?" Peter would cry out happily. "He is dead! Long live his memory!"

> Russian: — Слышишь, Матвей? — кричит дядя Пётр радостно. — Вечная память!

[¶52] His nephew looked straight into his face, and lowering his voice, continued:

> Russian: А племянник смотрит прямо в лицо ему и, понижая голос, продолжает:

[¶53] "The main crime which the masters of life have committed is the destruction of the creative power of the people. The time will come when the will of the people will again converge to one point, and then, again, the unconquerable and miraculous power will arise and the resurrection of God will take place. It is He whom you seek, Matvei."

> Russian: — Главное преступление владык жизни в том, что они разрушили творческую силу народа. Будет время — вся воля народа вновь сольётся в одной точке; тогда в ней должна возникнуть необоримая и чудесная сила, и воскреснет бог! Он-то и есть тот, которого вы, Матвей, ищете!

[¶54] Uncle Peter waved his hands like a wood-cutter.

> Russian: Дядя Пётр махает руками, как дровосек.

[¶55] "Don't believe him, Matvei. He is wrong."

> Russian: — Не верь ему, Матвей, врёт он!

[¶56] And turning to his nephew, he stormed at him:

> Russian: И, обращаясь к племяннику, громит его:

[¶57] "You have caught church thoughts, Mishka, like stolen cucumbers from a strange garden, and you confuse people with them. When you say that the working people are called to renew life, then renew it, but don't gather up that which the priests have brought up from their holes and dropped!"

> Russian: — Ты, Мишка, нахватался церковных мыслей, как огурцов с чужого огорода наворовал, и смущаешь людей! Коли говоришь, что рабочий народ вызван жизнь обновлять, — обновляй, а не подбирай то, что попами до дыр заношено да и брошено!

[¶58] It interested me to listen to these people, and their mutual respect and equality surprised me. They argued with heat, but they did not offend each other with evil language and abuse. At times the blood would mount to Uncle Peter's head, and he would tremble; but Mikhail only lowered his voice and seemed to bend his large opponent to the earth. Two men stood opposite me, and both of them denied God out of the fulness of their sincere faith!

> Russian: Интересно мне слушать этих людей, и удивляют они меня равенством уважения своего друг ко другу; спорят горячо, но не обижают себя ни злобой, ни руганью. Дядя Пётр, бывало, кровью весь нальётся и дрожит, а Михаила понижает голос свой и точно к земле гнёт большого мужика. Состязаются предо мной два человека, и оба они, отрицая бога, полны искренней веры.

[¶59] "But what is my faith?" I asked myself, and found no answer.

> Russian: «А какова моя вера?» — спрашиваю я себя — и не умею ответить. Во время жизни с Михайлой думы мои о месте господа среди людей завяли, лишились силы, выпало из них былое упрямство, вытесненное множеством других дум.

[¶60] During my stay with Mikhail the thought about the place of God among people sank and lost its strength and dropped its former boldness and was supplanted by a quantity of other thoughts, and instead of the question, "Where is God?" stood other questions: "Who am I, and why? Wherefore do I seek God?"

> Russian: И на место вопроса: где бог? — встал другой: кто я и зачем? Для того, чтобы бога искать?

[¶61] I understood that it was senseless.

> Russian: Понимаю, что это бессмысленно.

[¶62] In the evenings workingmen came to Mikhail and interesting conversations took place. The teacher spoke to them about life and explained to them the laws which were bad. He knew them remarkably well and explained them clearly. The workingmen were mostly young men, dried up by the heat of the factory. Their skins were eaten by soot, their faces were dark, their eyes sorrowful. They listened with serious eagerness, silent and frowning, and at first they seemed to me morose and servile. But later I understood their life better and saw that they could sing and dance and joke with the young girls.

> Russian: По вечерам к Михайле рабочие приходили, и тогда заводился интересный разговор: учитель говорил им о жизни, обнажая её злые законы, — удивительно хорошо знал он их и показывал ясно. Рабочие — народ молодой, огнём высушенный, в кожу им копоть въелась, лица у всех тёмные, глаза озабоченные. Все до серьёзного жадны, слушают молча, хмуро; сначала они казались мне невесёлыми и робкими, но потом увидал я, что в жизни эти люди и попеть, и поплясать, и с девицами пошутить горазды.

[¶63] The conversations of Mikhail and his uncle were always on the same subjects--the power of money, the abasement of the workingmen, the greed of the masters and the absolute necessity of destroying divisions of men into classes.

> Russian: Разговоры Михайлы и дяди его всегда касались одних предметов: власть денег, унижение рабочих, жадность хозяев, необходимость уничтожить разделение людей на сословия.

[¶64] But I was no workingman and no master. I was not in search of money, and they laid too much stress on capital, and thereby lowered themselves. At first I argued with Mikhail, pointing out that man's first duty was to find his spiritual birthplace and that then he would see his own place on earth, and he would find his freedom.

> Russian: Но я не рабочий, не хозяин, денег не имею и не ищу — мне эти разговоры душу не задевали. Казалось мне, что слишком большую силу придают люди капиталам и этим унижают себя. Начал я вступать в споры с Михайлой, — доказываю, что сначала человек должен найти духовную родину, тогда он и увидит место своё на земле, тогда найдёт свободу.

[¶65] I spoke briefly, but with heat. The workingmen listened to my speech good-naturedly and attentively, like honest judges, and some of the elder ones even agreed with me. But when I finished Mikhail began with his quiet smile and annihilated my words.

> Russian: Говорил я помногу и горячо, рабочие слушали речь мою добродушно и внимательно, как честные судьи, а которые постарше, те даже соглашались со мной. Но кончу я, — заговорит Михаила со своей спокойной улыбкой — и сотрёт мои слова.

[¶66] "You are right, Matvei, when you say that man lives in mystery and does not know whether God, that is, his spirit, is his enemy or his friend. But you are not right when you say that we, who are arbitrarily bound in the chains of the terrible misery of our daily toil, can free ourselves from the yoke of greed without destroying the actual prison which surrounds us. First of all we must learn the strength of our next-door enemy and learn his cunning. For this we must find each other and discover in each other the one thing which unites each with all. And this one thing is our unconquerable, I can say miraculous, strength. Slaves never had a God. They raised human laws which were forced on them without, to Godhood, nor can there ever be a God for slaves, for He is created from the flames of the sweet consciousness of the spiritual relationship of each toward all. Temples are not created from gravel and debris, but from strong whole stones. Isolation is the breaking away from the parental whole. It is a sign of the weakness and the blindness of the soul, for in the whole is immortality and in isolation inevitable slavery and darkness and inconsolable yearning and death."

> Russian: — Прав ты, когда говоришь, что в тайнах живёт человек и не знает, друг или враг ему бог, дух его, но — неправ, утверждая, что, невольники, окованные тяжкими цепями повседневного труда, можем мы освободиться из плена жадности, не разрушив вещественной тюрьмы… Прежде всего должны мы узнать силу ближайшего врага, изучить его хитрости. Для этого необходимо нам найти друг друга, открыть в каждом единое со всеми, и это единое — наша неодолимая, скажу — чудотворная сила! У рабов никогда не было бога, они обоготворяли человеческий закон, извне внушённый им, и вовеки не будет бога у рабов, ибо он возникает в пламени сладкого сознания духовного родства каждого со всеми! Не из дресвы и обломков строятся храмы, но из крепких, цельных камней. Одиночество — суть отломленность твоя от родного целого, знак бессилия духа и слепота его; в целом ты найдёшь бессмертие, в одиночестве же — неизбежное рабство и тьма, безутешная тоска и смерть.

[¶67] When we spoke this way it seemed to me that his eyes saw a great light in the distance. He drew me into his circle and every one forgot about me, but looked at him with happiness. At first this offended me. I thought that they misunderstood my thoughts and that no one was willing to accept any one's thoughts but Mikhail's. Unnoticed I would go away from them, sit down in a corner and quietly hold council with my pride.

> Russian: И когда он так говорит, то мне кажется, что глаза его видят вдали великий свет, вовлекает он меня в свой круг, и все забывают обо мне, а на него смотрят радостно. На первых порах это обижало меня; думал я, что плохо принимают мои мысли и никто не хочет углубиться в них так охотно, как в мысли Михайлы. Бывало, уйду незаметно от них, сяду где-нибудь в угол и тихонько беседую с гордостью своей.

[¶68] I made friends with the pupils. On holidays they surrounded Uncle Peter and me like ravens around sheaves of corn. He would make some toy for them while I was bombarded with questions about Kiev, Moscow and everything I had seen. Often one of them would ask me a question which would make my eyes bulge out in astonishment. There was a young boy there called Fedia Sachkof, a quiet, serious child. Once when I was going with him through the wood, speaking to him about Christ, he suddenly said in a firm tone:

> Russian: Подружился я со школьниками; по праздникам окружали они меня и дядю Петра, как воробьи снопы хлеба, он им что-нибудь мастерит, а меня дети расспрашивают о Киеве, Москве, обо всём, что видел. Но часто, бывало, вдруг кто-нибудь из них такое спросит, что я только глазами хлопаю, удивлённый. Был там Федя Сачков — тихий и серьёзный ребёнок. Однажды иду я с ним лесом, говорю ему о Христе, и вдруг он высказывает, солидно таково:

[¶69] "Christ did not think of remaining a small boy all his life--for instance, a boy of my age. If He had done so, He could have lived and still have accused the rich and aided the poor, and He would not have been crucified. He would have been a small boy, and they would have been sorry for Him. But the way He did it, it is as if He had never been here."

> Russian: — Не догадался Христос на всю жизнь маленьким остаться, в моих, примерно, летах! Остался бы так да и жил, обличал бы богатых, помогал бедным — и не распяли бы его, потому — маленький! Пожалели бы! А так, как он сделал, — будто и не было его…

[¶70] Fedia was about eleven. His little face was white and transparent, and his eyes were critical.

> Russian: Лет одиннадцать Феде, личико у него было бледное и прозрачное, а глаза недоверчивые.

[¶71] There was another boy, Mark Lobof, a pupil of the last class. He was a thin, quick-tempered, sharp fellow, very impudent and a bully. He would whistle low, and pinch, beat and push the children. Once I saw him persecuting a small, quiet boy until the latter burst into tears.

> Russian: Другой — Марк Лобов, старшего класса ученик, худой, вихрастый и острый парнишка, был великий озорник и всеобщий гонитель: насвистывает тихонько и щиплет, колотит, толкает ребят, словно молодой подпасок овец. Как-то, вижу я, донимает он одного смирного мальчика, и уже скоро заплачет мальчик.

[¶72] "Mark," I said to him, "suppose he fought you back."

> Russian: — Марк, — говорю я, — а если он тебе сдачи даст?

[¶73] Mark looked at me, laughed and answered:

> Russian: Взглянул на меня этот Марк и, усмехаясь, отвечает:

[¶74] "He won't fight. He is gentle and good."

> Russian: — Не даст! Он смирный, добрый он…

[¶75] "Then why do you hurt him?"

> Russian: — Так зачем же ты его обижаешь?

[¶76] "Just so," he answered.

> Russian: — Да так, — говорит.

[¶77] He whistled and then added: "Because he is gentle."

> Russian: И, посвистев, прибавил:

[¶78] "Well, suppose he is?" I asked.

> Russian: — Смирный он! — Ну, так что? — спрашиваю.

[¶79] "What are the gentle ones made for?"

> Russian: — А для чего же смирные-то живут?

[¶80] He said that in a remarkably quiet tone, and it was evident that at twelve years old he was already sure that the gentle people were created for insults.

> Russian: Сказал он это удивительно спокойно — видимо, человек уже в двенадцать лет уверен был, что смирные люди даны для обид.

[¶81] Each child was wise in his own way, and the more I was with them the more I thought about their fate. What did they do to deserve the wretched, offensive life which awaited them?

> Russian: Каждый из детей по-своему мудрец, всё больше они занимают меня, всё чаще я думаю о их судьбе. Чем заслужили дети тяжёлую обидную жизнь, которая их ждёт?

[¶82] I reminded myself of Christa and my son, and remembering them, angry thoughts arose in my soul. Do you not forbid the women free birth of children because you fear that they might give birth to some one dangerous and inimical to you? Do you not violate woman's will because her free son is terrible to you, since he is not tied to you by any bonds? You have time and the right to bind your children whom you have brought up and equipped for the affairs of life; but you fear that nobody's child whom you have denied your supervision may grow up into your implacable enemy.

> Russian: Вспоминаю Христю и сына моего, вспоминаю — и возникает в душе злая мысль: «Не потому ли запрещаете вы женщине свободно родить детей, что боитесь, как бы не родился некто опасный и враждебный вам? Не потому ли насилуется вами воля женщины, что страшен вам свободный сын её, не связанный с вами никакими узами? Воспитывая и обучая делу жизни своих детей, вы имеете время и право ослеплять их, но боитесь, что ничей ребёнок, растущий в стороне от надзора вашего, — вырастет непримиримым вам врагом!»

[¶83] There was such a nobody's child in the factory. His name was Stepa. He was black as a beetle, pockmarked, and without eyebrows. His eyes were little and sharp, and he was quick at everything, and very gay.

> Russian: Был на заводе и такой ничей человек — звали его Стёпа, — чёрный, как жук, рябой, без бровей, с прищуренными глазами, ловкий на все руки, весёлый паренёк.

[¶84] Our acquaintance began with his coming up to me one holiday and saying:

> Russian: Знакомство наше началось с того, что однажды в праздник подошёл он ко мне и спрашивает:

[¶85] "Monk, I heard you are illegitimate. Well, so am I." And he walked alongside of me.

> Russian: — Монах! Ты, слышь, незаконный? Ну вот, и я тоже! И пошёл со мной рядом.

[¶86] He was thirteen, had already finished school and was working in the factory. He walked along, blinked his eyes, and asked:

> Russian: Было ему лет пятнадцать, уже школу кончил и на заводе работал. Идёт, прищурив глаза, и расспрашивает:

[¶87] "Is the earth large?"

> Russian: — Велика земля-то?

[¶88] I explained to him as best I could. "Why do you want to know?" I asked.

> Russian: Объяснил, как умел. — А тебе, — мол, — на что?

[¶89] "I need to know. Why should I stick in one place? I am not a tree. As soon as I learn the locksmithing trade, I am going far into Russia, to Moscow, and farther still. I am going everywhere."

> Russian: — Надо! Чего я на одном месте буду торчать? Не дерево. Вот как научусь слесарить — пойду в Россию, в Москву и — ещё куда там? — везде пойду!

[¶90] He spoke as if he were threatening some one. "I am coming!"

> Russian: Говорит он так, как будто грозится кому-то: «Я — приду!»

[¶91] I watched him closely after this meeting. He had a serious streak in him. He was always where Mikhail's comrades talked, and he listened and squinted his eyes as if taking aim where to send himself. He had a special way of playing tricks. He teased only those who stood near to the boss.

> Russian: Стал я после этой встречи наблюдать за ним; вижу — мальчика тянет к серьёзному: где Михайловы товарищи ведут свой разговор, там и он трётся, слушает и щурит глаза, как бы прицеливаясь, куда себя направить. И озорничает особенно: старается что-нибудь испортить тем людям, которые к начальству стоят ближе, — инструмент спрячет, сломает что-нибудь, песку подсыпает в станки. Однажды, во время обеда, говорит мне:

[¶92] Once at dinner, he said: "It is dull here, monk."

> Russian: — Скучно, монах, здесь!

[¶93] "Why?"

> Russian: — Почему?

[¶94] "I don't know, but they are a rotten lot. Work and trouble, nothing more. As soon as I learn my trade I am going to get out of here, quick."

> Russian: — Не знаю. Жидковато люди живут! Работа да забота! Скорее бы научиться мне — отчалил бы я отсюда прочь!

[¶95] Whenever he spoke of his future wanderings his eyes became large and he glanced boldly and had the look of a conqueror, who staked his all on his own strength.

> Russian: И когда он говорил о будущем походе своём, то глаза его, открываясь, смело глядели вперёд, а вид он имел завоевателя, который ни во что, кроме своей силы, не верит.

[¶96] I liked this creature, and I felt something mature in his speech. "He won't get lost," I thought to myself as I looked at him.

> Russian: Нравилось мне это существо, и в речах его чувствовал я зрелость. «Этот — не пропадёт!» — думаю, бывало, поглядывая на него.

[¶97] My soul ached for my own son. How was he and what was going to happen to him on this earth?

> Russian: И душа заноет о сынишке моём: каков он, чем будет на земле?

## 23. Chapter XXIII

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/23/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/23/#p-N

[¶0] There was a quiet growth of new feelings within me. I felt that each man sent out to me a sharp, thin ray which touched me unseen and imperceptibly reached my heart. And I accepted these hidden rays ever more willingly.

> Russian: Стал я замечать в себе тихий трепет новых чувств, как будто от каждого человека исходит ко мне острый и тонкий луч, невидимо касается меня, неощутимо трогает сердце, и всё более чутко принимаю я эти тайные лучи.

[¶1] At times the workingmen assembled in Mikhail's rooms, and then I felt that a burning cloud formed from their thoughts, which surrounded me and carried me strangely upward with itself.

> Russian: Иногда соберутся у Михайлы рабочие и как бы надышат горячее облако мысли, окутает оно меня и странно приподнимет.

[¶2] Suddenly every one began to understand me more and more. I stood in their circle, and they were my body and I was their soul and their will, and my speech was their voice. And at times it was I that was a part of the body, and I heard the cry of my own soul from other mouths, and it sounded good when I heard it. But when time passed and there was silence I again remained alone and for myself.

> Russian: Вдруг все начнут с полуслова понимать меня, стою в кругу людей, и они как бы тело моё, а я их душа и воля, на этот час. И речь моя — их голос. Бывало, что сам живёшь как часть чьего-то тела, слышишь крик души своей из других уст, и пока слышишь его хорошо тебе, а минет время, замолкнет он, и — снова ты один, для себя.

[¶3] I remembered my former communion with God in my prayers. Then I had been glad when I could wipe myself out from my memory and cease to exist. In my relationship with people I did not lose myself; instead I grew larger, taller, and the strength of my soul increased many-fold. In this, too, lay self-forgetfulness, but it did not destroy me. It quenched my bitter thoughts and the anguish of isolation.

> Russian: Вспоминаю былое единение с богом в молитвах моих: хорошо было, когда я исчезал из памяти своей, переставал быть! Но в слиянии с людьми не уходил и от себя, но как бы вырастал, возвышался над собою, и увеличивалась сила духа моего во много раз. И тут было самозабвение, но оно не уничтожало меня, а лишь гасило горькие мысли мои и тревогу за моё одиночество.

[¶4] I realized this mistily and vaguely. I felt that a new seed was growing in my soul, but I could not understand it. I only knew that it pulled me determinedly toward people.

> Russian: Догадка эта пришла ко мне бесплотной и неясной: чувствую, что растёт в душе новое зерно, но понять его не могу; только замечаю, что влечёт меня к людям всё более настойчиво.

[¶5] In those days I worked in the factory for forty kopecks a day, carrying on my shoulders heavy trays of iron, slag and brick. I hated this hellish place, with its dirt and its noise and its hubbub, and its heat which tortured the body.

> Russian: В те дни работал я на заводе за сорок копеек подённо, таскал на плечах и возил тачкой разные тяжести — чугун, шлак, кирпич — и ненавидел это адово место со всей его грязью, рёвом, гомоном и мучительной телу жарой.

[¶6] The factory had fastened itself onto the earth and pressed itself into her and sucked her insatiably night and day. It was out of breath from greed and groaned and spit out of its red-hot jaws fiery blood drawn from the earth. It cooled off, grew black, then again began to melt iron and to boil and thunder, flattening out the red iron and squirting up sparks and trembling in its whole frame, as it pulled out long strips like nerves, from the body of the earth.

> Russian: Вцепился завод в землю, придавил её и, ненасытно алчный, сосёт дни и ночи, задыхаясь от жадности, воет, выплёвывая из раскалённых пастей огненную кровь земли. Остынет она, почернеет, — он снова плавит, гудит, гремит, расплющивая красное железо, брызжет искрами и, весь вздрагивая, тянет длинные живые полосы, словно жилы из тела земного.

[¶7] The wild labor seemed to me something terrible, something bordering on the insane. This groaning monster, devastating the lap of the earth, was digging an abyss under itself, and knowing that some day it would fall into it, screeched eagerly, with a thousand voices: "Hurry! Hurry! Hurry!"

> Russian: Вижу в этой дикой работе нечто страшное, доведённое до безумия. Воющее чудовище, опустошая недра земли, копает пропасть под собой и, зная, что когда-то провалится в неё, озлобленно визжит тысячью голосов: — Скорей, скорей, скорей!

[¶8] In fire and noise, under a rain of burning sparks, blackened men worked. It was no place for them. About them everything threatened to burn them by fiery death or to crush them by heavy iron; everything deafened and blinded. The unbearable heat dried up the blood, but they did their work quietly, walking about with a masterly confidence, like devils in hell, fearing nothing and knowing nothing.

> Russian: В огне и громе, в дожде огненных искр работают почерневшие люди, кажется, что нет им места здесь, ибо всё вокруг грозит испепелить пламенной смертью, задавить тяжким железом; всё оглушает и слепит, сушит кровь нестерпимая жара, а они спокойно делают своё дело, возятся хозяйски уверенно, как черти в аду, ничего не боясь, всё зная.

[¶9] They lifted small levers with strong hands, and all around and above them hands and jaws of enormous machines moved quietly and terribly, crumbling the iron. It was hard to know whose mind and whose will reigned here. At times it was man who controlled and governed this factory according to his wishes. But other times it seemed that all the people and the whole factory were subject to the devil and that he laughed aloud, triumphantly and horribly as he saw the mad and difficult rush created by greed.

> Russian: Ворочают крепкими руками малые рычаги, и всюду — вокруг людей, над головами у них — покорно и страшно двигаются челюсти и лапы огромных машин, пережёвывая железо… Трудно понять, чей ум, чья воля главенствуют здесь! Иной раз кажется, что человек взнуздал завод и правит им, как желает, а иногда видишь, что и люди и весь завод повинуются дьяволу, а он торжественно и пакостно хохочет, видя бессмыслицу тяжкой возни, руководимой жадностью.

[¶10] The workers said to one another: "It is time to go to work." Were the men masters of their work, or did it drive and crush them? I did not know. Work seemed difficult and masterful, but the human mind was sharp and quick. Sometimes there would ring out amid this devilish noise of whirring machines a victorious and care-free song. I would smile in my heart, remembering the story of Ivan the Fool, who rode on a whale up to heaven to catch the wonder-bird, Phoenix.

> Russian: Говорят рабочие друг другу: — Пора на работу вставать, эй! Но люди на ней стоят или она их гнетёт и давит — не понимаю! Тяжела работа и властна, но остёр и ловок человеческий разум! Порою в этом адском шуме и возне машин вдруг победительно и беззаботно вспыхнет весёлая песня, — улыбаюсь я в душе, вспоминая Иванушку-дурачка на ките по дороге в небеса за чудесной жар-птицей.

[¶11] The people in the factory, though they were not friendly to me, were all bold and proud. They were abusive, foul-mouthed and often drunk; yet they were free and fearless people. They were different from the pilgrims and the tillers of the soil, who offended me with their servile, confused souls, their hopeless complainings and their petty cheatings in their affairs with God and themselves. These people were bold in thought, and although they were hurt by the slavery of their labor, and grew angry with one another and even fought, yet if the bosses ever acted unfairly, thereby rousing their sense of justice, they would stand together against them as one man.

> Russian: Народ на заводе — по недугу мне: всё этакие резкие люди, смелые, и хотя матерщинники, похабники и часто пьяницы, но свободный, бесстрашный народ. Не похож он на странников и холопов земли, которые обижали меня своей робостью, растерянной душой, безнадёжной печалью, мелкой жуликоватостью в делах с богом и промеж себя. Эти люди в мыслях дерзкие, и хотя озлоблены каторжным трудом ссорятся, даже дерутся друг с другом, — но ежели начальство нарушает справедливость, все они встают против его, почти как один.

[¶12] And those workingmen who followed Mikhail were always among the first, spoke louder than the rest and seemed to fear nothing. Formerly, when I did not think about the people, I did not notice men; but now as I looked upon them I wished to detect differences, so that each one might stand out separately before me. I succeeded in this and yet not entirely. Their speech was different and each one had his own face, but their faith-was the same and their plans were one. Without haste, friendly and sincerely, they were building something new. Each one of them, among his fellows, was like a pleasant light; like a meadow in a thick wood for the wanderer who had lost his way. Each one drew to himself the workingmen who were wider awake than the rest, and all these followers of Mikhail were held together by one plan, and they created a spiritual circle in the factory, a fire of brightly burning thoughts.

> Russian: А те парни, которые к Михайле ходят, всегда впереди, говорят громче всех и совершенно ничего не боятся. Раньше, когда я о народе не думал, то и людей не замечал, а теперь смотрю на них и всё хочу разнообразие открыть, чтобы каждый предо мной отдельно стоял. И добиваюсь этого и — нет: речи разные, и у каждого своё лицо, но вера у всех одна и намерение едино, — не торопясь, но дружно и усердно строят они нечто. Каждый из них среди людей — светел и приятен, как поляна в густом лесу для заплутавшегося; каждый тянет к себе рабочих, которые посмышлёнее, и все Михайловы ребята в одном плане держатся, образуя на заводе некий духовный круг и костёр светло горящих мыслей.

[¶13] At first the workingmen were not friendly to me. They shouted and made fun of me.

> Russian: Сначала — неласково приняли меня, покрикивают, посмеиваются:

[¶14] "Oh, you red-haired fly! You cloister-bug! You foul one! Parasite!"

> Russian: — Эй ты, рыжая муха! Священный клоп! Дармоед! Захребетник!

[¶15] At times they struck me, but this I could not stand, and in such cases I did not spare my fists. Though people admire strength, still one cannot gain esteem and attention through his fists, and I would have had to bear many beatings were it not that at one of my quarrels a friend of Mikhail's, one Gavriel Kostin, interfered. He was a young metal pourer, very handsome and respected by the whole factory. Six men had come up to me and their looks boded ill for my back. But he stood next to me and said:

> Russian: Иной раз и толкнёт кто-нибудь, но этого я терпеть не мог и в таких случаях кулака не жалел. Но хотя людям сила и нравится, а кулаком ни уважения, ни внимания к себе не выколотишь, и быть бы мне сильно битому, если б в одну из моих ссор не вмешался Михайлов дружок Гаврила Костин, молодой литейщик, весьма красивый парень и очень заметный на заводе. Лезло на меня человек шесть и не добром они грозили бокам моим, но он встал рядом со мной и говорит:

[¶16] "Why do you provoke a man, comrades? Is he not as much a worker as the rest of us? You do wrong, and against yourselves. Our strength lies in close friendship."

> Russian: — Зачем же, товарищи, дразнить человека? Разве он не такой же рабочий, как и все мы? Несправедливо действуете, товарищи, и против себя! Наша сила — в тесной дружбе…

[¶17] He said these few words, but he said them so well and so simply, as if he were talking to children. The friends of Mikhail always made use of every incident to spread their ideas.

> Russian: Сказал он немного, но как-то особенно хорошо и просто, точно детям говорил: все дружки Михайлы каждым случаем пользовались, чтобы посеять его мысли.

[¶18] Kostin embarrassed my opponents and the words touched my heart also. I began to talk.

> Russian: Смутил Костин противников моих, да и меня за сердце задел, — начал я тоже речь говорить:

[¶19] "I did not become a monk," I said, "to have much to eat, but because my soul was starved. I have lived and I have seen that everywhere labor is endless and hunger common; that everywhere there is swindle and fraud, bitterness and tears, brutality and every kind of darkness of the soul. By whom was this arranged? Where is our righteous and wise God? Does He see the infinite and eternal martyrdom of the people?"

> Russian: — Я, — мол, — не потому в монахи пошёл, что сытно есть хотел, а потому, что душа голодна! Жил и вижу: везде работа вечная и голод ежедневный, жульничество и разбой, горе и слёзы, зверство и всякая тьма души. Кем же всё это установлено, где наш справедливый и мудрый бог, видит ли он изначальную, бесконечную муку людей своих?

[¶20] A crowd collected about me and listened earnestly to my words. I finished and there was silence.

> Russian: Собралось довольно много народа, слушают серьёзно; кончил я — молчат.

[¶21] Finally, the head model-maker, Kriokof, said to Kostin:

> Russian: Потом старый модельщик Крюков говорит Костину:

[¶22] "That monk there sees things deeper than you and your comrades. He has taken hold of the root of the matter."

> Russian: — Монах-то, пожалуй, глубже видит, чем ты с товарищами! Он — с корня берёт; видал?

[¶23] It pleased me to hear these words. Kriokof slapped me on my shoulder and said:

> Russian: Мне приятно слышать такие слова, а Крюков хлопнул меня по плечу и сказал:

[¶24] "You have spoken well, brother, but all the same cut your hair by a yard. Such a mane catches the dirt and looks funny."

> Russian: — Ты, брат, говори, — это хорошо! А волосищи-то всё-таки срежь хоть на аршин: грязно с этакой копной, да и людям смешно.

[¶25] And some one called out:

> Russian: Кто-то, весёлый, кричит:

[¶26] "And is in the way in a fight."

> Russian: — И в драке неловко, гляди!

[¶27] They were joking. Evidently their wrath had passed. Where there is laughter, there is man; the animal is gone.

> Russian: Шутят — значит, злоба погасла. Где смех, там человек; скотина не смеётся.

[¶28] Kostin took me aside. "Be careful with such words, Matvei," he said. "You can get into prison for them."

> Russian: Костин в сторону отвёл меня. — Ты, — говорит, — Матвей, с такими словами осторожно, за них в острог сажают, случается!

[¶29] I was astonished. "What!"

> Russian: Удивился я. — Чего? — В острог… Знаешь?

[¶30] "In prison," he laughed.

> Russian: — Смеётся.

[¶31] "Why?"

> Russian: — За что?

[¶32] "For criticizing."

> Russian: — Да вот — за осуждение!

[¶33] "Are you joking?"

> Russian: — Шутишь?

[¶34] "Ask Mikhail," he said. "I have to go to work now."

> Russian: — Спроси, — говорит, — Михайлу, а мне надо на работу вставать.

[¶35] He went away.

> Russian: Ушёл.

## 24. Chapter XXIV

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/24/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/24/#p-N

[¶0] I was very much astonished at his words. I could hardly believe them, but in the evening Mikhail confirmed them. All evening he told me about the cruel persecutions. It seemed that for such speeches as I had made thousands of people suffered death, were sent to Siberia and to the mines; yet, though the slaughter of Herod was in no way diminishing, the faithful were ever increasing in numbers.

> Russian: Остался я очень удивлён его словами, не верится мне, но вечером Михайла всё подтвердил. Целый вечер рассказывал он мне о жестоких гонениях людей; оказалось, что за такие речи, как я говорил, и смертью казнили, и тысячи народа костьми легли в Сибири, в каторге, но Иродово избиение не прекращается, и верующие тайно растут.

[¶1] Something grew and became clear in my soul, and the speeches of Mikhail and his comrades took on another meaning, for, first of all, if a man was ready to give up his freedom and even his life for his faith, it meant that he was a sincere believer, and he resembled the early martyrs who followed the laws of Christ.

> Russian: Тогда в душе моей всё возвысилось и осветилось иначе, все речи Михайловы и товарищей его приняли иной смысл. Прежде всего — если человек за веру свою готов потерять свободу и жизнь, значит — он верует искренно и подобен первомученикам за Христов закон.

[¶2] Mikhail's words grew connected and blossomed out and came close to my soul. I do not mean to say that I understood his words at once and fathomed their depths, but for the first time that evening I felt their close relationship to my heart, and the whole earth seemed to me a Bethlehem saturated with the blood of children. I grew to understand the keen desire of the Virgin Mother when, looking upon hell, she asked of the Archangel Mikhail: "Oh, Archangel, let me suffer in this fire. Let me take part in this great agony." Only that here I did not see sinners, but righteous ones, wishing to destroy the hell upon earth, for the sake of which they were serenely prepared to undergo all suffering.

> Russian: Все слова Михайловы соприкоснулись друг другу, расцвели и приобщились душе моей в тот час. Не хочу сказать, что сразу принял я их и тогда же понял до глубины, но впервые тем вечером почувствовал я их родственную близость моей душе, и показалась мне тогда вся земля Вифлеемом, детской кровью насыщенной. Понятно стало горячее желание богородицы, коя, видя ад, просила Михаила архангела: — Архангеле! Допусти меня помучиться в огне! Пусть и я разделю великие муки эти! Только здесь не грешных, а праведников видел я: желают они разрушить ад на земле, чего ради и готовы спокойно приять все муки.

[¶3] "Perhaps there are no longer holy anchorites," I said to Mikhail, "because man is not going away from the world, but toward the world."

> Russian: — Может быть, — говорю я Михаиле, — потому и нет теперь святых отшельников, что не от мира, а в мир пошёл человек?

[¶4] "The true faith," he answered, "comes out in a true movement."

> Russian: — Истинная вера, — отвечает он, — необходимо является источником деяния!

[¶5] "Take me into this movement," I begged of him.

> Russian: — Приобщите, — прошу, — и меня к этому делу!

[¶6] Everything burned within me.

> Russian: Горит во мне всё.

[¶7] "No," he answered. "Wait a while and consider it. It is still too soon for you. If you, with your character, should fall into the enemy's noose at present, you would be entangled in it uselessly and for a long time. On the other hand, you ought to go away after what you have said. There is much that is still not clear to you, and you are not free enough for our work. Its great beauty has captivated and allured you, but though it is displayed before you in its whole strength you stand before it as if you were standing in a square room from which you can see the temple being built, in all its immensity and beauty. But it is being built quietly and evenly day by day, and if you are not familiar with the whole plan, the sublime temple will disappear and vanish from your vision, and the vision, which was not deep in your soul, will vanish and the labor of building will seem beyond your strength."

> Russian: — Нет, — отвечает. — Подождите и подумайте, рано вам! Если вы, с вашим характером, попадёте теперь же в петлю врага, то надолго и бесполезно затянете её. Напротив — после этой вашей речи надо вам уйти отсюда. Есть у вас много нерешённого, и для нашей работы — не свободны вы! Охватила, увлекает вас красота и величие её, но — перед вами развернулась она во всей силе — вы теперь как бы на площади стоите, и виден вам посреди её весь создаваемый храм во всей необъятности и красоте, но он строится тихой и тайной будничной работой, и если вы теперь же, плохо зная общий план, возьмётесь за неё — исчезнут для вас очертания храма, рассеется видение, не укреплённое в душе, и труд покажется вам ниже ваших сил.

[¶8] "Why do you quench my ardor?" I asked him with pain. "I have found a place for myself and was happy when I saw that I could be useful."

> Russian: — Зачем, — с тоской спрашиваю его, — вы меня гасите? Я себе место нашёл, я — рад видеть себя силой нужной…

[¶9] He answered me calmly and sadly:

> Russian: А он спокойно и печально говорит:

[¶10] "I do not consider that you are capable of living by a plan which is not clear to you, and I see that the consciousness of your relation to the spirit of the working class has not yet arisen in your soul. You have been sharpened by the friction of life, and you stand in advance of the thought of the people. You do not look upon yourself as one of them, but it seems to me that you consider yourself a hero, ready to give alms to the weak from the overflow of your strength; that you consider yourself something special, living for yourself, and that in yourself is the beginning and end, and that you are not a link in the exquisite and immense unending chain."

> Russian: — Не считаю вас способным жить по плану, не ясному вам; вижу, что ещё не возникло в духе вашем сознание связи его с духом рабочего народа. Вы для меня уже и теперь отточенная трением жизни, выдвинутая вперёд мысль народа, но сами вы не так смотрите на себя; вам ещё кажется, что вы — герой, готовый милостиво подать, от избытка сил, помощь бессильному. Вы нечто особенное, для самого себя существующее; вы для себя — начало и конец, а не продолжение прекрасного и великого бесконечного!

[¶11] I began to understand why he sent me back to earth and unconsciously felt that his words were right.

> Russian: Начинаю я понимать, зачем он пригибает меня к земле, чувствую неясную мне правду в словах его.

[¶12] "You should begin wandering again," he said, "to look upon the life of the people with new eyes. Do not take books along with you. Reading will give you nothing. You do not yet believe that it is not human intelligence which is found in books, but the infinite diversity of the striving of the soul of the people toward freedom. Books do not seek to master you, but give you the weapon for emancipation; you do not yet understand how to hold this weapon in your hand."

> Russian: — Вам снова, — говорит, — надо тронуться в путь, чтобы новыми глазами видеть жизнь народа. Книгу вы не принимаете, чтение мало вам даёт, вы всё ещё не верите, что в книгах не человеческий разум заключён, а бесконечно разнообразно выражается единое стремление духа народного к свободе; книга не ищет власти над вами, но даёт вам оружие к самоосвобождению, а вы — ещё не умеете взять в руки это оружие!

[¶13] He spoke truly. Books were strangers to me at this time. I was used to church writings, but I could not grasp worldly thought except with great difficulty. The spoken word gave me much more than the written. The thoughts which I gathered from books lay on the surface of my soul and were quickly effaced and melted away by my fire. They did not answer my principal question: What was the law which governed God, and why, if man was made in His image, did He degrade him against His will? And, moreover, whose was this will?

> Russian: Верно он говорит: чужда мне была книга в то время. Привыкший к церковному писанию, светскую мысль понимал я с великим трудом, — живое слово давало мне больше, чем печатное. Те же мысли, которые я понимал из книг, — ложились поверх души и быстро исчезали, таяли в огне её. Не отвечали они на главный мой вопрос: каким законам подчиняется бог, чего ради, создав по образу и подобию своему, унижает меня вопреки воле моей, коя есть его же воля?

[¶14] Side by side with this question, not antagonizing it, lived another. Was God brought down from heaven on this earth, or was He raised from earth up to heaven by the strength of the people? And here arose the burning thought that the creation of God was the eternal work of the whole people.

> Russian: И рядом с этим — не борясь — другой вопрос живёт: с неба ли на землю нисшёл господь или с земли на небеса вознесён силою людей? И тут же горит мысль о богостроительстве, как вечном деле всего народа.

[¶15] My heart was cut in two. I wanted to remain with these people, yet something pulled me to go away and prove my new thought and to search for this unknown something which robbed me of my liberty and confused my spirit.

> Russian: Разрывается душа моя надвое: хочу оставаться с этими людьми, тянет меня идти проверять новые мысли мои, искать неизвестного, который похитил свободу мою и смутил дух мой.

[¶16] Uncle Peter urged me also: "You ought to go away for some time, Matvei. There has been some dangerous talk about your speech."

> Russian: Дядя Пётр тоже уговаривает: — Надо тебе, Матвей, уйти на время, а то о речах твоих пошёл опасный разговор…

[¶17] And soon things decided themselves without my control. One night a messenger came on horseback from a neighboring factory with the announcement that gendarmes were making house searches in their place and that undoubtedly they would soon be here.

> Russian: И скоро всё решилось как бы помимо моей воли: откуда-то с другого завода прискакал ночью верховой и объявил, что у них на заводе жандармы обыски делают и что намерены они сюда явиться.

[¶18] "Ah, it is too soon," said Mikhail with anger.

> Russian: — Эх, рано! — говорит Михайла, огорчённый.

[¶19] There was a hurrying and scurrying to and fro and Uncle Peter cried to me:

> Russian: Началась некоторая суматоха, а дядя Пётр кричит мне:

[¶20] "Go, Matvei, go! You have nothing to do here. You did not make the soup and you needn't eat it."

> Russian: — Айда, Матвей, айда! Нечего тебе делать здесь, не ты кашу заварил, не присаживайся!

[¶21] Mikhail insisted, looking straight into my face.

> Russian: И Михайла настойчиво советует, глядя прямо в лицо мне:

[¶22] "You had better go away from here. Your presence will help very little and may do some harm."

> Russian: — Лучше вам уйти. Пользы от вашего присутствия мало, а вред может быть!

[¶23] I understood that they wanted to get rid of me, and it hurt me. But at this time I felt that I was afraid of the gendarmes. I did not see them, yet I feared them! I knew that it was not right to leave people in their need, but I succumbed to their will. They sent me away.

> Russian: Понимаю я, что хочется им спровадить меня, и это — обидно. Но в то же время чувствую я, что боюсь жандармов, ещё не вижу, а уже боюсь! Знаю, что нехорошо уходить от людей в час беды, и подчиняюсь их воле. Вытурили меня.

[¶24] I went up the mountain to the wood through underbrush, between tree stumps. I stumbled as if I was held by my heels. Behind me a young boy hurried along, Ivan Vikof, with a great pack on his back. He was sent to hide books in the wood.

> Russian: Иду в гору к лесу по зарослям между пней, спотыкаюсь, словно меня за пятки хватают, а сзади молчаливый паренёк Иван Быков спешит, с большой поноской на спине — послан прятать в лесу книги.

[¶25] We ran forward to the edge of the wood. He found a hiding place and buried his burden. He was calm, but not I.

> Russian: Добежали мы с ним до опушки, нашёл он свой тайник, укладывает в него ношу свою. Спокоен.

[¶26] "Will they come here?" I asked him.

> Russian: А мне жутко. Спрашиваю его:

[¶27] "Who knows?" he answered. "Perhaps they will come here. You must hurry."

> Russian: — А они сюда не придут? — Кто их знает! — говорит. — Может, и сюда придут. Надо — скорее!

[¶28] He was an awkward boy, and he looked as if he were hacked out from an oak-tree with an ax. His head was large, one shoulder was higher than the other, his long arms were out of proportion, and his voice was sad.

> Russian: Парень он неуклюжий, как из дубовой колоды топором вырублен, голова большая, одно плечо выше другого, руки непомерно длинны, и голос угрюм.

[¶29] "Are you afraid?" I asked him.

> Russian: — Ты — боишься? — говорю.

[¶30] "Of what?"

> Russian: — Чего?

[¶31] "That they will come and take you."

> Russian: — А что придут и заберут?

[¶32] "If they only don't find what I have hidden, I don't care what they do."

> Russian: — Лишь бы спрятанного не нашли, а то — пускай!

[¶33] He arranged the books with care in the pit, covered them over, smoothed the earth down and threw brush upon it. He sat down on the ground, and seeing that I was getting ready to go away, he said:

> Russian: Аккуратно уложил всё в яму, зарыл, заровнял её, набросал сверху хвороста, сел на землю и говорит, видя, что я собираюсь идти:

[¶34] "Some one will come with a note for you. Wait." "What kind of a note?"

> Russian: — Сейчас тебе записку принесут, погоди. — Какую?

[¶35] "I don't know."

> Russian: — Не знаю я.

[¶36] I looked out from the trees into the valley. The factory breathed heavily, like a strong man who is being choked. It seemed to me that men were being pursued in the streets and that in the darkness they ran after one another; they fought, they snarled in anger, ready to break each other's bones. And Ivan, without haste, was getting ready to go down.

> Russian: Поглядываю я из-за деревьев в лощину — хрипит завод, словно сильного человека душит кто-то. Кажется, что по улицам посёлка во тьме люди друг за другом гонятся, борются, храпят со зла, один другому кости ломают. А Иван, не торопясь, спускается вниз.

[¶37] "Where are you going?"

> Russian: — Ты куда?

[¶38] "Home."

> Russian: — Домой!

[¶39] "They will take you."

> Russian: — А схватят?

[¶40] "I am not long in the movement, and they do not know me. And if they take me, there is no harm done. People come out wiser from prison."

> Russian: — Я недавно в деле, меня, наверно, не знают, а и схватят — не беда. Из тюрьмы люди умнее выходят.

[¶41] Here some one loudly and clearly asked me: "How is it, Matvei? You are not afraid of God, and yet you fear the gendarmes."

> Russian: Вдруг кто-то громко и ясно спросил меня: — Как же это ты, Матвей, бога не боишься, а жандармов боишься?

[¶42] I looked at Ivan. He was standing and gazing down thoughtfully.

> Russian: Гляжу я на Ивана — стоит он и задумчиво смотрит вниз.

[¶43] "What did you say?" I asked.

> Russian: — Ты, — мол, — что сказал?

[¶44] "You read many books in prison."

> Russian: — В тюрьме — много читают книг…

[¶45] "Is that all?"

> Russian: — Больше ничего?

[¶46] "Isn't that enough?"

> Russian: — А разве этого мало?

[¶47] There were several lies that were rotting within me, and shameful questions shot up with piercing sparks. The night was cold, but I burned.

> Russian: Тлеет внутри меня некая ложь, и колючими искрами вспыхивают стыдные вопросы. Ночь прохладная, а мне жарко.

[¶48] "I am going with you."

> Russian: — Я тоже с тобой пойду!

[¶49] "You must not," Ivan said sternly. "They will certainly arrest you. This whole trouble began on account of your speech."

> Russian: — Не велено тебе! — строго говорит Иван. — Тебя же обязательно заберут, — ведь из-за твоих речей суматоха-то начата!

[¶50] "How?"

> Russian: — Как?

[¶51] "A priest in Verkhotour gave it away."

> Russian: — Поп донёс в Верхотурье.

[¶52] I sat down on the ground and said to myself:

> Russian: Сел я на землю, а сам говорю:

[¶53] "Then I have to go."

> Russian: — Тогда — надо мне идти!

[¶54] But fear took hold of me.

> Russian: Но страх мой держит меня.

[¶55] "Some one is running," Ivan whispered low.

> Russian: — Бежит кто-то сюда! — тихо шепчет Иван.

[¶56] I looked down from the mountain. Thick shadows were crawling over it. The sky was clouded, the moon in its last quarter now showed itself, now hid itself in the clouds. The whole earth about me moved, and from this noiseless movement something oppressive and fearful fell on me. I watched the torrents of shadows which flowed over the earth and which covered up the undergrowth and my soul with black veils.

> Russian: Смотрю под гору — вверх по ней тени густо ползут, небо облачно, месяц на ущербе то появится, то исчезнет в облаках, вся земля вокруг движется, и от этого бесшумного движения ещё более тошно и боязно мне. Слежу, как льются по земле потоки теней, покрывая заросли и душу мою чёрными покровами.

[¶57] A head moved among the brush, jumping like a ball among the branches. Ivan whistled low and said:

> Russian: Мелькает в кустах чья-то голова, прыгая между ветвей, как мяч. Иван тихонько посвистывает и говорит:

[¶58] "It is Kostia!"

> Russian: — Это — Костя!

[¶59] I knew Kostia. He was a boy of about fifteen, blue-eyed, blond and weak. He had finished school two years ago. Mikhail was preparing him to be his assistant.

> Russian: Знаю Костю, — мальчик лет пятнадцати, голубоглазый и беловолосый, слабосильный. Два года тому назад кончил в школе учиться. Михайла готовит его в помощники себе, тоже в учителя.

[¶60] I understood that I was thinking about these little details on purpose, for I wanted to put my thoughts aside and stifle my shame and my fear.

> Russian: И понимаю, что нарочно думаю об этом: хочу посторонними мыслями свой стыд и страх заглушить.

[¶61] Kostia arrived panting, his voice broken.

> Russian: Выскочил Костя, запыхался, голос рвётся.

[¶62] "They have arrived. They have asked for you, Monk. Here, Uncle Peter wrote a note and told me to take you to the Lobanofsky monastery. Let us go."

> Russian: — Приехали! Тебя спрашивают, монах! На… Дядя Пётр велел мне проводить тебя в Лобановский скит, идём!

[¶63] I rose and said to Ivan: "Good-by, brother. Greet them all for me and ask them to forgive me."

> Russian: Встал я, говорю Ивану: — Прощай, брат, кланяйся всем; скажи, чтобы простили меня!

[¶64] But Kostia pushed me and commanded me severely:

> Russian: А Костя толкает и строго командует:

[¶65] "Go along! Whom are you greeting? They are all taken like hens for the market."

> Russian: — Ты — иди! Кому кланяться? Всех, наверно, заберут, как курят на базар!

[¶66] We went along. Kostia went ahead, telling me in a low voice all that he saw below, and I followed him. But I was pulled from all sides, by my hands and the skirts of my coat, as if some one were asking me:

> Russian: Пошли. Костя впереди идёт, тихонько рассказывая, что он видел там, внизу; я шагаю за ним, и со всех сторон меня дёргает за полы, за рукава, словно спрашивает кто-то:

[¶67] "Where are you going? You have entrapped people and you yourself are escaping."

> Russian: «Куда? Запутал людей, а сам уходишь?»

[¶68] I spoke aloud, to myself: "So on account of me people were lost!"

> Russian: Рассуждаю вслух, как бы сам с собой: — Значит — это за меня люди попали…

[¶69] The boy answered: "Not on account of you, but on account of truth. Are you truth? What a queer fellow!"

> Russian: Мальчик отвечает: — Не за тебя, а за правду! Ты разве правда? Ишь, какой хват!

[¶70] His words were funny and he himself was small, but still they struck home. I wanted to set myself right before him, and I laid out my thoughts as a beggar lays out the crumbs from his bag.

> Russian: Забавны его слова, и сам он мал, но чем-то задевает меня. Хочется мне оправдать себя пред ним, и начал было я выкладывать мысли мои, как нищий кусочки из сумы.

[¶71] "Yes," I said, "it is evident that a great untruth lives within me."

> Russian: — Да, — мол, — видно, что великая неправда живёт во мне…

[¶72] He muttered, answering each one of my words like a conscience:

> Russian: А он ворчит, возражая на каждое слово моё, как совесть:

[¶73] "Why great? You must always have something greater in you than any one else."

> Russian: — Ну уж и великая! Всё бы тебе больше других!

[¶74] "Those are not his words," I thought. "He has copied them from some one."

> Russian: «Это — чужие слова», — думаю я. — Недаром, — говорит, — Костин тебя колокольней назвал; не такой, которая в своё время к обедне зовёт, а которая звонит сама себе, оттого, что криво строена и колокола на ней плохо привязаны…

[¶75] "Kostin was right when he called you a bell tower. But you are not the kind that rings only for mass, but one which rings by itself, because it was built crooked and the bells are badly hung."

[¶76] He remained silent, and then he added:

> Russian: Помолчал и вдруг объявляет:

[¶77] "I don't like you, Monk. You are so strange."

> Russian: — Не люблю я тебя, монах! — За что?

[¶78] "How?"

[¶79] "I don't know. Are you really a Russian? I don't think you are good."

> Russian: — Не знаю… Не русский, что ли, ты? Нехороший…

[¶80] At any other time I would have become angry, but now I was silent. I became suddenly weak, tired unto death. Night and the wood were around us. Between the trees the gray darkness fell thickly and became dense. It w as difficult to tell which was night and which was tree. The moonbeams glistened above, broke themselves upon the body of the darkness and vanished. It was quiet. All these people, beginning with Juna, bore no fear. Some were filled with anger, others were always gay, and most of them were quiet, modest people, who seemed to be ashamed to show their goodness.

> Russian: В другое время я рассердился бы на него, а тут — молчу. И как-то обессилел вдруг, устал до смерти. Ночь вокруг и лес. Между деревьев густо налилась сырая тьма и застыла, и не видно, что — дерево, что — ночь. Блеснёт сверху лунный луч, переломится во плоти тьмы — и исчезнет. Тихо. Только под ногами ветки хрустят и поскрипывает сухая хвоя. Не боится мальчик правду сказать. Все люди этой линии, начиная с Ионы, не носят страха в себе. У одних много гнева, другие — всегда веселы; больше всего среди них скромно-спокойных людей, которые как бы стыдятся показать доброе своё.

[¶81] Kostia walked along the path, and his blond head shone like a light before me. I recalled the youth of Bartholomew, the God-child Alexei and others. No, that was not the right!

> Russian: А Костя шагает по тропе, тихо светит мне его белая голова. Вспоминаю житие отрока Варфоломея, Алексея божия человека и других. Не то…

[¶82] My thoughts were like water-hens in a puddle, jumping from stump to stump.

> Russian: Думы мои, словно кулики по болоту, с кочки на кочку прыгают.

[¶83] "Have you read the 4 Lives of the Saints'?" I asked the boy.

> Russian: Спрашиваю мальчика: — Ты читал жития святых?

[¶84] "I read them when I was little. My mother made me. Why?"

> Russian: — Маленький был — читал. Мать заставляла. А что?

[¶85] "Did you like those chosen ones of God?"

> Russian: — Нравятся тебе божий угодники?

[¶86] "I don't know. Ponteleimon I liked; and George also. He fought with the dragon. But I don't know what good it did the people to have dozens of them made holy."

> Russian: — Не знаю… Пантелеймон — нравится, Егорий тоже. Со змием дрался. Не знаю я — какая людям радость, коли десятеро из них святы стали?

[¶87] Kostia grew in my eyes.

> Russian: Растёт Костя на моих глазах.

[¶88] "If a Czar's daughter or a rich man's daughter believed in Christ and underwent martyrdom for her belief, neither the Czar nor the kingdom were ever better to the people for it? It is not spoken of in the legends that the tyrant Czars became good."

> Russian: — Ежели, — говорит, — царская или богатого дочь во Христа поверит, да замучают её — ведь ни царь, ни богач добрее к людям от этого не бывали. В житиях не сказано, что исправлялись цари-то, мучители!

[¶89] Then, after a silence, he said:

> Russian: Потом, помолчав, говорит:

[¶90] "Nor do I know of what good Christ's martyrdom was. He wanted to conquer suffering, and what came of it?"

> Russian: — Не знаю тоже, на что Христу муки нужны были. Пришёл он горе победить, а вышло…

[¶91] He grew thoughtful and then added:

> Russian: Подумал и добавил:

[¶92] "Nothing came of it."

> Russian: — Ничего и не вышло!

[¶93] I wanted to embrace him. Pity arose in my heart for Kostia, for Christ, for all the people who remained in the village, for the whole human world. And what of me? Where was my place? Where was I going?

> Russian: Обнять захотелось мне его: жалко Костю, и Христа жалко, и тех людей, что остались в посёлке, — весь человеческий мир. И себя. Где моё место? Куда иду?

[¶94] The darkness of the short night was lifting, and from above a quiet light came through the branches of the pine trees.

> Russian: Редеет тьма короткой летней ночи, сквозь ветви сосен ручьями льётся сверху тихий свет.

[¶95] "You are not tired, Kostia?"

> Russian: — Ты не устал, Костя?

[¶96] "I?" the small boy answered proudly. "No. I like to walk in the night. It seems to me then that I walk through wonderland. I love fairy tales."

> Russian: — Я? — говорит мальчик бодро. — Нет. Я люблю ночью ходить, будто сквозь её проходишь, как особенную страну.

[¶97] At dawn we lay down to sleep. Kostia fell asleep quickly, as if he had dived into a river, but I circled around my thoughts like a Tartar beggar around a Christian church in winter. It is stormy and cold in the street, but it is forbidden by Mohammed to enter the temple.

> Russian: На рассвете мы с ним легли спать. Костя в сон, как в речку, нырнул, а я в мыслях моих хожу, как нищий татарин вокруг церкви зимой. На улице вьюжно и холодно, а во храм войти — Магомет не велит.

[¶98] I decided upon something towards morning, and when the boy awoke, I said to him:

> Russian: К утру что-то надумал и, когда мальчик проснулся, говорю ему:

[¶99] "Forgive me that I made you walk with me for nothing. I am not going to the monastery. I don't want to hide."

> Russian: — Ты прости, что зря шагал со мной, — не пойду я в скит, не хочу прятаться!

[¶100] He looked at me seriously and said:

> Russian: Он же серьёзно взглянул и замечает:

[¶101] "You have already hidden." Then, without looking at me, he began to wave a twig.

> Russian: — Да ты уж спрятался! И, помахивая веткой, не смотрит на меня.

[¶102] "Well, good-by, dear."

> Russian: — Ну, прощай, голубь!

[¶103] He bowed his head: "Good-by," he answered.

> Russian: Кивнул головой: — Прощай!

[¶104] I went away, then looked back. He stood there among the trees following me with his eyes.

> Russian: Пошёл я прочь. Оглянулся — стоит он меж деревьев, провожает меня.

[¶105] "Eh," he cried, "good-by!"

> Russian: — Эй! — кричит. — Прощай!

[¶106] It pleased me that he said it with more tenderness this time.

> Russian: И мне стало приятно, что повторил он слово это ласковее.

## 25. Chapter XXV

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/25/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/25/#p-N

[¶0] Like one sick, I wandered for many days, full of heavy heartache. A fire raged in my soul, that quiet piece of land of mine, and lit it up like a meadow in the wood, and my thoughts now crawled ahead of me, together with my shadow; now dragged behind, like biting smoke. Was I ashamed or not? I do not remember and I cannot say. A black thought was born in my mind and fluttered about me like a bat. "They are Godless ones, not God-creators."

> Russian: Много дней шёл я, как больной, полон скуки тяжёлой. В душе моей тихий позёмок-пожар, выгорает душа, как лесная поляна, и думы вместе с тенью моей то впереди меня ползут, то сзади тащатся едким дымом. Стыдно ли было мне или что другое — не помню и не могу сказать. Родилась одна чёрная мысль и где-то, снаружи, вьётся вокруг меня, как летучая мышь: «Безбожники, а не богостроители…»

[¶1] But heavier and broader than all my thoughts, was a hollow stillness in me, lazy and deep; a certain peace like a turbid pool, in the depths of whose heart dumb thoughts swam about with difficulty, like frightened fish who struggle but cannot rise to the light from out of the oppressive depths.

> Russian: Но тяжелее и шире всех дум была во мне, помню, некая глухая тишина, ленивый и глубокий, как мутный омут, покой, и в нём, в густой его глубине, тяжко и трудно плавают немые мысли, подобные боязливым рыбам, извиваются и не могут вынырнуть из душной глубины к свету, наверх.

[¶2] Little reached me from the outside, and I remember my meetings with men as through a dream. Somewhere near Omsk, at a village market, I woke up. A blind man sat on the road in the dust and sang a song. His guide knelt near him and accompanied him on his accordion. The old man looked up at heaven with his empty eyes and sang the words with a faraway, rusty voice, describing the past, under the reign of Ivan Vasilef, and the accordion gave out its hollow accompaniment, "U-u-u."

> Russian: Извне мало доходило до меня; как сквозь сон, помню встречи с людьми. Где-то около Омска на сельскую ярмарку попал и там проснулся… Сидит у дороги в пыли слепой и тянет песню, а поводырь, стоя на коленях около него, на гармонии подыгрывает. Старик смотрит в небо пустыми глазами и ржавым голосом выводит певучие слова, воскрешая старину: — При царе ли Иване Васильеве…

[¶3] I sat down on the ground next to the blind man. He took hold of my hand, held it, let it go again, but did not stop singing: "Once there lived Ermak, a son of Timotheof." "A-a-a," the accordion repeated.

> Russian: А гармония глуховато подтягивает: — У-у-у… Опустился я на землю рядом со слепым, протянул он мне руку, подержал, опустил и, не переставая, поёт: — А и жил-был Ермак, Тимофеев сын…

[¶4] And around the singers a crowd collected quietly, listening thoughtfully and seriously to the story of the past, with heads bowed to the ground. A dry warmth enfolded me and I saw curiosity light up the eyes of the men, and some one asked:

> Russian: — А-а-а… — вторит гармония, и вокруг песни потихоньку собирается задумчивый народ и серьёзно слушает старину, наклоняя головы к земле. Веет на меня сухим теплом, вижу лучи любопытных глаз, и кто-то спрашивает:

[¶5] "Won't he sing?"

> Russian: — А этот не поёт?

[¶6] "He will. Wait."

> Russian: — Он после, погоди!

[¶7] I had often heard these robber ballads, but I never knew whose were the words nor whose the soul mirrored there. But now all at once I understood. The ancient people spoke to me with a thousand tongues. "I pardon your great sins against me, man, for your small service."

> Russian: Разбойные песни я часто слыхал, но не знал, из чьих слов они сложены, чья душа светит в них, а на сей раз понял это: говорит мне песня тысячами уст древнего народа: — Я тебе, человек, и за малую твою услугу велик грех против меня прощу!

[¶8] People still looked at me with, curiosity, and my spirit was aroused. The old man finished his song, and I arose and said:

> Russian: Народ всё любопытнее глядит на меня, поджигая мне душу. Кончил старик песню, встал я и говорю:

[¶9] "Orthodox Christians, here you have heard about a robber who plundered and robbed the people, but, afterwards, his conscience troubling him, he went away to save his soul, wishing to serve the people with his great strength. And he served them. But to-day you are living among robbers who exploit you mercilessly, and in what way do they serve the people? What good do you see in them?"

> Russian: — Православные! Вот, жил разбойник, обижал народ, грабил его… Смутился совестью, пошёл душу спасать, — захотел послужить народу буйной силою своей и — послужил! И ныне вы среди разбойников живёте, грабят они вас усердно, а чем служат вашей нужде? Какое добро от них видите?

[¶10] The crowd thickened around me, almost embracing me, and their attention made my words grow strong and gave them tone and beauty, and I lost myself in my words. I only felt a close alliance to the earth and to the people. They lifted me up towards themselves, drawing me on by their silence: "Speak; speak the whole truth as you see it!"

> Russian: Сгустились люди вокруг меня, точно обняли, растит их внимание силу слова моего, даёт ему звук и красоту, тону я в своей речи и — всё забыл; чувствую только, что укрепляюсь на земле и в людях, — поднимают они меня над собой, молча внушая: «Говори! Говори всю правду, как видишь!»

[¶11] Of course a policeman arrived and cried: "Move on!" asking what was the matter and demanding my passport.

> Russian: Конечно, явился полицейский, кричит: «разойдись!», спрашивает, о чём крик, требует паспорт.

[¶12] The people melted quietly away, like a cloud in the sun, and the policeman questioned and made inquiries as to what I said. Some answered: "About God; about many things; mainly about God."

> Russian: Народ тихонько тает, как облако на солнце; полицейский интересуется, что я говорил. Иные отвечают: — Про бога…

[¶13] I saw a workingman standing apart. He leaned up against his wagon and gazed steadily at me, smiling tenderly. The policeman had taken hold of my collar, and I wanted to shake him off, but I saw that the people looked sideways at me, with half-closed eyes, as if they were asking: "Now, what are you going to say?"

> Russian: — Так себе, разное… — Про бога больше… А какой-то чернорабочий человек стоит в стороне у телеги, пристально смотрит на меня и ласково улыбается. Полицейский однако за шиворот меня схватил; хочется мне стряхнуть его, но, вижу, люди смотрят на меня искоса, вполглаза, словно спрашивают: «А теперь что ты скажешь?»

[¶14] I paled at their lack of faith. Conquering myself in time, I shook off the hand of the policeman and said to him:

> Russian: И от их недоверия беднею я. Однако вовремя справился, отвел руку начальства, говорю ему:

[¶15] "Do you want to know what I said?"

> Russian: — Хочешь знать, что я сказал?

[¶16] And again I began to speak about injustice in life. Again the market people gathered around me in great crowds, and the policeman was lost in them and effaced.

> Russian: И снова начал рассказывать о несправедливой жизни, — снова сгрудился базарный народ большой толпой, полицейский теряется в ней, затирают его.

[¶17] I recalled Kostia and the factory children, and I felt proud and happy. I became strong and as in a dream. The policeman whispered, many faces passed before me, many eyes burned; a warm cloud of people were around me, pushed me along, and I lay lightly among them. Some one took me by the shoulder and whispered in my ear: "Enough. Go."

> Russian: Вспоминаю Костю и заводских ребят, чувствую гордость в себе и великую радость — снова я силён и как во сне… Свистит полицейский, мелькают разные лица, горит множество глаз, качаются люди жаркой волной, подталкивают меня, и лёгок я среди них. Кто-то за плечо схватил, шепчет мне в ухо: — Иди, иди!

[¶18] They pushed and pushed me, and soon I found myself in a kind of court, and a black-bearded man was on one side of me and on the other a young boy with no cap on his head. The dark man said:

> Russian: И толкают, толкают меня… Вот очутился я уже на каком-то дворе, чернобородый мужчина со мной рядом и один молодец без шапки на голове. Чёрный говорит:

[¶19] "Climb over the wall."

> Russian: — Лезь через плетень!

[¶20] I climbed it, then went over another. It seemed to me queer, yet pleasant.

> Russian: Лезу, потом — через другой; забавно и приятно мне.

[¶21] "Eh," I thought, "is that who you are?"

> Russian: «Ага! — думаю, вот вы как?»

[¶22] The black-bearded man hurried me along. "Lively, comrade, lively!"

> Russian: А чернобородый торопит: — Живо, товарищ, живо!

[¶23] I asked him on the way: "Who are you?"

> Russian: На ходу спрашиваю его: — Вы — из каких?

[¶24] "One of yours," he answered.

> Russian: — Из этаких! — говорит.

[¶25] The boy without the cap followed us silently. We crossed gardens, came to a ravine at the bottom of which a stream ran along, and found a footpath in the brush. The dark man led me by the hand, looked into my eyes and said, smiling:

> Russian: Парень без шапки следом идёт и молчит. Прошли огороды, опустились в овраг, — по дну его ручей бежит, в кустах тропа вьётся. Взял меня чёрный за руку, смотрит в глаза и, смеясь, говорит:

[¶26] "Well, good luck to you. Here, Fediok will conduct you to a good road. Go."

> Russian: — Ну, благополучного пути! Вот Федюк тебя проводит до хорошей дороги, иди! Парень говорит ему:

[¶27] "You had better hurry. They might get you." The dark man bent down, began crawling up the mountain, and Fediok and I went along by the stream.

> Russian: — А ты сам скорей уходи — хватятся! Чёрный согнулся и полез в гору, а я и Федюк пошли вдоль ручья.

[¶28] "Who is that man?" I asked him.

> Russian: — Что это за человек? — спрашиваю. — Ссыльный, кузнец.

[¶29] "A blacksmith. An exile--for political reasons."

> Russian: Тоже за политику.

[¶30] "I know such people," I answered.

> Russian: — Этаких, — мол, — я знаю! Весело мне.

[¶31] I felt happy, but he was silent. I looked at the young man. His face was round, his nose short. His head seemed cut out from stone, and his gray eyes bulged far apart. He spoke low, walked noiselessly and held his head forward, as if he was listening or was pulled from above by some great force. He kept his hands behind his back, as my father-in-law used to.

> Russian: А он — молчит. Взглянул я на парня: лицо круглое, курносое, точно из камня высечено, а серые глаза далеко вперёд ушли. Говорит — глухо, идёт без шума и вытянулся весь, словно прислушивается или большая сила кверху тянет его. Руки за спиной держит, как, бывало, мой тесть.

[¶32] "Are you a native here?"

> Russian: — Ты сам — здешний?

[¶33] "Yes, I am a farm hand at the priest's."

> Russian: — Попов батрак.

[¶34] "Where is you cap?"

> Russian: — А где у тебя шапка-то?

[¶35] He felt his head, looked at me and asked:

> Russian: Пощупал голову, поглядел на меня и спрашивает!

[¶36] "Why do you care about the cap?"

> Russian: — Тебе она на что?

[¶37] "Just so. It is night, and you will be cold."

> Russian: — Так. Вечер, холодно будет…

[¶38] He remained silent. Then he muttered unwillingly:

> Russian: Помолчал он, потом неохотно ворчит:

[¶39] "What does it matter about the cap as long as one's head is saved?"

> Russian: — Пёс с ней, с шапкой, — была бы голова!

[¶40] The ravine became deeper, the stream sounded clearer, and night rose from the underbrush.

> Russian: Овраг всё глубже, ручей звенит слышнее, вечер встаёт из кустов.

[¶41] My soul was unclear, yet I felt happy, and I wished to speak with the young man.

> Russian: В душе у меня неясно, а приятно, и хочется мне говорить с человеком.

[¶42] "Have you only one exile here?" I asked.

> Russian: — Один, — спрашиваю, — ссыльный-то у вас?

[¶43] Here the young man opened himself as one opens an overcoat. Slowly and low, he said:

> Russian: Тут парень, точно шубу распахнул, весь открылся и медленно, глухо забубнил:

[¶44] "Four. There is a nobleman from Moscow and three from the Don. Two of them are quiet fellows. They even drink vodka. But the nobleman and that Ratkof who was here before, speak, though in secret, with whomever they can. They have not yet begun to speak openly before the people. There are many of them here, many around us. I, from Birsky--Fedor Mitkof, am here five years. During this time there were eleven men here. In Olekhine there are eight; in Shishkof there are three."

> Russian: — Четверо. Барин из Москвы, трое рабочих с Дона. Двое — смирные, даже водку пьют, а барин и этот, Ратьков, они — говорят! Тайно. Кое с кем. А при всём народе — не решались покамест. Их тут много. Они — кругом. Сам я бирский, Митьков Фёдор. Пятый год здесь. За это время их тут было одиннадцать. В Олехином — восемь, в Шишковой — трое…

[¶45] He counted for a long time, and he reached about sixty. When he finished he became thoughtful; then began to speak, gesticulating with his finger.

> Russian: Считал он долго — десятков до шести дошёл; кончив — подумал и снова говорит, шевеля пальцами:

[¶46] "There are even some peasants among them. They all say the same thing; this life is unbearable; it stifles them. I lived in peace until I heard these words, and now I see I am not yet full grown and I must bow my head. Then, in truth, it must be that this life is stifling."

> Russian: — Даже некоторые мужики между ними. Все говорят одно: не годится такая жизнь! Стесняет. Покуда я этого не слыхал — жил спокойно. А теперь — вижу, ростом я не высок, а приходится голову нагибать, значит, верно, стесняет!

[¶47] The young fellow spoke with difficulty, tearing each word from under his feet. He walked ahead of me and did not look at me. He was broad-shouldered and strong.

> Russian: Беседует парень трудно, выдёргивает каждое слово точно из-под ног. Идёт впереди, на меня не оглядывается, широкий, крепкий.

[¶48] "Can you read and write?" I asked him.

> Russian: Спрашиваю: — Грамотен?

[¶49] "I once knew how, but have forgotten. Now I am studying again. It doesn't matter, I know how. When one has to, one can do everything. And I have to. If it were the noblemen who spoke about the difficulty of this life, I would not take any notice of it, for their beliefs were always different from ours. But when it is your own brothers, the poor working class, then it must be true. And moreover, some of the common people go even farther than the noblemen. That means that something social and human is beginning. That is what they always say--social, human. I am human. Then it means my way lies with them, that is what I think."

> Russian: — Знал, да позабыл. Теперь сначала обучаюсь. Ничего, могу. Надо, ну и можешь. А — надо… Ежели бы только господа говорили о стеснении жизни, так и пёс с ними, у них всегда другая вера была! Но если свой брат, бедный рабочий человек, начал, то уж, значит, верно! И потом — стало так, что иной человек из простых уже дальше барина прозревает. Значит, это общее, человечье началось. Они так и говорят: общее, человечье. А я — человек. Стало быть, и мне дорога с ними. Вот я и думаю…

[¶50] I listened to him and said to myself: "Learn, Matvei."

> Russian: Слушаю я его и говорю сам себе:

[¶51] "What is the use of thinking about such a thing?" I said to him. "It is God's affair."

> Russian: «Учись, Матвей»… А потом говорю ему: — Что же, — мол, — думать? Это дело — божье!

[¶52] He stopped, suddenly standing stiff upon the ground, so that I almost fell upon Iris back. Then he turned his face towards me and asked sternly:

> Russian: Он встал — колом воткнулся в землю, так что я его в спину толкнул, повернул ко мне лицо и строго спрашивает:

[¶53] "Is it really God's affair? Here is what I think about it. This is why they say, 4 Honor your father.' And they say the authorities are also from God. And this they confirm by miracles. But then if the old laws are changed, new miracles should have come. But where are they? There were no signs when new laws came, none whatever. Everything is as it was. In Nijni they discovered relics which performed miracles. But then a rumor arose that they were not true relics, for Seraphim's beard was gray and this one was red. The question is not the beard, but the miracle. Were there any miracles? There were, but they don't want to admit it. They call all signs false, or they say faith creates miracles. There are times when I want to beat them to stop their confounding my soul."

> Russian: — То-то, божье ли? Вот я и думаю. Потому что указано — чти отца! И власти — они тоже, сказано, от бога. Это подтверждено знамениями. Значит, ежели старый закон изменяется, — тоже должны быть даны знамения! А где они? В сторону новых законов — нет чудес! Никаких. Всё по-старому. Вон в Нижнем мощи открыли — и даны чудеса; говорят: не те мощи, борода, дескать, у Серафима седая была, а показывают — рыжую. Да дело-то не в бороде, а в чуде. Были чудеса? Были! Они этого не признают. Считают обманом все признаки. Или говорят — это вера творит чудеса. И бывает так, что хочется мне перебить их, чтобы не смущали.

[¶54] Again he stopped, and around him the night rose from the earth. The path fell more steeply, the stream flowed on more hastily, and the brush rustled, moving quietly.

> Russian: Снова стоит он, и вокруг его — ночь поднимается с земли. Круче падает тропинка, торопливее бежит ручей, и, тихо качаясь, шелестят кусты.

[¶55] "Go on, brother," I said to him, low.

> Russian: Я тихонько говорю человеку: — Иди, брат!

[¶56] He went forward. He did not stumble in the darkness but I almost fell on his back every step I took. He seemed to roll down like a stone, and his strange voice resounded in the stillness.

> Russian: Пошёл он. И во тьме не спотыкался, а я то и дело тыкаюсь в спину ему. Катится он вниз, подобно камню, и в тишине гудят жуткие слова:

[¶57] "If I believed them, it would be an end of everything. I am not especially kind-hearted. I had a brother in the military, and he hanged himself. My sister worked as a servant in a farmer's house near Birsky, and she gave birth to a child who is lame. It is four years old now and cannot walk. It means that a girl's life was ruined on account of a man's caprice. Where should she go now? My father is a drunkard and my elder brother has taken all the land. I have nothing."

> Russian: — Ведь ежели я поверю — тогда шабаш! Я — немилостив, нет! У меня брат в солдатах был — удавился; сестра у кумысников под Бирском в прислугах жила — ребёнок у неё от них кривоногий: четыре года, а не ходит. Значит пропала девка из-за баловства. Куда её теперь? Отец — пьяница, а старшой брат всю землю захватил. Весь я тут…

[¶58] We turned into the underbrush in the gray darkness. Now the stream went away from us into the depth, now again it flowed at our feet. Over our heads the night birds flew noiselessly, and above them were the stars.

> Russian: Вертимся мы с ним среди кустов в сырой тьме; ручей то уходит от нас в глубину, то снова под ноги подкатится. Над головами — бесшумно пролетают ночные птицы, выше их — звёзды.

[¶59] I wanted to walk fast, but the man in front of me did not hurry and muttered to himself unceasingly, as if he were counting his words, and taking their weight.

> Russian: Хочется мне скорее идти, а человек впереди меня не спешит и непрерывно бормочет, как бы считая мысли свои, взвешивая их тяжесть.

[¶60] "That dark one, Ratkof, is a good man. He lives according to the new law and takes the part of the oppressed. A policeman once beat me with a club and he immediately felled the policeman to the ground. He had to sit fourteen days for it. 'How can you fight the authorities?' I asked him when he came out. He immediately explained his law to me. I went to the priest, and the priest said, 'Ah, are these the thoughts you are plaiting?' Ratkof was sent to the prison in the city. He sat three months, and I nineteen days. 'What did he say?' they asked me there. 'Nothing.' 'What did he teach?' 'He taught nothing.' I am no fool myself. Ratkof came out. 'Forgive me,' I said to him, 'I was a fool.' But he laughed. 'It was nonsense,' he said."

> Russian: — Этот, чёрный, Ратьков, хороший человек! Живёт уже по новому закону. За обиженного — вступается. Меня урядник палкой бил — сейчас он урядника об землю. Посадили его на пятнадцать дён. Первое наше знакомство. Вышел он, я его спрашиваю: «Ты как это можешь выступать против начальства?» Он мне сейчас рассказал свой закон. Я к попу. А поп говорит: «Ага! ты вот какие мысли крутишь!» Ратькова в город отвезли в тюрьму, три месяца сидел, а я девятнадцать дён. Спрашивают там меня: «Он что говорил?» — «Ничего». «Чему учил?» — «Ничему не учил». Я, тоже, не дурак! Воротился Ратьков. Я говорю: «Прости меня, дурак я был». Он — только смеётся. «Ерунда», говорит.

[¶61] My guide remained silent, and then, in a new voice, and lower, he continued:

> Russian: Помолчал мой путеводитель и тише, новым голосом, продолжает:

[¶62] "Everything is nonsense to him. He spits blood, that is nonsense; he starves, that too is nonsense."

> Russian: — У него — всё ерунда! Кровью харкает — ерунда! Есть нечего — ерунда!

[¶63] Suddenly he began to swear grossly, turned about and faced me, and hissed through his teeth:

> Russian: Вдруг выругался по-матерному, обернулся грудью ко мне и сквозь зубы свистит:

[¶64] "I can understand everything. My brother died--that happens in the military. My sister's case is not a rare one. But why do they torture that man to death? That I cannot understand. I go like a dog wherever he sends me. He calls me Earth. 'Eh, you Earth,' he says and laughs. But the fact that they are always torturing him, that is like a knife in my heart!"

> Russian: — Я всё могу понять. Брат пропал — это бывает в солдатах. И сестрино дело — не редкое. А зачем этого человека до крови замучили, этого не могу понять. Я за ним, как собака, побегу, куда велит. Он меня зовёт «земля»… «Земля», — говорит, — и смеётся. И что его всегда мучают, это мне — нож!

[¶65] And again he began to swear like a drunken monk.

> Russian: И снова похабно выругался, точно пьяный монах.

[¶66] The ravine opened, broadened its walls down into the field, leveled them and vanished into the darkness.

> Russian: Раскрылся овраг, развернул свои стены по полю и, наклонив их, слил с темнотой.

[¶67] "Well," said my guide, "good-by."

> Russian: — Ну, — говорит мне провожатый, — прощай теперь!

[¶68] He pointed out to me the road to Omsk, turned back and disappeared. He was still without his cap.

> Russian: Рассказал дорогу, повернул назад и скрылся во тьме. Без шапки.

[¶69] When his heavy steps died in the stillness I sat down, not desiring to go farther. The night lay heavily on the earth and slept, fresh, and thick, like oil. There were no stars in the heavens, no moon, no light about. But there was warmth and light within me.

> Russian: Как погасли в тишине его тяжёлые шаги, сел я, не хочу дальше идти! Плотно легла на землю ночь и спит, свежая, густая, как масло. В небе ни звёзд, ни луны, и ни одного огня вокруг, но тепло и светло мне.

[¶70] The heavy words of my guide burned within my memory. He was like a bell that had lain a long time on the earth, and had been covered by it and eaten out by rust, and though his tone was dull yet there was a new sound in it.

> Russian: Гудят в моей памяти тяжёлые слова провожатого, и похож он на колокол, который долго в земле лежал, весь покрыт ею, изъеден ржавчиной, и хотя глухо звонит, а по-новому.

[¶71] The village people stood before my eyes as they listened to my speech seriously and wonderingly. Their troubled faces passed before me as they dragged me away from the police.

> Russian: Стоит предо мною сельский народ, серьёзно и чутко слушая мою речь, мелькают озабоченные лица, оттирая меня в сторону от начальства.

[¶72] "Is that the way it is?" I thought, marveling, and I could scarcely believe what had happened to me.

> Russian: «Вот как?» — удивлённо думаю я, и трудно поверить, что это было.

[¶73] Again I thought. "This young man seeks signs and omens. He himself is a miracle. It is a miracle to preserve love for man in this horrible life. And the crowd who heard me, that, too, was a miracle, that it should not be deaf or blind, though many for a long time have tried to deafen and blind it. And a still greater miracle were Mikhail and his comrades."

> Russian: И снова думаю: «Парень этот ищет знамений, — он сам чудо, коли мог сохранить, в ужасах жизни, любовь к человеку! И толпа, которая слушала меня, — чудо, ибо вот — не оглохла она и не ослепла, хотя долго и усердно оглушали, ослепляли её. И ещё большее чудо — Михайла с товарищами!»

[¶74] My thoughts flowed calmly and easily. I was unaccustomed to it and did not expect it. I examined myself carefully, searched my heart quietly, wishing to find there anxiety and troubled doubt.

> Russian: Спокойно и плавно текут мои мысли, необычно это для меня и неожиданно. Осторожно разглядываю себя, тихонько обыскиваю сердце — хочу найти в нём тревоги и спорные недоумения.

[¶75] I smiled in the silent darkness and feared to move, lest I drive away the unwonted joy which filled my heart to the very brim. I believed and yet did not believe this marvelous fulness of my soul, this unexpected Godsend which I found in me.

> Russian: Улыбаюсь в безгласной темноте и боюсь пошевелиться, чтобы не расплескать незнакомую радость, коей сердце по края полно. Верю и не верю этой удивительной полноте души, неожиданной находке для меня.

[¶76] It was as if a white bird, who was born long before, had slept in the shadow of my soul, and I had not known it or felt it. I stroked it accidentally and it awoke and began to sing quietly within me and flutter its light wings in my heart, and its hot song melted the ice of doubt and turned it into grateful tears.

> Russian: Словно некая белая птица, давно уже рождённая, дремала в сумраке души моей, а я этого не знал и не чувствовал. Но вот нечаянно коснулся её, пробудилась она и тихо поёт на утре — трепещут в сердце лёгкие крылья, и от горячей песни тает лёд моего неверия, превращаясь в благодарные слёзы.

[¶77] I wanted to say something, to arise, to sing, to meet human beings and to embrace them. I saw before me the shining face of Juna, the kind eyes of Mikhail, the stern wit of Ivostia. All the familiar, dear and new people became alive to me, united in my breast and broadened it with happiness till it ached.

> Russian: Хочется мне говорить какие-то слова, встать, идти и петь песню да человека встретить бы и жадно обнять его! Вижу пред собой лучистое лицо Ионы, милые глаза Михайлы, строгую усмешку Кости: все знакомые, милые и новые люди ожили, сошлись в моей груди и расширяют её — до боли хорошо!

[¶78] So it had happened before while saying Mass at Easter, that I loved people and myself. I sat down, and thought tremblingly:

> Russian: Так я, бывало, в заутреню на пасху бога, себя и людей любил. Сижу и, вздрагивая, думаю:

[¶79] "O Lord, is it not Thou, this beauty of beauties, this joy and this happiness?"

> Russian: «Господи, не ты ли это? Не ты ли это, красота красот, радость моя и счастие?»

[¶80] Darkness reigned about me, and in it were the shining faces of the Believers sitting quietly. But my heart sang unceasingly.

> Russian: Кругом — тьма, и в ней светлые лица верующих, тихо кругом, только моё сердце немолчно поёт.

[¶81] I stroked the earth with my hand, I patted it with my palm, as if it were a horse, which understood my caress.

> Russian: И глажу я землю руками, глупо похлопываю ладонями по ней, точно она конь мой и чувствует ласку.

[¶82] I could not sit still. I arose and walked on through the night. I remembered Kostia's words. I saw before me the look of childish sternness in his eyes, and I Went on, drunk with joy, walking over the earth towards the very end of autumn, gathering up into my soul its precious new gifts.

> Russian: Не могу сидеть, встал и пошёл, сквозь ночь, вспоминая Костины слова, видя пред собою детскую строгость его глаз, — пошёл и, опьянённый радостью, до поздней осени ходил по миру, собирая душой щедрые и новые даяния его.

[¶83] At the station in Omsk I saw emigrants, Little Russians. A great part of the earth was covered with their bodies, those friends of labor. I walked among them, heard their soft speech and asked them:

> Russian: В Омске на вокзале переселенцев видел, хохлов; много земли покрыли они телом своим — великая дружина трудовой силы! Ходил между ними, слушая их мягкую речь, спрашивал:

[¶84] "Are you not afraid to lose yourselves, so far away?"

> Russian: — Не боитесь так далеко забросить себя?

[¶85] A man gray and bent by work, answered me:

> Russian: Один из них, седой и согнутый работой, ответил:

[¶86] "As long as we have a piece of land under our feet, we do not care how far it is. It is suffocating on earth when a man has to live by his own labor."

> Russian: — Лишь бы была под ногами земля, а на ней — всё недалеко! Тесно на земле, человек, тому, кто своим трудом должен жить; тесно, эх!

[¶87] Formerly the words of pain and sorrow fell like ashes on my heart, but now they were keen sparks which lit it up, for every sorrow was my sorrow, and I too suffered from the want of liberty, as did the people.

> Russian: Раньше слова горя и печали пеплом ложились на сердце мне, а теперь, как острая искра, зажигают его, ибо всякое горе ныне — мое горе и недостаток свободы народу утесняет меня.

[¶88] There is no time nor place for general spiritual growth, and this is bitter and dangerous to the one who outstrips the people, for he remains alone in advance of them, and the people do not see him and cannot strengthen him with their strength; and alone and uselessly he burns himself up in the fire of his desires.

> Russian: Нет людям места и времени духовно расти — и это горько, это опасно опередившему их, ибо остается он один впереди, не видят люди его, не могут подкрепить силою своей, и, одинокий, бесполезно истлевает он в огне желаний своих.

[¶89] I spoke in Little Russian, for I knew this tender language.

> Russian: Говорю я хохлам, зная их ласковый язык:

[¶90] "For ages the people have wandered over the earth, hither and thither, seeking a place where they may in freedom build up a righteous life with their own strength, and for ages you have wandered over the earth, its lawful masters, and why? Who is it that gives no room to the people, the real Czar of the earth? Who has dethroned them? Who has torn the crown from their heads and driven them from country to country, these creators of all labor, these exquisite gardeners who planted all the beauty on the earth?"

> Russian: — Века ходит народ по земле туда и сюда, ищет места, где бы мог свободно приложить силу свою для строения справедливой жизни; века ходите по земле вы, законные хозяева её, — отчего? Кто не даёт места народу, царю земли, на троне его, кто развенчал народ, согнал его с престола и гонит из края в край, творца всех трудов, прекрасного садовника, возрастившего все красоты земли?

[¶91] The eyes of the people burned. The human soul which was just awakened in them glowed, and my own glance also became wide and keen. I saw the question on each face and immediately answered it; I saw doubt and I fought with it. I drew strength from the hearts which were opened about me, and I united this strength into one heart.

> Russian: Разгораются очи людей, светит из них пробудившаяся человеческая душа, и моё зрение тоже становится широко и чутко: видишь на лице человека вопрос и тотчас отвечаешь на него; видишь недоверие — борешься с ним. Черпаешь силу из открытых перед тобою сердец и этой же силою объединяешь их в одно сердце.

[¶92] When you speak to people some word which touches them as a whole, which lies buried secretly and deep in each human soul, then their eyes shine with glowing strength and fill you and carry you above them. But do not think that it is your strength which carries you. You are winged with the crossing of all strength in your heart. It surrounds you from without; you are strong by its strength just as long as the people fill you up with it; but should they go away, should their spirit vanish, you again fall back to the level of all.

> Russian: Если, говоря людям, заденешь словом своим общее всем, тайно и глубоко погружённое в душе каждого истинно человеческое, то из глаз людей истекает лучистая сила, насыщает тебя и возносит выше их. Но не думай, что это твоя воля подняла тебя: окрылён ты скрещением в душе твоей всех сил, извне обнявших тебя, крепок силою, кою люди воплотили в тебе на сей час; разойдутся они, разрушится их дух, и снова ты — равен каждому.

[¶93] So I began my teaching modestly, calling the people to a new service in the name of a new life, though I did not know how to name my new God. In Zlatout on a holiday I spoke in the square, and again the police interfered, and again the people hid me.

> Russian: Так начал я скромный свой благовест, призывая людей к новой службе, во имя новой жизни, но ещё не зная бога нового моего. В Златоусте, в день какого-то праздника, на площади говорил, и опять полиция вмешалась, ловили меня, а народ — снова скрыл.

[¶94] I met many splendid men and women. One whose name was Yashka Vladikine, a student in a theological seminary, is now a good friend of mine and will remain so for all my life. He does not believe in God, but he loves church music to tears. He plays psalms on the organ and weeps, the dear wonder-child.

> Russian: Познакомился я там с великолепными людьми; один из них, Яша Владыкин, студент из духовного звания, и теперь мой крепкий друг и на всю жизнь таким будет! В бога не веруя, церковную музыку любит он до слёз: играет на фисгармонии псалмы и плачет, милейший чудак.

[¶95] I asked him laughing: "What are you howling at, you heretic, atheist?"

> Russian: Я его спрашиваю, смеясь: — Отчего же ты ревёшь, еретик, афеист?

[¶96] He cried out, tremblingly: "From joy at the knowledge of the great beauty which some day will be created. If already in this worldly and wretched life beauty has been created with the insignificant strength of individuals, what will be created on earth when the whole spiritual world shall be free and shall begin to express the order of its great spirit in psalms and music?"

> Russian: Кричит мне, потрясая руками: — От радости, от предчувствия великих красот, кои будут сотворены! Ибо — если даже в такой суетной и грязной жизни ничтожными силами единиц уже создана столь велия красота, — что же будет содеяно на земле, когда весь духовно освобождённый мир начнёт выражать горение своей великой души в псалмах и в музыке?

[¶97] He began to speak about the future, which stood out with blinding clearness to him, and he was himself surprised at his visions.

> Russian: Начнёт он говорить о будущем, ослепительно ясном для него, и сам удивляется видениям своим!

[¶98] I have much to be grateful for to this friend of mine, as much as to Mikhail.

> Russian: Многим я обязан этому другу своему, равно как и Михайле.

[¶99] I have seen marvelous people by tens, for they send me to one another from city to city. I go as with fiery signals, and each one is kept burning by the same faith. It is impossible to enumerate the various people and to describe the joy at seeing the spiritual unity which lies in all. Great is the Russian people and indescribably beautiful is life.

> Russian: Десятки видел я удивительных людей — один до другого посылали они меня из города в город, — иду я, как по огненным вехам, — и все они зажжены пламенем одной веры. Невозможно исчислить разнообразие людей и выразить радость при виде духовного единства всех их. Велик народ русский, и неописуемо прекрасна жизнь!

## 26. Chapter XXVI

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/26/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/26/#p-N

[¶0] It was in the government of Kazan that my heart received the last blow, the blow which finished the construction of the temple. It was at the monastery of the Seven Seas, at a procession of the miracle-working ikon of the Holy Virgin. They were expecting the return of this ikon to the monastery from the city--the day was a holiday.

> Russian: В Казанской губернии пережил я последний удар в сердце, тот удар, который завершает строение храма. Было это в Седьмиозёрной пустыни, за крестным ходом с чудотворной иконой божией матери: в тот день ждали возвращения иконы в обитель из города, — день торжественный.

[¶1] I stood on a little hill above the lake and gazed about me. The place-was filled with people, and the body of human beings streamed in dark waves to the gates of the monastery, and fought and struggled around its walls. The sun was setting and its autumn rays shone with bright red. The bells trembled like birds ready to fly and follow their own songs, and everywhere the bared heads of the people shone red in the rays of the sun, like double poppies.

> Russian: Стоял я на пригорке над озером и смотрел: всё вокруг залито народом, и течёт тёмными волнами тело народное к воротам обители, бьётся, плещется о стены её. Нисходит солнце, и ярко красны его осенние лучи. Колокола трепещут, как птицы, готовые лететь вслед за песнью своей, и везде обнажённые головы людей краснеют в лучах солнца, подобно махровым макам.

[¶2] Awaiting the miracle, near the gates of the monastery, stood a small carriage, in which lay a young girl, motionless. Her face was set as if in white wax, her gray eyes were half open, and all her life seemed to be in the quiet fluttering of her long lashes.

> Russian: У ворот обители — чуда ждут: в небольшой тележке молодая девица лежит неподвижно; лицо её застыло, как белый воск, серые глаза полуоткрыты, и вся жизнь её — в тихом трепете длинных ресниц.

[¶3] Next to her stood her parents. The father was a tall man, gray-bearded and with a long nose. The mother, stout, round-faced, with uplifted eyebrows and wide open eyes, gazed in front of her. Her fingers moved and it seemed to me that she was about to give a piercing and passionate cry.

> Russian: Рядом с нею отец, высокий мужчина, лысый и седобородый, с большим носом, и мать — полная, круглолицая; подняла она брови, открыла широко глаза, смотрит вперёд, шевеля пальцами, и кажется, что сейчас закричит пронзительно и страстно.

[¶4] The people walked up to them, gazed upon the sick girl's face, and the father spoke in measured tones, his beard trembling:

> Russian: Подходят люди, смотрят больной в лицо, а отец мерным голосом говорит, тряся бородой:

[¶5] "Orthodox Christians, I beg of you, pray for the unfortunate girl. Without arms, without legs, she has been lying thus for four years. Beg the Holy Virgin for aid. The Lord will reward you for your holy prayers. Help deliver the parents from sorrow."

> Russian: — Пожалейте, православные, помолитесь за несчастную, без рук, без ног лежит четвёртый год; попросите богородицу о помощи, возместится вам господом за святые молитвы ваши, помогите отцу-матери горе избыть! Видимо, давно возит он дочь свою по монастырям и уже потерял надежду на излечение; выпевает неустанно одни и те же слова, а звучат они в его устах мертво.

[¶6] It was plain that he had been carrying his daughter from monastery to monastery for a long time and that he had already lost all hope of her recovery. He poured out these same words over and over again and they sounded dead in his mouth.

[¶7] The people listened to his prayers, sighed, crossed themselves, and the lids which covered the sorrowful eyes of the young girl trembled.

> Russian: Люди слушают прошение его, вздыхая, крестятся, а ресницы девушки всё дрожат, окрыляя тоскливые глаза.

[¶8] I must have seen about a score of weakened girls, about ten who were supposed to be possessed, and other kinds of invalids, and I was always conscience-stricken and ashamed before them. I pitied the poor bodies robbed of strength and I pitied their vain waiting for a miracle. But I never felt pity to such a degree as now. A great silent complaint seemed frozen on the white half-dead face of the daughter and a silent and indescribable sorrow seemed to control the mother.

> Russian: Может быть, двадцать расслабленных девиц видел я, десятки кликуш и других немощных, и всегда мне было совестно, обидно за них, — жалко бедные, лишенные силы тела, жалко их бесплодного ожидания чуда. Но никогда ещё не чувствовал я жалость с такой силой, как в этот раз. Великая немая жалоба застыла на белом, полумёртвом лице дочери, и безгласная тоска туго охватила мать.

[¶9] It was oppressive and I went away. Thousands of eyes were looking toward the distance, and like a cloud there floated toward me the warm, dull whisper: "They are carrying it."

> Russian: Тяжело стало мне, отошёл я, а забыть не могу. Тысячи глаз смотрят вдаль, и вокруг меня плывёт, точно облако, тёплый и густой шёпот: — Несут, несут!

[¶10] Heavily and slowly the crowd proceeded up the mountain like a dark wave of the sea, and the golden banners burned like red foam, shooting out their sheaves of bright sparks. The ikon of the holy virgin floated and swung like a fiery bird shining in the rays of the sun. From the human body a mighty sigh arose, a thousand-voiced song: "Intercede for us, O mother of the Lord, most high."

> Russian: Тяжело и медленно поднимается в гору народ, словно тёмный вал морской, красной пеной горит над ним золото хоругвей, брызгая снопами ярких искр, и плавно качается, реет, подобно огненной птице, осиянная лучами солнца икона богоматери. Из тела народа поднимается его могучий вздох — тысячеголосое пение: — Заступница усердная, мати господа вышнего!

[¶11] The song was cut short by cries: "Hurry! Move faster! Hurry!"

> Russian: Рубят пение глухие крики: — Шагу! Прибавь шагу! Шагу!

[¶12] The lake smiled brightly in the frame-work of the blue wood; the red sun melted, sinking into the wood, and the copper sound of the bells rang out gaily. Around me were anxious faces, the quiet and sorrowful whispering of prayers, eyes dimmed with tears, and the waving of many, many arms, making the sign of the cross.

> Russian: В раме синего леса светло улыбается озеро, тает красное солнце, утопая в лесу, вёсел медный гул колоколов. А вокруг — скорбные лица, тихий и печальный шёпот молитвы, отуманенные слезами глаза, и мелькают руки, творя крестное знамение.

[¶13] I was alone. All this was sad error for me, weak despair, a weary desire for grace.

> Russian: Одиноко мне. Всё это для меня — заблуждение безрадостное, полное бессильного отчаяния, усталого ожидания милости.

[¶14] The procession marched on, their faces covered with dust, streams of sweat pouring down their cheeks. They breathed heavily, they gazed strangely as if they saw nothing, and pushed one another and stumbled along.

> Russian: Подходят снизу люди; лица их покрыты пылью, ручьи пота текут по щекам; дышат тяжко, смотрят странно, как бы не видя ничего, и толкаются, пошатываясь на ногах.

[¶15] I pitied them. I pitied the strength of their faith which was wasted on the air. There was no end to this stream of people. A vigorous and mighty cry arose, but it was dark and sounded reproachful:

> Russian: Жалко их, жалко силу веры, распылённую в воздухе. Нет конца течению народа! Возбуждённо, но мрачно и как бы укоряя, несётся по воздуху мощный крик:

[¶16] "Rejoice, O merciful one," and again, "Hurry! Hurry!"

> Russian: — Радуйся, всеблагая, радуйся! И снова: — Шагу! Шагу!

[¶17] In this whole cloud of dust I saw hundreds of black faces, thousands of eyes like stars on the milky way. I saw that those eyes were fiery sparks from one soul, eagerly awaiting an unknowm joy.

> Russian: В целом облаке пыли сотни чёрных лиц, тысячи глаз, точно звёзды Млечного пути. Вижу я: все эти очи — как огненные искры одной души, жадно ожидающей неведомой радости.

[¶18] The people went down as one body, pressing close upon one another, holding one another's hands and walking fast, as if the road was terribly long, but they were ready to go to what was their end without stopping.

> Russian: Идут люди, как одно тело, плотно прижались друг к другу, взялись за руки и идут так быстро, как будто страшно далёк их путь, но готовы они сейчас же неустанно идти до конца его.

[¶19] My soul trembled with an unknown pain. Like a prayer the words of Juna rose in my memory: "The people--the creators of God."

> Russian: Душа моя дрожит великой дрожью непонятной тревоги; как молния, вспыхнуло в памяти великое слово Ионино:

[¶20] I started forward. I rushed from the mountain to meet the people, went along with them and sang with a full throat: "Rejoice, beneficent strength of all strengths!"

> Russian: «Богостроитель народ?!» Рванулся я, опрокинулся встречу народу, бросился в него с горы и пошёл с ним, и запел во всю грудь: — Радуйся, благодатная сила всех сил!

[¶21] They seized and embraced me, and I seemed to float away and to melt under their hot breathing. I did not know that the earth was under my feet, nor did I recognize myself. There was no time nor space, only joy, vast like the heavens. I was like a glowing coal, flaming with faith. I was unimportant yet great and resembled all who were around me at the time of our general flight.

> Russian: Схватили меня, обняли — и поплыл человек, тая во множестве горячих дыханий. Не было земли под ногами моими, и не было меня, и времени не было тогда, но только — радость, необъятная, как небеса. Был я раскалённым углём пламенной веры, был незаметен и велик, подобно всем, окружавшим меня во время общего полёта нашего.

[¶22] "Hurry! Hurry!"

> Russian: — Шагу! И неудержимо летит над землёю народ, готовый перешагнуть все преграды и пропасти, все недоумения и тёмные страхи свои.

[¶23] The people flew over the earth irresistibly, ready to stride over all obstacles and abysses, all doubts and dark fears. I remember that the procession stopped close to me, that confusion occurred, that I was dragged near the wagon of the sick girl and heard the cries and the murmuring:

> Russian: Помню — остановилось всё около меня, возникло смятение, очутился я около тележки с больной, помню крики и ропот:

[¶24] "Let us sing the Te Deum; let us sing the Te Deum."

> Russian: — Молебен, молебен!

[¶25] There was great excitement. They pushed the wagon, and the head of the young girl rocked to and fro, helpless and without strength. Her large eyes gazed out with fear. Tens of eyes poured their rays out upon her; hundreds of force streams crossed themselves over her weak body, calling her to life with an imperious desire to see her rise from her bed.

> Russian: Было великое возбуждение: толкали тележку, и голова девицы немощно, бессильно качалась, большие глаза её смотрели со страхом. Десятки очей обливали больную лучами, на расслабленном теле её скрестились сотни сил, вызванных к жизни повелительным желанием видеть больную восставшей с одра, и я тоже смотрел в глубину её взгляда, и невыразимо хотелось мне вместе со всеми, чтобы встала она, — не себя ради и не для неё, но для чего-то иного, пред чем и она и я — только перья птицы в огне пожара.

[¶26] I, too, looked into the depths of her eyes, and an inexpressible desire came over me, in common with all, that she arise; not for my sake, nor for her own sake, but for some special reason, before which she and I were like a bird's feather in a fire.

[¶27] As rain saturates the earth with its live moisture, so the people filled the dry body of the girl with their strength, and they whispered and cried to her and to me:

> Russian: Как дождь землю влагою живой, насыщал народ иссохшее тело девицы этой силою своей, шептал он и кричал ей:

[¶28] "Rise, dear one, rise. Lift your arms. Be not afraid. Arise, arise without fear. Sick one, arise; dear one, lift your arms."

> Russian: — Ты — встань, милая, вставай! Подними руки-то, не бойся! Ты вставай, вставай без страха! Болезная, вставай! Милая! Подними ручки-то!

[¶29] Hundreds of stars arose in her soul and a pink shadow lit up her death-like face, and her surprised and happy eyes opened still wider. Her shoulders moved slowly and humbly she raised her trembling arms and obediently held them up. Her mouth was open like a fledgling's about to leave its nest for the first time. A deep sigh rose around her. As though the earth where a copper bell, struck upon by a giant sviatogor with all his strength, the people trembled, and laughing cried:

> Russian: Розовые тени загорелись на мёртвом лице её, ещё больше раскрылись удивлённые и радостные глаза, и, медленно шевеля плечами, она покорно подняла дрожащие руки и послушно протянула их вперёд — уста её были открыты, и была она подобна птенцу, впервые вылетающему из гнезда своего. Тогда всё вокруг охнуло, — словно земля — медный колокол и некий Святогор ударил в него со всей силою своей, — вздрогнул, пошатнулся народ и смешанно закричал:

[¶30] "On your feet. Help her. Arise little one, on your feet. Help her."

> Russian: — На ноги! Помогай ей! Вставай, девушка, на ноги! Поднимайте её!

[¶31] We caught the girl, lifted her and put her on her feet, holding her lightly. She bent like an ear of corn in the wind, and cried out:

> Russian: Мы схватили девицу, приподняли её, поставили на землю и держим легонько, а она сгибается, как колос на ветру, и вскрикивает: — Милые!

[¶32] "Oh, dear one, Lord; oh, Holy Virgin!"

> Russian: Господи!

[¶33] "Walk!" the people cried. "Walk!"

> Russian: О, владычица! Милые!

[¶34] I remember their dusty faces, tearful and sweaty. Through the damp tears a miraculous strength shone out masterful, the faith in the power to create miracles.

> Russian: — Иди, — кричит народ, — иди! Помню пыльное лицо в поту и слезах, а сквозь влагу слёз повелительно сверкает чудотворная сила — вера во власть свою творить чудеса.

[¶35] The recovered girl walked quietly among us. Confidently she pressed her revived body against the body of the people, and smiling and pale like a flower, she said:

> Russian: Тихо идёт среди нас исцелённая, доверчиво жмётся ожившим телом своим к телу народа, улыбается, белая вся, как цветок, и говорит: — Пустите, я одна!

[¶36] "Let me go alone."

[¶37] She stopped, swayed, then walked. She walked as if on knives which cut her feet, but she walked alone; fearful yet bold, like a little child; and the people around her rejoiced and were friendly as to a little child. She was excited. Her body trembled. She held her hands out before her as if she were leaning against the air. She was filled by the strength of the people and she was sustained from every side by hundreds of luminous rays.

> Russian: Остановилась, покачнулась — идёт. Идёт, точно по ножам, разрезающим пальцы ног её, но идёт одна, боится и смеётся, как малое дитя, и народ вокруг её тоже радостен и ласков, подобно ребёнку. Волнуется, трепещет тело её, а руки она простёрла вперёд, опираясь ими о воздух, насыщенный силою народа, и отовсюду поддерживают её сотни светлых лучей.

[¶38] I lost sight of her at the gates of the monastery, and recovering myself, I gazed about me. Everywhere there was holiday tumult. There was a ringing of bells and the powerful talk of the people. The evening red fell brilliantly from the heavens and the lake clothed itself in the purple of the reflection. A man walked past me, smiled and asked:

> Russian: У ворот обители перестал я видеть её и немного опамятовался, смотрю вокруг: всюду праздник и праздничный гул, звон колокольный и властный говор народа, в небе ярко пылает заря, и озеро оделось багрянцем её отражений. Идёт мимо меня некий человек, улыбается и спрашивает:

[¶39] "Did you see it?"

> Russian: — Видел?

[¶40] I embraced him and kissed him, like a brother after a long separation, and we found no words to say to each other. Smiling, we remained silent and separated.

> Russian: Обнял я его и поцеловал, как брата после долгой разлуки, и больше ни слова не нашлось у нас сказать друг другу; улыбаясь, молча разошлись.

[¶41] At night I sat in the wood above the lake. Again I was alone, but now forever and inseparably united to the soul of the people, the masters and miracle workers of the earth. I sat and listened to all that I had seen and known grow and burn within me in one fire.--I, too, would reflect to the world this light in which everything flamed with great significance and was clothed with the miraculous. It winged my soul with a desire to accept the world as it had accepted me.

> Russian: …Ночью я сидел в лесу над озером, снова один, но уже навсегда и неразрывно связанный душою с народом, владыкой и чудотворцем земли. Сидел и слушал, как всё, что видел и познал я, растёт во мне и горит единым огнём, я же отражаю этот свет снова в мир, и всё в нём пламенеет великой значительностью, одевается в чудесное, окрыляет дух мой стремлением поглотить мир, как он поглотил меня.

[¶42] I have no words to describe the exultation of that night, when, alone in the darkness, I embraced the whole earth with my love and stood on the height of my experience and saw the world, like a fiery stream of life-force, flowing turbidly to unite into one current, the end of which I could not see. I joyfully understood that the inaccessibility of the end was the source of the infinite growth of my soul and the great earthly beauty. And in this infinity were the innumerable joys of the live human soul.

> Russian: Нет у меня слов, чтобы передать восторг этой ночи, когда один во тьме я обнял всю землю любовью моею, встал на вершину пережитого мной и увидел мир подобным огненному потоку живых сил, бурно текущих к слиянию во единую силу, — цель её — недоступна мне. Но я радостно понял, что недоступность цели есть источник бесконечного роста духа моего и великих красот мирских, а в бесконечности этой бесчисленность восторгов для живой души человеческой.

[¶43] In the morning the sun appeared to me with a new face. I saw how its rays cautiously and lovingly sank into the darkness and turned it away; how it lifted from the earth the veils of night, and there she stood before me in the beautiful and magnificent jewels of autumn; the emerald field of the great play of peoples and the fight for free play was the holy place in the procession of the celebration of beauty and truth.

> Russian: Наутро и солнце явилось для меня с другим лицом: видел я, как лучи его осторожно и ласково плавили тьму, сожгли её, обнажили землю от покровов ночи, и вот встала она предо мной в цветном и пышном уборе осени изумрудное поле великих игр людей и боя за свободу игр, святое место крестного хода к празднику красоты и правды.

[¶44] I saw the earth, my mother, in space between the stars, and brightly she gazed out with her ocean eyes into the distance and the depths. I saw her like a full bowl of bright red, incessantly seething, human blood, and I saw her master, the all-powerful, immortal people.

> Russian: Видел я её, мать мою, в пространстве между звёзд, и как гордо смотрит она очами океанов своих в дали и глубины; видел её, как полную чашу ярко-красной, неустанно кипящей, живой крови человеческой, и видел владыку её — всесильный, бессмертный народ.

[¶45] They winged her life with a great activity and hope, and I prayed:

> Russian: Окрыляет он жизнь её величием деяний и чаяний её, и я молился:

[¶46] "Thou art my God, the creator of all gods, which thou weavest out of the beauty of thy soul and the labor and agony of thy seeking.

> Russian: — Ты еси мой бог и творец всех богов, соткавший их из красот духа своего в труде и мятеже исканий твоих!

[¶47] "There shall be no God but thou, for thou art the one God, the creator of miracles."

> Russian: — Да не будут миру бози инии разве тебе, ибо ты един бог, творяй чудеса!

[¶48] This is what I believe and confess.

> Russian: — Тако верую и исповедую!

[¶49] And always do I return there where people free the souls of their neighbors from the yoke of darkness and superstition and unite them and disclose to them their own secret physiognomy, and aid them to recognize the strength of their own wills and teach them the one and true path to a general union for the sake of the great cause, the cause of the universal creating of God.

> Russian: …И — по сём возвращаюсь туда, где люди освобождают души ближних своих из плена тьмы и суеверий, собирают народ воедино, освещают пред ним тайное лицо его, помогают ему осознать силу воли своей, указывают людям единый и верный путь ко всеобщему слиянию ради великого дела — всемирного богостроительства ради!