---
title: "The Confession · Исповедь"
author: "Maxim Gorky"
translator: "Rose Strunsky"
title_ru: "Исповедь"
author_ru: "Максим Горький"
author_fr: "Maxime Gorki"
author_de: "Maxim Gorki"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 4 of 26
url: https://scriptura.si/works/gorky-confession/4/
cite: "Maxim Gorky, tr. Rose Strunsky, The Confession · Исповедь, section 4. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/gorky-confession/4/"
---

# The Confession · Исповедь

*Maxim Gorky, tr. Rose Strunsky*

Russian: Исповедь, Максим Горький · French: Maxime Gorki · German: Maxim Gorki

A foundling who loses his wife and child goes wandering across Russia in search of God, and finds him at last in the people: Gorky’s novel of the God-builders, in Russian and English.

> Russian: Максим Горький, «Исповедь» (1908), in the text Gorky prepared for his collected works (Kniga edition); from Wikisource. The editors’ commentary is left out.

> English: Rose Strunsky’s translation, The Confession (New York: Frederick A. Stokes, 1916), Project Gutenberg #55828. Her introduction is left out. The Russian has no chapter breaks of its own, so the whole book is aligned by meaning and each Russian sentence sits beside the English chapter that renders it.

## 4. Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/4/#p-N

[¶0] On holidays when I walked through the streets I was stared at with much curiosity. Some greeted me earnestly while others mocked, but all looked after me.

> Russian: Как заметили меня люди, то и я стал их замечать. Бывало, в праздник выйду на улицу — народ смотрит на меня любопытно, здороваются со мной иные степенно, а иной — со смешком, но все видят.

[¶1] "Here goes our prayer-book," was heard. "Say, Matvei, are you going to become a saint?"

> Russian: — Вот, — говорят, — молитвенник наш! — Гляди, Матвей, святым будешь, пожалуй?

[¶2] "Don't laugh at him, friends; he is not a priest and he does not believe in God for the sake of the money."

> Russian: — А вы не смейтесь, ребята, — он не поп, не за деньги в бога верует!

[¶3] "Have there not been peasants who became saints?"

> Russian: — Али мужиков во святых не было?

[¶4] "Oh, we have all kinds of men, but that does not help us much."

> Russian: — От нас — всякая душа, да нам пользы ни шиша!

[¶5] "Who said he is a peasant? He has got gentleman's blood in him--but that's a secret."

> Russian: — Разве он мужик? Он тайный баринок!..

[¶6] And thus they calked, and some praised and some jeered.

> Russian: И лестно говорят и обидно.

[¶7] As for myself, I was then in a peculiar state of mind. I wished to be at peace with all and wanted all to love me. However, try as I would to live up to it, their insults prevented me.

> Russian: Был у меня в то время особый строй души — хотелось мне со всеми тихо жить и чтобы ко мне тоже все ласковы были; старался я достигнуть этого, а насмешки мешали мне.

[¶8] Of all who persecuted me, Savelko Migun was the worst. He fell on his knees when he saw me and prostrated himself, declaiming aloud:

> Russian: Особенно донимал меня Мигун: увидит, бывало, встанет на колени, кланяется и причитает:

[¶9] "Your Holiness, I bow to the ground before you. Pray for Savelko, I beg of you. God may do the right thing by him then. Teach me how to please the Lord God. Must I stop stealing, or must I steal more and burn him a wax candle?"

> Russian: — Вашей святости — земной поклон! Помолитесь-ко за Савёлку, не будет ли ему от бога толку? Научите, как господу угодить — воровать мне погодить, али — как побольше стащу — поставить пудовую свещу?

[¶10] The crowds laughed at Savelko's jokes, but they made me feel queer and hurt me.

> Russian: Народ хохочет, а мне и странно и досадно слышать Савёлкины издёвки.

[¶11] He would continue:

> Russian: А он своё:

[¶12] "Oh, ye Orthodox, prostrate yourself before the Righteous One. He fleeces the peasants in his office and then reads the gospel in church. And God cannot hear how the peasants howl."

> Russian: — Православные, кланяйтесь праведнику! Он мужика в конторе обсчитает в церкви книгу зачитает, богу и не слышно, как мужик ревёт.

[¶13] I was sixteen and could easily have broken his face for his insults. But instead, I took to avoiding him. When he noticed this he gave me no leeway at all. He composed a song, which he sang in the streets on holidays, accompanying himself with his balalaika.

> Russian: Мне тогда лет шестнадцать было, и мог бы я ему рожу разбить за эти насмешки, но вместо этого стал избегать Мигуна, а он это заметил и пуще мне прохода не даёт. Песню сочинил; в праздники ходит по улице и поёт, наигрывая на балалайке: Баре девок обнимают,

[¶14] "Oh, the squires embrace the maidens, / And the maidens all grow big; / From these gentlemanly doings / Come out dirty cheats as children. / They are thrown upon the masters / Who refuse to feed them gratis; / And they put them in their office, / To the peasants' great misfortune."

> Russian: Девки брюхо наживают. Да от барских от затей Родят сукиных детей! Их подкидывают барам, Да — не кормят баре даром; И сажают их в конторе

[¶15] It was a long song and everybody was mentioned in it, but Titoff and I had the biggest share of all. It got to such a point that when I caught sight of Savelko with his little thin beard, his cap on his ear and his bald head, I trembled all over. I felt like springing on him and breaking him into bits.

> Russian: На мужицкое на горе! Длинная песня была, всем в ней доставалось, а Титову и мне — больше всех. Доводил меня Савёлка до того, что, как увижу я, бывало, его дрянную эту бородёнку, шапку на ухе и лысый лоб, — начинаю весь дрожать; так бы кинулся и поломал его на куски.

[¶16] Though I was young, I could hold myself in with a strong hand. When he walked behind me, jingling, I did not move a muscle to show that it was hard to bear. I walked slowly and made believe I did not hear.

> Russian: Но хоть и мал юноша был я тогда, а сердце умел держать крепко; он идёт за мной, тренькает, а я виду не показываю, что тяжело мне, шагаю не спеша и будто не слышу ничего.

[¶17] I began to pray more zealously, for I felt that I had no protection except prayers, which, however, were now filled with complaints and bitter words.

> Russian: Молиться ещё больше стал — чувствую, что, кроме молитвы, нечем мне оградить себя, но теперь явились в молитвах моих жалобы и горькие слова:

[¶18] "Wherefore, O Lord, am I to blame that my father and mother abandoned me and threw me like a kitten into the brush?"

> Russian: — За что, господи? Виноват ли я, что отец-мать мои отреклись от меня и, подобно котёнку, в кусты бросили младенца?

[¶19] I could find no other sin in me. I saw men and women placed on this earth without rhyme or reason; saw each one so accustomed to his business that the custom became law. How was I to know right off why and against whom this strange force is directed?

> Russian: А другой вины не видел за собой — люди в жизни смешанно стоят, каждый к делу своему привык, привычку возвёл в закон, — где же сразу понять, против кого чужая сила направляет тебя?

[¶20] However, I began to think things over, and I grew more and more troubled as things became insufferable to me.

> Russian: Ну, а всё-таки начал я присматриваться, ибо всё более беспокойно и нестерпимо становилось мне.

[¶21] Our landlord, Constantine Nicolaievitch Loseff, was rich and owned much land, and he hardly ever came to our estate, which was considered unlucky by the family. Somebody had strangled the landlord's mother, his father had fallen from a horse and been killed, and his wife had run away from him here.

> Russian: Барин наш, Константин Николаевич Лосев, богат был и много земель имел; в нашу экономию он редко наезжал: считалась она несчастливой в их семействе, в ней баринову мать кто-то задушил, дед его с коня упал, разбился, и жена сбежала.

[¶22] I only saw the landlord twice. He was a stout man, tall, wore spectacles and had an officer's cape and cap, lined with red. They said he held a high position under the Czar and that he was very learned and wrote books. The two times he was on the estate he swore at Titoff very thoroughly and even shook his fist in his face.

> Russian: Дважды видел я барина: человек высокий, полный, в золотых очках, в поддёвке и картузе с красным околышком; говорили, что он важный царю слуга и весьма учёный — книги пишет. Титова однако он два раза матерно изругал и кулак к носу подносил ему.

[¶23] Titoff was the one absolute power on the estate of Sokolie. There was not much land, and only so much grain was sown as was necessary for the household. The rest of the land was rented to the peasants. Later there came an order that no more land should be rented and that flax should be sown on the whole estate. A factory was being opened nearby.

> Russian: В Сокольей экономии Титов был — вся власть и сила. Имение — невелико, хлеба сеяли сколько требовалось для хозяйства, а остальная земля мужикам в аренду шла; потом было приказано аренду сокращать и сеять лён, — неподалёку фабрика открылась.

[¶24] In addition to myself, there sat in a corner of the office Ivan Makarovitch Judin. His soul was half dead and he was always drunk. He had been a telegraph operator, but he had lost his position on account of his drunkenness. He took care of the books, wrote the letters, made the contracts with the peasants, and was remarkably silent. When he was spoken to, he only nodded his head and coughed a little. At most he answered, "All right." He was short and thin, but his face was round and puffy, and his eyes could hardly be seen. He was entirely bald and he walked on his tip-toes, silently and unsteadily, as the blind. On the Feast of the Virgin of Kazin, the peasants made Judin so drunk with vodka that he died.

> Russian: Кроме меня, в уголке конторы сидел Иван Макарович Юдин, человечек немой души и всегда пьяненький. Телеграфистом он был, да за пьянство прогнали его. Вёл он все книги, писал письма, договоры с мужиками и молчал так много, что даже удивительно было; говорят ему, а он только головой кивает, хихикает тихонько, иной раз скажет: — Так. И тут — весь. Маленький он был, худой, а лицо круглое, отёчное, глаз почти не видно, голова лысая, а ходил на цыпочках, без шуму и неверно, точно слепой. В день Казанской опоили мужики Юдина вином, а как умер он, — остался я в конторе один для всего: положил мне Титов жалованья сорок рублей в год, а Ольгу заставил помогать.

[¶25] I was alone now in the office, did all the work, and received a salary from Titoff of forty rubles a year. He gave me Olga as an assistant.

[¶26] I had noticed for a long time that the peasants walked around the office as wolves around a trap. They see the trap, but they are hungry, and the bait tempts them, so they begin to eat.

> Russian: И раньше видел я, что мужики ходят около конторы, как волки над капканом: им капкан видно — да есть охота, а приманка зовёт, ну, они и попадаются.

[¶27] When I was alone in the office and became acquainted with all the books and plans, I realized, even with my poor understanding, that our whole arrangement was nothing more than theft. The peasants were head over ears in debt and worked, not for themselves, but for Titoff. I cannot say that I was either very much surprised or ashamed at this discovery. And even if I did understand now why Savelko swore at me and insulted me, still I did not think it was right of him. Was it then I who had originated this stealing?

> Russian: Когда же остался я один в конторе, раскрылись предо мною все книги, планы, то, конечно, и при малом разуме моём я сразу увидал, что всё в нашей экономии — ясный грабёж, мужики кругом обложены, все в долгу и работают не на себя, а на Титова. Сказать, что удивился я или стыдно стало мне, — не могу. И хоть понял, за что Савёлка лается, но не счёл его правым, — ведь не я грабёж выдумал!

[¶28] I saw that Titoff was not quite straight even with the landlord, and that he stuffed his pockets as much as he dared.

> Russian: Вижу, что и Титов не чист перед хозяином — набивает он карман себе как можно туго.

[¶29] I became bolder toward him, for I realized that in some way I was necessary to him. And now I understood why. I had to hide him, the thief, from the Lord God. He now called me his "dear son," and his wife did so too. They dressed me well, for which, of course, I was grateful.

> Russian: Держал я себя перед ним и раньше смело, понимая, что нужен ему для чего-то, а теперь подумал: для того и нужен, чтобы перед богом его, вора, прикрывать. Милым сыном в то время называл он меня и жена его тоже; одевали хорошо, я им, конечно, спасибо говорю, а душа не лежит к ним, и сердцу от ласки их нисколько не тепло.

[¶30] But my heart did not go out toward them, and my soul was not warmed by their goodness. I became more and more friendly with Olga, however. I liked her wistful smile, her low voice and her love of flowers.

> Russian: А с Ольгой всё крепче дружился: нравилась мне тихая улыбка её, ласковый голос и любовь к цветам.

[¶31] Titoff and his wife walked before God with sunken heads, like a team of horses, and behind their timid glances seemed to be continually hiding something which must have been even greater than theft.

> Russian: Титов с женой ходили перед богом спустя головы, как стреноженные лошади, и будто прятали в покорной робости своей некий грех, тяжелейший воровства.

[¶32] I did not like Titoff's hands. He always hid them in a manner which made me suspicious. Perhaps those hands had strangled some one; perhaps there was blood on them. They kept asking me, he as well as she:

> Russian: Руки Титова не нравились мне — он всё прятал их и этим наводил на мысли нехорошие — может, его руки человека задушили, может, в крови они? И всегда — и он и она — просят меня:

[¶33] "Pray for our sins, Motia."

> Russian: — Молись за нас грешных, Мотя!

[¶34] One day I could stand it no longer. I asked them:

> Russian: Однажды я, не стерпев, сказал:

[¶35] "Are you then more sinful than others?"

> Russian: — Али вы сильно грешнее других?

[¶36] Nastasia sighed and went away, and he turned on his heel and did not answer.

> Russian: Настасья вздохнула и ушла, а сам отвернулся в сторону, не ответив мне.

[¶37] In the house he was thoughtful and spoke very little, and then only on business. He never swore at the peasants, but he was always haughty with them, which was worse than swearing. He never conceded a point and stood his ground as firmly as if he were sunk to the waist in the earth.

> Russian: Дома он всегда задумчив, говорит с женой и дочерью мало и только о делах. С мужиками никогда не ругался, но был высокомерен — это хуже матерщины выходило у него. Никогда ни в чём не уступал он им: как скажет, так и стоит, словно по пояс в землю ушёл.

[¶38] "One should give in to them," I said to him once.

> Russian: — Уступить бы им! — сказал я ему однажды.

[¶39] "Never," he answered. "Not an iota must you give in, or you are lost."

> Russian: Ответил он: — Никогда ни вершка не уступай людям, иначе — пропадёшь!

[¶40] Another time he ordered me to count false, and I said to him:

> Russian: Другой раз, — заставлял он меня неверно считать, — я ему говорю:

[¶41] "You can't do that."

> Russian: — Так нельзя!

[¶42] "Why not?"

> Russian: — Отчего?

[¶43] "It is a sin."

> Russian: — Грех.

[¶44] "It is not you who are forcing me to sin, but I you. Write as I tell you. No one will ask any account of you, you are only my hand. Your piety will not suffer by it; have no fear. For ten rubles a month neither I nor anybody else can live honorably. Do you understand that?"

> Russian: — Не ты меня заставляешь грешить, а я тебя. Пиши, как велю, с тебя не спросится, ты — только рука моя! Праведность свою не нарушишь этим, не бойся! А на десять рублей в месяц ни я, ни кто не уловчится правильно жить. Это — пойми!

[¶45] "Oh, you scoundrel!" I said to myself. But aloud I said to him: "That is quite enough. Things must end right here. If you don't stop this swindling I will tell the village all about your deals."

> Russian: «Ах ты, — думаю, — дрянцо с пыльцой!» — Довольно! — говорю. — Всё это надо прекратить. А ежели вы не перестанете баловаться, то я каждый раз буду обличать дела ваши на селе.

[¶46] He pulled his mustache up to his nose, lifted his shoulders to his ears, showed his teeth and stared at me with his round, bulging eyes. We measured each other.

> Russian: Поднял он усы к носу, оскалил зубы и вытаращил круглые глаза свои. Меряем друг друга, кто выше.

[¶47] "You will do that, really?" he said to me in a low voice.

> Russian: Тихо спрашивает он: — Верно?

[¶48] "Yes."

> Russian: — Верно!

[¶49] Titoff burst out laughing, and it sounded as if some one had thrown silver pieces on the ground.

> Russian: Засмеялся Титов, словно горсть двугривенных на пол швырнул, и говорит:

[¶50] "All right, my holy one, that is all that I needed. From now on we will manage this affair differently. We won't bother any more with kopecks. We will deal with rubles. If the thief's dress is too tight, he becomes honest."

> Russian: — Ладно, праведник! Оно, пожалуй, так и надо мне — надоело уж около рублей копейки ловить. Стало ворам тесно — зажили честно!

[¶51] He went out, slamming the door so that the panes in the windows rattled.

> Russian: И ушёл, хлопнув дверью, так что даже стёкла в окнах заныли.

[¶52] It seemed to me that Titoff was a little more cross after that. Still I was not quite sure of it. But he left me in, peace from then on.

> Russian: Показалось мне, как будто сократился Титов с того дня, ко мне перестал приставать.

[¶53] He was a terrible miser, and though he did not deny himself anything, nevertheless he knew how to value a penny. He ate well and was very fond of women, and as he had the power in his hands, there was not a woman in the village who dared to refuse him. He let the young girls alone, and only went to the married women. He made my blood hot once or twice.

> Russian: Был он большой скопидом, и хотя ни в чём себе не отказывал, но цену копейке знал. В пище сластолюбив и до женщин удивительно жаден, — власть у него большая, отказать ему бабы не смеют, а он и пользуется; девиц не трогал, видимо — боялся, а женщины — наверное, каждая хоть раз, да была наложницей его. И меня к этому не раз поджигал:

[¶54] "What is the matter, Matvei?" he asked. "Are you timid? To take a woman is like giving charity. In the country every woman yearns for love. But the men are weak and worn out, and what can the women expect from them? You are a strong, handsome young fellow; why not make love to the women? You would get some pleasure out of it yourself."

> Russian: — Чего ты, — говорит, — Матвей, стесняешься? Женщину поять — как милостыню подать! Здесь каждой бабе ласки хочется, а мужья — люди слабые, усталые, что от них возьмёшь? Ты же парень сильный, красивый, — что тебе стоит бабу приласкать? Да и сам удовольствие получишь…

[¶55] He followed every villainy, the low rascal. Once he asked me:

> Russian: Он ко всякой подлости сбоку заходил, низкий человек. Однажды спрашивает меня:

[¶56] "Do you think, Matvei, that a pious man is of much value in the eyes of God?"

> Russian: — Ты как, Матвей, думаешь — силён праведник у господа?

[¶57] I did not like such questions. "I don't know," I answered.

> Russian: Не любил я вопросы его. — Не знаю, — говорю. Подумал он — и снова:

[¶58] He remained doubtful for a minute and then he said:

[¶59] "God led Lot out of Sodom and saved Noah; but thousands perished by fire and water. Still it says, 'Thou shalt not kill.' Often it seems to me that these thousands perished because among them there were a few pious and virtuous people. God saw that despite the stringent laws which He gave, there were several who could lead a righteous life. If there had been no pious men in Sodom, God would have seen that it was impossible to observe His commandments and He might have lightened them without putting to death thousands of people. They call Him the All-merciful One. But where is His mercy?"

> Russian: — Вот, вывел бог Лота из Содома и Ноя спас, а тысячи погибли от огня и воды. Однако сказано — не убий? Иногда мне мерещится — оттого и погибли тысячи людей, что были между ними праведники. Видел бог, что и при столь строгих законах его удаётся некоторым праведная жизнь. А если бы ни одного праведника не было в Содоме — видел бы господь, что, значит, никому невозможно соблюдать законы его, и, может, смягчил бы законы, не губя множество людей. Говорится про него: многомилостив, — а где же это видно?

[¶60] I did not understand then that this man was only seeking license to sin. Nevertheless, the words angered me.

> Russian: Не понимал я в ту пору, что человек этот ищет свободы греха, но раздражали меня слова его.

[¶61] "You are blaspheming," I said. "You are afraid of God, but you don't love Him."

> Russian: — Кощунствуете вы! — говорю. — Боитесь бога, а не любите его!

[¶62] He drew his hands out of his pockets, threw them behind his back, and his face turned gray. It was plain that he was in great wrath.

> Russian: Выхватил он руки из карманов, бросил их за спину, посерел, видно, что озлобился. — Так или нет — не знаю! — отвечает.

[¶63] "Whether it is so or not, I don't know," he answered, "but it seems to me that you pious ones use God as a ruler by which you mark off the sins of others. Without such as you, God would have a hard time measuring sins."

> Russian: — Только думается мне, что служите вы, богомолы, богу вашему для меры чужих грехов. Не будь вас смешался бы господь в оценке греха!

[¶64] He took no notice of me for a long time after that. But an insufferable hatred rose in my soul against this man. I avoided him even more than I did Savelko. If at night I mentioned his name in my prayers, an ungovernable anger possessed me. It was at this time that I said my first spontaneous prayer:

> Russian: Долго после того не замечал он меня, а в душе моей начала расти нестерпимая вражда к нему, — хуже Мигуна стал он для меня. В ночь на молитве помянул я имя его — вспыхнула душа моя гневом и, может быть, в тот час сказал я первую человеческую молитву мою:

[¶65] "I do not wish to seek grace for a thief, O Lord. I ask that he be punished. May he not rob the poor without being punished."

> Russian: — Не хочу, господи, милости твоей для вора: кары прошу ему! Да не обкрадывает он нищие безнаказанно!

[¶66] And I prayed to God so ardently that Titoff be punished that I grew frightened at the terrible fate that awaited him.

> Russian: И так горячо говорил я против Титова, что даже страшно стало мне за судьбу его.

[¶67] Soon after this I bad another encounter with Migun. He came to the office for lime-bast, when I happened to be alone. I asked him:

> Russian: А вскоре после того столкнулся я с Мигуном — пришёл он в контору лыка просить, а я один был в ней. Спрашиваю:

[¶68] "Why do you always make fun of me, Savel?"

> Russian: — Ты, Савёл, за что издеваешься надо мною?

[¶69] He showed his teeth and stared at me with his piercing eyes.

> Russian: Он показывает зубы свои, воткнув мне в лицо острые глаза.

[¶70] "I haven't much business here," he said. "I only came for lime-bast."

> Russian: — Моё, — говорит, — дело невелико, пришёл просить лыка!

[¶71] My legs trembled beneath me and my hands clenched of themselves. I clutched his throat and shook him lightly.

> Russian: Ноги у меня дрожат и пальцы сами собой в кулак сжимаются; взявши за горло, встряхнул я его немножко.

[¶72] "What have I done?"

> Russian: — В чём я виноват?

[¶73] He was not frightened, nor was he angry. He simply took my hand and pushed it from his throat as if it were he, not I, who was the stronger. "When you are choking some one, he cannot speak well," he said. "Let me alone," he continued; "I have received beatings enough, and I don't need yours. Besides, you mustn't strike any one. It is against the commandments."

> Russian: Он не испугался, не обиделся, а просто взял мою руку и отвёл её от шеи своей, как будто не я его, а он меня сильнее. — Когда, — говорит, — человека душат, ему неловко говорить. Ты меня не тронь, я уже всякие побои видал — твои для меня лишни. И драться тебе не надо, этак ты все заповеди опрокинешь.

[¶74] He spoke quietly and mockingly, in a light tone. I shouted:

> Russian: Говорит он спокойно, шутя, легко. Я кричу ему:

[¶75] "What do you want here?"

> Russian: — Что тебе надо?

[¶76] "Some lime-bast."

> Russian: — Лыка.

[¶77] I saw that I could make no headway with him by words, and my anger was already gone. I now only felt hurt and cold.

> Russian: Вижу — на словах мне его не одолеть, да и злость моя прошла, только обидно мне пред ним.

[¶78] "You are all beasts," I said. "Can you make fun of a man because his parents abandoned him?"

> Russian: — Зверьё, — говорю, — все вы! Разве можно над человеком смеяться за то, что его отец-мать бросили?

[¶79] He threw his words at me as if they were little stones:

> Russian: А он в меня прибаутками, словно камнями, лукает:

[¶80] "Don't be a hypocrite. We know you by your actions. You eat stolen bread and others suffer want."

> Russian: — Не притворяйся нищим, мы правду сыщем: ты ешь крадён хлеб не потому, что слеп.

[¶81] "You lie!" I said. "I work for my bread."

> Russian: — Врёшь, — мол, — я за свой кусок тружусь…

[¶82] "Without work you can't even steal a chicken. That is an old story."

> Russian: — Без труда и курицу не украдёшь, это известно! Смотрит на меня с бесовой усмешкой в глазах и говорит жалостливо:

[¶83] He looked at me with a devilish smile in his eyes and said pityingly:

[¶84] "Oh, Matvei, what a good child you used to be. And now you have become learned, despite God, and like all thieves in our country, you found a religion based on God's truth that all men have not equally long fingers."

> Russian: — Эх, Матвей, хорош ты был дитя! А стал книгочей, богоед и, как все земли нашей воры, строишь божий закон на той беде, что не всем руки даны одной длины.

[¶85] I threw him out of the office. I did not want to understand his play on words, for I considered myself a true servant of God and valued my own opinion more than any one else's.

> Russian: Вытолкал я его вон из конторы. Прибаутки его не хотел я понять, потому что, считая себя верным слугой бога, и мысли свои считал вернейшими мыслей других людей, Становилось мне одиноко и тоскливо, чувствую — слабеет душа моя.

[¶86] I felt strange and fearful, as if the strength of my soul was vanishing. I had not sunk so low as to whine before God against man, for I was no Pharisee for all that I was a fool. I knelt before the holy Virgin of Abalatzk and looked up at her countenance and at her hands, which were uplifted to heaven. The little fire in the holy lamp flickered and a faint shadow spread over the ikon. The same shadow fell on my heart and something strange and invisible and oppressive rose up betwixt God and myself. I lost all joy in prayer, and I became wretched and even Olga was no longer a comfort to me.

> Russian: Жаловаться на людей — не мог, не допускал себя до этого, то ли от гордости, то ли потому, что хоть и был я глуп человек, а фарисеем — не был. Встану на колени перед знамением Абалацкой богородицы, гляжу на лик её и на ручки, к небесам подъятые, — огонёк в лампаде моей мелькает, тихая тень гладит икону, а на сердце мне эта тень холодом ложится, и встаёт между мною и богом нечто невидимое, неощутимое, угнетая меня. Потерял я радость молитвы, опечалился и даже с Ольгой неладен стал.

[¶87] But she looked at me all the more kindly. I was eighteen at this time, a well developed youth, with red curly hair and a pale face. I wanted to come nearer her, yet was embarrassed, for I was innocent before women then. The women in the village laughed at me for it, and it even seemed to me at times that Olga herself smiled at me in a queer way. More than once the enticing thought came to me: "There, that's my wife."

> Russian: А она смотрит на меня всё ласковее: мне в то время восемнадцать лет минуло, парень видный и кудрявый такой. И хотел я и неловко мне было ближе к ней подойти, я тогда ещё невинен перед женщиной жил; бабы на селе смеялись за это надо мной; иногда мне казалось, что и Ольга нехорошо улыбается. Не раз уже сладко думал про неё: «Вот — жена мне!»

[¶88] Day in, day out, I sat with her in the office in silence. When she asked me some questions about the business I answered, and in that lay our whole conversation.

> Russian: Сидел я с нею в конторе молча целые дни, спросит она меня что-нибудь по делу, отвечу ей — тут и вся наша беседа.

[¶89] She was slender and white, like a young birch, and her eyes were blue and thoughtful. To me she seemed pretty and tender in her quiet, mysterious wistfulness.

> Russian: Тонкая она, белая, глаза синие, задумчивые, но была она красива и легка в тихой и неведомой мне печали своей.

[¶90] Once she asked me:

> Russian: И однажды спросила она:

[¶91] "What makes you so sad, Matvei?"

> Russian: — Что ты, Матвей, стал угрюмый?

[¶92] I had never spoken about myself with any one before, nor had ever wished to. But here suddenly my heart opened and I poured out all my misery to her. I told her of the shame of my birth, of the abuse that I suffered for it, and of the loneliness and wretchedness of my soul, and of her father. I told her everything. I did not do it to complain. It was only to unburden myself of my inmost thoughts, of which I had amassed quite a quantity--all worthless, I suppose.

> Russian: Никогда я про себя ни с кем не говорил и не думал, хотел говорить, а тут вдруг открылось сердце — и всё пред нею, все занозы мои повыдергал. Про стыд мой за родителей и насмешки надо мной, про одиночество и обеднение души, и про отца её — всё! Не то, чтобы жаловался я, а просто вывел думы изнутри наружу; много их было накоплено, и все — дрянь. Обидно мне, что дрянь.

[¶93] "I had better enter a monastery," I ended.

> Russian: — Лучше в монастырь идти! — говорю. Затуманилась она, опустила голову и ничем не ответила мне.

[¶94] She became depressed, hung her head and did not answer. I was pleased at her distress, but her silence hurt me. Three days later she said to me softly:

> Russian: Была мне приятна печаль её, а молчание — опечалило меня. Но дня через три — тихонько говорит она мне:

[¶95] "It is wrong to watch people so much. Each one lives for himself. To be sure, now you are alone, but when you will have your own family, you will need no one and you will live like the rest, for yourself, in your own house and home. As for my father, don't judge him. I see that no one loves him, but I can't see wherein he is worse than the rest. Where does one see love anyway?"

> Russian: — Напрасно ты на людей столько внимания обращаешь; каждый живёт сам собой — видишь? Конечно, теперь ты один на земле, а когда заведёшь семью себе, и никого тебе не нужно, будешь жить, как все, за своей стеной. А папашу моего не осуждай; все его не любят, вижу я, но чем он хуже других не знаю! Где любовь видно?

[¶96] Her words consoled me. I always did everything impetuously, and so here, too, I burst forth:

> Russian: Утешают меня её слова. Я всегда всё сразу делаю — так и тут поступил:

[¶97] "Would you marry me?"

> Russian: — Ты бы, — говорю, — пошла замуж за меня?

[¶98] She turned and whispered:

> Russian: Отвернулась она, шепчет:

[¶99] "Yes."

> Russian: — Пошла бы… Кончено. На другой день я сказал Титову: так и так, мол.