--- title: "The Confession · Исповедь" author: "Maxim Gorky" translator: "Rose Strunsky" title_ru: "Исповедь" author_ru: "Максим Горький" author_fr: "Maxime Gorki" author_de: "Maxim Gorki" languages: [ru, en] shelf: "Literature" section: 23 of 26 url: https://scriptura.si/works/gorky-confession/23/ cite: "Maxim Gorky, tr. Rose Strunsky, The Confession · Исповедь, section 23. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/gorky-confession/23/" --- # The Confession · Исповедь *Maxim Gorky, tr. Rose Strunsky* Russian: Исповедь, Максим Горький · French: Maxime Gorki · German: Maxim Gorki A foundling who loses his wife and child goes wandering across Russia in search of God, and finds him at last in the people: Gorky’s novel of the God-builders, in Russian and English. > Russian: Максим Горький, «Исповедь» (1908), in the text Gorky prepared for his collected works (Kniga edition); from Wikisource. The editors’ commentary is left out. > English: Rose Strunsky’s translation, The Confession (New York: Frederick A. Stokes, 1916), Project Gutenberg #55828. Her introduction is left out. The Russian has no chapter breaks of its own, so the whole book is aligned by meaning and each Russian sentence sits beside the English chapter that renders it. ## 23. Chapter XXIII Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/23/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/23/#p-N [¶0] There was a quiet growth of new feelings within me. I felt that each man sent out to me a sharp, thin ray which touched me unseen and imperceptibly reached my heart. And I accepted these hidden rays ever more willingly. > Russian: Стал я замечать в себе тихий трепет новых чувств, как будто от каждого человека исходит ко мне острый и тонкий луч, невидимо касается меня, неощутимо трогает сердце, и всё более чутко принимаю я эти тайные лучи. [¶1] At times the workingmen assembled in Mikhail's rooms, and then I felt that a burning cloud formed from their thoughts, which surrounded me and carried me strangely upward with itself. > Russian: Иногда соберутся у Михайлы рабочие и как бы надышат горячее облако мысли, окутает оно меня и странно приподнимет. [¶2] Suddenly every one began to understand me more and more. I stood in their circle, and they were my body and I was their soul and their will, and my speech was their voice. And at times it was I that was a part of the body, and I heard the cry of my own soul from other mouths, and it sounded good when I heard it. But when time passed and there was silence I again remained alone and for myself. > Russian: Вдруг все начнут с полуслова понимать меня, стою в кругу людей, и они как бы тело моё, а я их душа и воля, на этот час. И речь моя — их голос. Бывало, что сам живёшь как часть чьего-то тела, слышишь крик души своей из других уст, и пока слышишь его хорошо тебе, а минет время, замолкнет он, и — снова ты один, для себя. [¶3] I remembered my former communion with God in my prayers. Then I had been glad when I could wipe myself out from my memory and cease to exist. In my relationship with people I did not lose myself; instead I grew larger, taller, and the strength of my soul increased many-fold. In this, too, lay self-forgetfulness, but it did not destroy me. It quenched my bitter thoughts and the anguish of isolation. > Russian: Вспоминаю былое единение с богом в молитвах моих: хорошо было, когда я исчезал из памяти своей, переставал быть! Но в слиянии с людьми не уходил и от себя, но как бы вырастал, возвышался над собою, и увеличивалась сила духа моего во много раз. И тут было самозабвение, но оно не уничтожало меня, а лишь гасило горькие мысли мои и тревогу за моё одиночество. [¶4] I realized this mistily and vaguely. I felt that a new seed was growing in my soul, but I could not understand it. I only knew that it pulled me determinedly toward people. > Russian: Догадка эта пришла ко мне бесплотной и неясной: чувствую, что растёт в душе новое зерно, но понять его не могу; только замечаю, что влечёт меня к людям всё более настойчиво. [¶5] In those days I worked in the factory for forty kopecks a day, carrying on my shoulders heavy trays of iron, slag and brick. I hated this hellish place, with its dirt and its noise and its hubbub, and its heat which tortured the body. > Russian: В те дни работал я на заводе за сорок копеек подённо, таскал на плечах и возил тачкой разные тяжести — чугун, шлак, кирпич — и ненавидел это адово место со всей его грязью, рёвом, гомоном и мучительной телу жарой. [¶6] The factory had fastened itself onto the earth and pressed itself into her and sucked her insatiably night and day. It was out of breath from greed and groaned and spit out of its red-hot jaws fiery blood drawn from the earth. It cooled off, grew black, then again began to melt iron and to boil and thunder, flattening out the red iron and squirting up sparks and trembling in its whole frame, as it pulled out long strips like nerves, from the body of the earth. > Russian: Вцепился завод в землю, придавил её и, ненасытно алчный, сосёт дни и ночи, задыхаясь от жадности, воет, выплёвывая из раскалённых пастей огненную кровь земли. Остынет она, почернеет, — он снова плавит, гудит, гремит, расплющивая красное железо, брызжет искрами и, весь вздрагивая, тянет длинные живые полосы, словно жилы из тела земного. [¶7] The wild labor seemed to me something terrible, something bordering on the insane. This groaning monster, devastating the lap of the earth, was digging an abyss under itself, and knowing that some day it would fall into it, screeched eagerly, with a thousand voices: "Hurry! Hurry! Hurry!" > Russian: Вижу в этой дикой работе нечто страшное, доведённое до безумия. Воющее чудовище, опустошая недра земли, копает пропасть под собой и, зная, что когда-то провалится в неё, озлобленно визжит тысячью голосов: — Скорей, скорей, скорей! [¶8] In fire and noise, under a rain of burning sparks, blackened men worked. It was no place for them. About them everything threatened to burn them by fiery death or to crush them by heavy iron; everything deafened and blinded. The unbearable heat dried up the blood, but they did their work quietly, walking about with a masterly confidence, like devils in hell, fearing nothing and knowing nothing. > Russian: В огне и громе, в дожде огненных искр работают почерневшие люди, кажется, что нет им места здесь, ибо всё вокруг грозит испепелить пламенной смертью, задавить тяжким железом; всё оглушает и слепит, сушит кровь нестерпимая жара, а они спокойно делают своё дело, возятся хозяйски уверенно, как черти в аду, ничего не боясь, всё зная. [¶9] They lifted small levers with strong hands, and all around and above them hands and jaws of enormous machines moved quietly and terribly, crumbling the iron. It was hard to know whose mind and whose will reigned here. At times it was man who controlled and governed this factory according to his wishes. But other times it seemed that all the people and the whole factory were subject to the devil and that he laughed aloud, triumphantly and horribly as he saw the mad and difficult rush created by greed. > Russian: Ворочают крепкими руками малые рычаги, и всюду — вокруг людей, над головами у них — покорно и страшно двигаются челюсти и лапы огромных машин, пережёвывая железо… Трудно понять, чей ум, чья воля главенствуют здесь! Иной раз кажется, что человек взнуздал завод и правит им, как желает, а иногда видишь, что и люди и весь завод повинуются дьяволу, а он торжественно и пакостно хохочет, видя бессмыслицу тяжкой возни, руководимой жадностью. [¶10] The workers said to one another: "It is time to go to work." Were the men masters of their work, or did it drive and crush them? I did not know. Work seemed difficult and masterful, but the human mind was sharp and quick. Sometimes there would ring out amid this devilish noise of whirring machines a victorious and care-free song. I would smile in my heart, remembering the story of Ivan the Fool, who rode on a whale up to heaven to catch the wonder-bird, Phoenix. > Russian: Говорят рабочие друг другу: — Пора на работу вставать, эй! Но люди на ней стоят или она их гнетёт и давит — не понимаю! Тяжела работа и властна, но остёр и ловок человеческий разум! Порою в этом адском шуме и возне машин вдруг победительно и беззаботно вспыхнет весёлая песня, — улыбаюсь я в душе, вспоминая Иванушку-дурачка на ките по дороге в небеса за чудесной жар-птицей. [¶11] The people in the factory, though they were not friendly to me, were all bold and proud. They were abusive, foul-mouthed and often drunk; yet they were free and fearless people. They were different from the pilgrims and the tillers of the soil, who offended me with their servile, confused souls, their hopeless complainings and their petty cheatings in their affairs with God and themselves. These people were bold in thought, and although they were hurt by the slavery of their labor, and grew angry with one another and even fought, yet if the bosses ever acted unfairly, thereby rousing their sense of justice, they would stand together against them as one man. > Russian: Народ на заводе — по недугу мне: всё этакие резкие люди, смелые, и хотя матерщинники, похабники и часто пьяницы, но свободный, бесстрашный народ. Не похож он на странников и холопов земли, которые обижали меня своей робостью, растерянной душой, безнадёжной печалью, мелкой жуликоватостью в делах с богом и промеж себя. Эти люди в мыслях дерзкие, и хотя озлоблены каторжным трудом ссорятся, даже дерутся друг с другом, — но ежели начальство нарушает справедливость, все они встают против его, почти как один. [¶12] And those workingmen who followed Mikhail were always among the first, spoke louder than the rest and seemed to fear nothing. Formerly, when I did not think about the people, I did not notice men; but now as I looked upon them I wished to detect differences, so that each one might stand out separately before me. I succeeded in this and yet not entirely. Their speech was different and each one had his own face, but their faith-was the same and their plans were one. Without haste, friendly and sincerely, they were building something new. Each one of them, among his fellows, was like a pleasant light; like a meadow in a thick wood for the wanderer who had lost his way. Each one drew to himself the workingmen who were wider awake than the rest, and all these followers of Mikhail were held together by one plan, and they created a spiritual circle in the factory, a fire of brightly burning thoughts. > Russian: А те парни, которые к Михайле ходят, всегда впереди, говорят громче всех и совершенно ничего не боятся. Раньше, когда я о народе не думал, то и людей не замечал, а теперь смотрю на них и всё хочу разнообразие открыть, чтобы каждый предо мной отдельно стоял. И добиваюсь этого и — нет: речи разные, и у каждого своё лицо, но вера у всех одна и намерение едино, — не торопясь, но дружно и усердно строят они нечто. Каждый из них среди людей — светел и приятен, как поляна в густом лесу для заплутавшегося; каждый тянет к себе рабочих, которые посмышлёнее, и все Михайловы ребята в одном плане держатся, образуя на заводе некий духовный круг и костёр светло горящих мыслей. [¶13] At first the workingmen were not friendly to me. They shouted and made fun of me. > Russian: Сначала — неласково приняли меня, покрикивают, посмеиваются: [¶14] "Oh, you red-haired fly! You cloister-bug! You foul one! Parasite!" > Russian: — Эй ты, рыжая муха! Священный клоп! Дармоед! Захребетник! [¶15] At times they struck me, but this I could not stand, and in such cases I did not spare my fists. Though people admire strength, still one cannot gain esteem and attention through his fists, and I would have had to bear many beatings were it not that at one of my quarrels a friend of Mikhail's, one Gavriel Kostin, interfered. He was a young metal pourer, very handsome and respected by the whole factory. Six men had come up to me and their looks boded ill for my back. But he stood next to me and said: > Russian: Иной раз и толкнёт кто-нибудь, но этого я терпеть не мог и в таких случаях кулака не жалел. Но хотя людям сила и нравится, а кулаком ни уважения, ни внимания к себе не выколотишь, и быть бы мне сильно битому, если б в одну из моих ссор не вмешался Михайлов дружок Гаврила Костин, молодой литейщик, весьма красивый парень и очень заметный на заводе. Лезло на меня человек шесть и не добром они грозили бокам моим, но он встал рядом со мной и говорит: [¶16] "Why do you provoke a man, comrades? Is he not as much a worker as the rest of us? You do wrong, and against yourselves. Our strength lies in close friendship." > Russian: — Зачем же, товарищи, дразнить человека? Разве он не такой же рабочий, как и все мы? Несправедливо действуете, товарищи, и против себя! Наша сила — в тесной дружбе… [¶17] He said these few words, but he said them so well and so simply, as if he were talking to children. The friends of Mikhail always made use of every incident to spread their ideas. > Russian: Сказал он немного, но как-то особенно хорошо и просто, точно детям говорил: все дружки Михайлы каждым случаем пользовались, чтобы посеять его мысли. [¶18] Kostin embarrassed my opponents and the words touched my heart also. I began to talk. > Russian: Смутил Костин противников моих, да и меня за сердце задел, — начал я тоже речь говорить: [¶19] "I did not become a monk," I said, "to have much to eat, but because my soul was starved. I have lived and I have seen that everywhere labor is endless and hunger common; that everywhere there is swindle and fraud, bitterness and tears, brutality and every kind of darkness of the soul. By whom was this arranged? Where is our righteous and wise God? Does He see the infinite and eternal martyrdom of the people?" > Russian: — Я, — мол, — не потому в монахи пошёл, что сытно есть хотел, а потому, что душа голодна! Жил и вижу: везде работа вечная и голод ежедневный, жульничество и разбой, горе и слёзы, зверство и всякая тьма души. Кем же всё это установлено, где наш справедливый и мудрый бог, видит ли он изначальную, бесконечную муку людей своих? [¶20] A crowd collected about me and listened earnestly to my words. I finished and there was silence. > Russian: Собралось довольно много народа, слушают серьёзно; кончил я — молчат. [¶21] Finally, the head model-maker, Kriokof, said to Kostin: > Russian: Потом старый модельщик Крюков говорит Костину: [¶22] "That monk there sees things deeper than you and your comrades. He has taken hold of the root of the matter." > Russian: — Монах-то, пожалуй, глубже видит, чем ты с товарищами! Он — с корня берёт; видал? [¶23] It pleased me to hear these words. Kriokof slapped me on my shoulder and said: > Russian: Мне приятно слышать такие слова, а Крюков хлопнул меня по плечу и сказал: [¶24] "You have spoken well, brother, but all the same cut your hair by a yard. Such a mane catches the dirt and looks funny." > Russian: — Ты, брат, говори, — это хорошо! А волосищи-то всё-таки срежь хоть на аршин: грязно с этакой копной, да и людям смешно. [¶25] And some one called out: > Russian: Кто-то, весёлый, кричит: [¶26] "And is in the way in a fight." > Russian: — И в драке неловко, гляди! [¶27] They were joking. Evidently their wrath had passed. Where there is laughter, there is man; the animal is gone. > Russian: Шутят — значит, злоба погасла. Где смех, там человек; скотина не смеётся. [¶28] Kostin took me aside. "Be careful with such words, Matvei," he said. "You can get into prison for them." > Russian: Костин в сторону отвёл меня. — Ты, — говорит, — Матвей, с такими словами осторожно, за них в острог сажают, случается! [¶29] I was astonished. "What!" > Russian: Удивился я. — Чего? — В острог… Знаешь? [¶30] "In prison," he laughed. > Russian: — Смеётся. [¶31] "Why?" > Russian: — За что? [¶32] "For criticizing." > Russian: — Да вот — за осуждение! [¶33] "Are you joking?" > Russian: — Шутишь? [¶34] "Ask Mikhail," he said. "I have to go to work now." > Russian: — Спроси, — говорит, — Михайлу, а мне надо на работу вставать. [¶35] He went away. > Russian: Ушёл.