---
title: "The Confession · Исповедь"
author: "Maxim Gorky"
translator: "Rose Strunsky"
title_ru: "Исповедь"
author_ru: "Максим Горький"
author_fr: "Maxime Gorki"
author_de: "Maxim Gorki"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 9 of 26
url: https://scriptura.si/works/gorky-confession/9/
cite: "Maxim Gorky, tr. Rose Strunsky, The Confession · Исповедь, section 9. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/gorky-confession/9/"
---

# The Confession · Исповедь

*Maxim Gorky, tr. Rose Strunsky*

Russian: Исповедь, Максим Горький · French: Maxime Gorki · German: Maxim Gorki

A foundling who loses his wife and child goes wandering across Russia in search of God, and finds him at last in the people: Gorky’s novel of the God-builders, in Russian and English.

> Russian: Максим Горький, «Исповедь» (1908), in the text Gorky prepared for his collected works (Kniga edition); from Wikisource. The editors’ commentary is left out.

> English: Rose Strunsky’s translation, The Confession (New York: Frederick A. Stokes, 1916), Project Gutenberg #55828. Her introduction is left out. The Russian has no chapter breaks of its own, so the whole book is aligned by meaning and each Russian sentence sits beside the English chapter that renders it.

## 9. Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/gorky-confession/9/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/gorky-confession/9/#p-N

[¶0] The first days of my cloistral novitiate were not easy. The bakery was in the cellar under the refectory; the ceiling was low and vaulted, and its one window was nailed tightly. The air was suffocating. The dust from the flour hung in the cellar like a thick mist, in which Misha trotted back and forth like a bear on a chain. The flame in the oven burned unclearly; it was a nightmare, not work.

> Russian: Трудно дались мне первые дни послушания. Пекарня под трапезной была, в подвале, потолок в ней сводчатый, низкий, окно — одно только и наглухо закрыто; воздуха мало, туманом густым мучная пыль стоит, мечется в ней Миха, как медведь на цепи, мутно сверкает огонь в печи.

[¶1] Only we two were down there, for it was seldom that any one was sent as a punishment to help us.

> Russian: И всё время только двое нас, — редко кого накажут послушанием, велят нам помогать.

[¶2] There was no time even to attend religious services.

> Russian: За службы в церковь некогда ходить.

[¶3] Day after day Misha preached his sermon to me, and I felt as if I were being bound with stout ropes. He was all aflame and burned with wrath against the world, while I breathed in his words and I felt that my inmost heart was covered with soot.

> Russian: Миха каждый день поучает меня — словно крепкой верёвкой туго вяжет; горит он весь, дымится злобой против мира, а я дышу его речами и уже весь изнутри густо сажей покрыт.

[¶4] "You have nothing more to do with man," he said. "They continue to commit sins out there in the world, but you have left the world forever. If you separated from it with your body, then you must also flee it in spirit. You must forget it. If you think of man, you think unwillingly of woman. And through woman the world has sunk into darkness and sin and is bound eternally."

> Russian: — Люди для тебя кончились, — говорит, — они там в миру грех плодят, а ты от мира отошёл. А если телом откачнулся его — должен и мыслью уйти, забыть о нём. Станешь о людях думать, не минуя вспомнишь женщину, ею же мир повергнут во тьму греха и навеки связан!

[¶5] I wanted to say something, but no sooner did I open my mouth than he shouted at me:

> Russian: Я, бывало, едва рот открою, а он уже кричит:

[¶6] "Keep still! Listen attentively to what an experienced man has to say, and respect your elders! I know you were going to blab something about the mother of God again. But it was just on account of her that Christ died on the crucifix--because He was born of woman, and did not descend holy and pure from heaven. He was altogether too good to that nasty woman all his life, and he should have pushed the Samaritan into the well instead of conversing with her. And He should have been the first to throw a stone at the sinner. Then the world would have been free."

> Russian: — Молчи! Слушай опытного внимательно, старшего тебя с уважением! Знаю я — ты всё о богородице бормочешь! Но потому и принял Христос крестную смерть, что женщиной был рождён, а не свято и чисто с небес сошёл, да и во дни жизни своей мирволил им, паскудам этим, бабёнкам! Ему бы самарянку-то в колодезь кинуть, а не разговаривать с ней, а распутницу эту камнем в лоб, вот, глядишь, и спасён мир!

[¶7] "That is not a church thought," I said.

> Russian: — Ведь это же не церковная мысль! — И ещё говорю — молчи!

[¶8] "Again I tell you, keep still. The church is entirely in the hands of a pale clergy, who are slaves to all sorts of debauchery and who themselves go around in silk clothes like women in petticoats. They are all heretics. They should dance quadrilles, not dictate religious laws. Moreover, is it possible for a man with a wife to think upon God-like things with a pure heart? No, he cannot, for he is committing the terrible sin on account of which the Lord drove him out of the Garden of Eden. And because of this sin we are damned to eternal punishment; sentenced to howl and to gnash our teeth, and we are blinded by it so that we cannot see the countenance of God from one eternity to another. The clergy themselves help spread this sin, for they have children with women and encourage the world to follow their bad example. And thus they change all the laws of God to justify their violations of them."

> Russian: Что ты знаешь — церковное, нецерковное? Церковь вся в руках белого духовенства, в плену блудников, щёголей; они вон сами в шёлковых рясах ходят, на манер бабьих юбок! Еретики они поголовно, им кадрили плясать, а не уставы писать! Разве женатый мужик может чисто мыслить о господних делах? Не в силе он — ибо продолжает велий грех прелюбодеяния, за него же люди изгнаны господом из садов райских! Тем грехом все мы презренно брошены во скорбь вечную и осуждены на скрежет зубовный и на судороги дьявольские и ослеплены, да не видим лица божия вовеки и век века! Священство — кое само сеть греха плетёт, рождая детей от женщины, — укрепляет этим мир на стезе гибели и, чтобы оправдать отступничество своё от закона, изолгало все законы!

[¶9] This man made me feel as if I were surrounded by a stone wall, which came closer and closer around me. He brought the roof of the cellar sinking upon my head. I was oppressed and stifled by the dust of his words.

> Russian: Всё теснее сдвигает человек этот вокруг меня камни стен, опускает он свод здания на голову мою; тесно мне и тяжело в пыли его слов.

[¶10] "But," I said, "did not the Lord say, 'Multiply and increase'?"

> Russian: — Как же, — мол, — господь сказал: плодитесь, множьтесь?

[¶11] Here my superior became blue in the face, stamped his feet on the ground, and roared like a beast:

> Russian: Даже посинел мой наставник, ногами топает, ревёт:

[¶12] "He said! He said! How do you know what he meant by it, you blockhead? He said: 'Be fruitful and multiply and people the earth. I leave to you the power of Satan, and may you be damned now, and forever and through all eternity.' That is what he said. And these cursed debauchees who call themselves the servants of God turned these words into a law of God. Do you understand their deceit and their vileness?"

> Russian: — Сказал, сказал!.. А ты знаешь, как он сказал, ты, дурак? Сказал он: плодитесь, множьтесь и населяйте землю, предаю вас во власть дьявола, и будь вы прокляты ныне и присно и во веки веков, — вот что он сказал! А блудники проклятие божие обратили в закон его! Понял, мерзость и ложь?

[¶13] He fell on me like a mountain which crushed me and darkened everything about me. I could not believe him, yet I could not contradict his bigotry, and he confused me by the violence of his attacks. If I quoted a passage from the Scriptures he quoted three others and disarmed me. The Scriptures are like a field of many-colored flowers. If you desire red flowers you can find red ones; if white, they, too, are to be had.

> Russian: Обрушится он на меня, подобно горе, и задавит; потемнеет всё вокруг меня. Верить не могу я, но и опровергнуть изуверство его не в силах растерялся под напором страсти его. Приведу ему текст из писания, а он мне — три, и обезоружит мысль мою. Писание — пёстрый луг цветов; хочешь красных — есть красные, белых хочешь — и они цветут.

[¶14] I remained silent, oppressed by his torrent of words, while he triumphed and his eyes glowed like a wolf's. And all the time we toiled hard at our work. I kneaded and he rolled the dough, pushed the loaves into the oven, and took them out when they were ready. But I had to put them on the shelves, which burned my hands.

> Russian: Убито молчу пред ним, а он торжествует, горят его глаза, как у волка. И всё время вертимся мы в работе: я мешу, он хлебы раскатывает, в печь сажает; испекутся — вынимать их начнёт, а я на полки кладу, руки себе обжигая.

[¶15] I was all sticky with dough and covered with flour; I was blind and deaf and did not understand from sheer weariness what was said to me.

> Russian: Тестом я оклеен, мукой посыпан, слеп и глух, плохо понимаю от усталости.

[¶16] Sometimes the monks came to visit us, said something mockingly and laughed. Misha barked at them all angrily, and drove them out of the bakery, and I felt scorched. I was wretched, for I did not like this being together with Misha, whom I not only did not love, but even feared. Many times he asked me:

> Russian: Приходят к нам разные монахи, говорят о чём-то намёками, смеются; Миха злобно лает на всех, гонит вон из пекарни, а я — как варёный: и угрюм стал и тяжко мне с Михаилом, не люблю я его, боюсь. Несколько раз он спрашивал меня:

[¶17] "Do you see naked women in your dreams?"

> Russian: — Голых баб видишь во сне?

[¶18] "No," I answered, "never."

> Russian: — Нет, — мол, — никогда.

[¶19] "You're lying! Why do you lie?"

> Russian: — Врёшь ты! Зачем врёшь?

[¶20] He became enraged, showed his teeth and threatened me with his fist.

> Russian: Сердится, зубы оскалил, кулаком мне грозит, кричит:

[¶21] "You're a liar and a rascal," he shouted.

> Russian: — Лжец и пакостник!

[¶22] I was only astonished. What is he saying there about naked women? A man works from three o'clock in the morning till ten at night and then lies down to sleep with bones aching like a beggar's in winter--and he talks of women. Such were my thoughts.

> Russian: Я только удивляюсь ему. Какие там бабы голые? Человек с трёх утра до десяти часов вечера работает, ляжешь спать, так кости ноют, подобно нищим зимой, а он — бабы! Однажды пошёл я в кладовую за дрожжами — тут же в подвале против пекарни тёмная кладовая была — вижу, дверь не заперта, и фонарь там горит.

[¶23] Once I went into the ante-room for yeast. It was a dark room in the cellar, opposite the bakery. I found the door unlocked and a lantern burning. I opened the door and saw Misha crawling on the ground on his stomach, and crying out:

> Russian: Открыл дверь, а Миха ползает на животе по полу и рычит:

[¶24] "Send them away, I implore Thee, Lord! Send them away! Deliver me!"

> Russian: — Отжени, молю тя, господи! Отжени… Освободи.

[¶25] Of course, I immediately went out, but I could not guess what it was about.

> Russian: Я, конечно, тотчас же ушёл, но не догадался, в чём дело.

[¶26] He always spoke hatefully and insultingly about women, called all womankind vulgar and in real peasant fashion spat at them, clutching the air with his fingers as if in his mind's eye he were tearing and pulling a woman's body apart.

> Russian: Ненавистно говорил он о женщинах и всегда похабно, называя всё женское грубо, по-мужичьи, плевался при этом, а пальцы скрючивал и водил ими по воздуху, как бы мысленно рвал и щипал женское тело.

[¶27] I could not bear to hear him talk. I remembered my own wife and our happy tears the first night of our marriage, and the quiet, inner wonder with each other, and our great joy. Is it not Thy sweet gift to man, O Lord? I remembered Tatiana's good heart and her simplicity, and I was hurt to tears for womankind. I thought to myself:

> Russian: Нестерпимо мне слышать это, задыхаюсь. Вспомню жену свою и счастливые слёзы наши в первую ночь супружества, смущённое и тихое удивление друг перед другом, великую радость… «Разве это не твой сладкий дар человеку, господи?» Вспомню доброе сердце Татьяны, простоту её, — обидно мне за женщину до слёз. Думаю:

[¶28] "When the Abbot will call me for an interview, I shall tell him everything."

> Russian: «Когда игумен позовёт меня для разговора, всё ему скажу!»

[¶29] But he did not call me. The days passed one after another, like blind people in a wood along a narrow path, each one stumbling upon the other, and still the Abbot did not call me. Darkness was within me. At that time, in my twenty-second year, my first gray hair came.

> Russian: А он не зовёт. Дни идут, как слепые лесом по тесной тропе, натыкаясь друг на друга, а игумен не зовёт меня. Темно мне. В то время — в двадцать два года от роду — первые седые волосы явились у меня.

[¶30] I wanted to speak with the handsome monk, but I saw him rarely and only for an instant. Now and then his proud countenance came before me and then vanished and my longing for him followed him like an invisible shadow. I asked Misha about him.

> Russian: Хочется с прекрасным монахом поговорить, но вижу я его редко и мельком — проплывёт где-нибудь гордое лицо его, и повлечётся вслед за ним тоска моя невидимой тенью. Спрашивал я Михайлу про него.

[¶31] "Oh," Misha cried, "that one! That animal! He was sent away from the military for gambling in cards and from the seminary for his scandals with women. A learned one, yes! He fell into the seminary from the military, cheated all the monks in the monastery of Chudoff; then came here, bought himself in with seven and a half thousand rubles, donated land and so won great respect. Here, too; they play cards. The Abbot, the steward and the treasurer, they all play with him. There is a girl who visits him--oh, the pigs! He has a separate apartment, and there he lives just as he pleases. The great filth of it!"

> Russian: — Ага-а!.. — кричит Миха. — Этот? Да, этот праведной жизни скот, как же! За игру в карты из военных выгнан, за скандалы с бабами — из духовной академии! Из офицеров в академию попал! В Чудовом монастыре всех монахов обыграл, сюда явился — семь с половиной тысяч вклад сделал, землю пожертвовал и этим велик почёт себе купил, да! Здесь тоже в карты играет игумен, келарь, казначей да он с ними. Девка к нему ездит… О, сволочи! Келья-то у него отдельная, ну, он там и живёт как ему хочется! О, великая пакость!

[¶32] I did not believe him; I could not. One day I asked the steward, Father Isador, to help me gain an interview with the Abbot.

> Russian: Не верил я этому, не мог. Как-то раз прошу келаря, отца Исидора, допустить меня до игумена для беседы.

[¶33] "An interview about what?"

> Russian: — О чём беседа?

[¶34] "About faith."

> Russian: — О вере, — мол.

[¶35] "What do you mean, 'about faith'?"

> Russian: — Что такое — о вере?

[¶36] "I have various questions."

> Russian: — Разные вопросы имею.

[¶37] He looked me over from head to toe. He was a head taller than I, thin, angular, with wise, smiling eyes, a long, crooked nose and a pointed beard.

> Russian: Смотрит на меня сверху вниз; был он на голову выше меня, худой, костлявый, глаза умные, насмешливые, нос кривой и длинная острая борода.

[¶38] "Speak plainly; your flesh masters you?"

> Russian: — Прямо говори — плоть одолевает?

[¶39] Always of the flesh! Though I did not want to, nevertheless I told him of some of my doubts in a few words. He frowned, then smiled.

> Russian: Далась им эта плоть! Неохота мне, но всё-таки сказал я ему кратко некоторые сомнения мои. Нахмурился, улыбается.

[¶40] "For this, my son, you should pray. By means of prayer you can heal the suffering of your soul. Still, in consideration of your love for labor, and because your request is so unusual, I will place the matter before the Abbot. Wait."

> Russian: — Против этого, сын мой, молитва — средство, молитвою да излечишь недуг души твоей! Но — во внимание к трудолюбию твоему, а также по необычности просьбы твоей — я игумену доложу. Ожидай!

[¶41] The word "unusual" surprised me. I felt that the expression was frivolous and there was hostility in it toward me.

> Russian: Слово «необычность» удивило меня, почувствовал я в нём пустоту, враждебную мне.

[¶42] Then I was summoned to come before the Father Abbot, and he looked at me sternly as I bowed before him. He said in a tone of authority:

> Russian: И вот зовут меня к отцу игумену, смотрит он зорко, как я поклоны бью, и властно говорит:

[¶43] "Father Isador told me of your desire to discuss the faith with me."

> Russian: — Передал мне отец Исидор желание твоё состязаться о вере со мной…

[¶44] "I did not mean to argue," I said.

> Russian: — Я, — мол, — не спорить хочу…

[¶45] "Do not interrupt the speech of your elders. Every discussion which two people have about a subject is an argument, and every question is a seducer of thought, unless, of course, it is a subject which concerns itself with the daily life of the brotherhood--: some commonplace subject. Here we have a working community. We work to subjugate the flesh, so that the soul, which lives in it temporarily, may devote itself wholly to the Lord, and thus pray and receive His mercy for the sins of the world. Our lot is not to gain cleverness, but to work. Cleverness is not necessary to us, only simplicity of soul.

> Russian: — А — не перебивай речь старшего! Всякое рассуждение двоих об одном предмете есть уже спор, и всякий вопрос — соблазн мысли, — если, конечно, предмет не касается ежедневной жизни братской, дела текущего! Здесь у нас рабочее содружество, трудимся мы для поддержания плоти, дабы временно пребывающая в ней душа могла воспарять ко господу, молясь и предстательствуя милости его о грехах мира. У нас суть не училище мудрствования, а работа; и не мудрость нужна нам, но простота души.

[¶46] "Your discussions with Brother Misha are known to me, and I cannot approve of them. Limit the boldness of your thought so that you do not fall into temptation, for the aimless thoughts which are not bound down by faith are the keenest weapons of the devil. The mind comes from the flesh; bold thoughts from the devil; but the strength of the soul is a part of the spirit of God, and open-heartedness is given the righteous through meditation.

> Russian: Споры твои с братом Михайлой известны мне, одобрить их не могу! Дерзость мысли твоей умеряй, дабы не впасть во искушение, ибо разнузданная, не связанная верою мысль есть острейшее оружие дьявола. Разум — от плоти, а сия — от дьявола, сила же души — частицы духа божьего; откровение даруется праведному через созерцание.

[¶47] "Brother Misha, your superior, is a strict monk, a true ascetic and brother, beloved by all for his work. I will punish you with a penance. After your day's labor is done read the Acathistus to Christ at the altar on the left in front of the Crucifixion, three times during the night, for ten successive nights.

> Russian: Брат Михаила, начальник твой, — суровый монах, но истинный подвижник и брат, всеми здесь любимый за труды свои. Налагается мною на тебя эпитимия — по окончании дневного труда твоего будешь ты в левом приделе пред распятием акафист Иисусу читать трижды в ночь и десять ночей.

[¶48] "Added to this, you will also have to have interviews with the penance monk, Mardarie. The time and the number will be told you later.

> Russian: Засим, назначаются тебе также беседы со схимонахом Мардарием, время будет указано и число оных.

[¶49] "You were a clerk on an estate, were you not? Go in peace. I will think about you. It seems that you have no relatives on this earth. Well, go, I will pray for you. We will hope for the best."

> Russian: Ты ведь в экономии приказчиком был? Иди с миром, я о тебе подумаю! Родных, кажись, не имеешь в миру? Ступай, я помолюсь о тебе! Надейся на лучшее!

[¶50] I returned to the bakery and began to weigh his words in my mind. That was easily done. Perhaps the mind does become scattered in its search. Still, to live like a sheep is hardly worthy nor right for man. At that time I understood "meditation in prayer" as a sinking into the depths of my own soul, where all the roots lay, and from which thoughts strove to grow upward, as fruit trees. I could not find anything in my soul which was hostile or not to be understood. All that was not to be understood I felt was in God, and all that was hostile was in the world--that is--outside of me.

> Russian: Воротился я к себе в пекарню, стал эту речь взвешивать в уме — легко весит! Может, разум и заблуждается в исканиях своих, но бараном жить едва ли достойно и праведно для человека. Созерцание же молитвенное я в ту пору понимал как углубление в недра духа моего, где все корни заложены и откуда мысль стремится расти кверху, подобно дереву плодовому. Враждебного себе и непонятного в душе моей я ничего не находил, а чувствовал непонятное в боге и враждебное в мире, значит — вне себя.

[¶51] That the brothers loved Misha I knew to be absolutely untrue, for although I kept myself apart from all and did not mix in their conversations, still I noticed everything and saw that the vested monks as well as the novices disliked Misha and feared him and abhorred him.

> Russian: А что братия Михайлу любит — это прямая неправда была; я хотя в стороне от всех стоял, в разговоры не вмешивался, но — ко всему присматриваясь — видел, что и рясофорные и послушники презирают Михаилу, боятся его и брезгуют им.

[¶52] I saw also that the monastery was laid out on a purely business basis. They sold wood, they rented land to peasants and the right to fish on the lake; they had a mill, vegetable gardens, large orchards, and sold apples, berries and cabbages. Seventy horses stood in the stables, and the brotherhood was composed of a little over fifty men, all strong and hard workers. There were a few old men--only for parade--to show off before the pilgrims. The monks drank wine and mixed much with women. The young ones spent their nights in the village; and women came to the cells of the older ones, ostensibly to wash the floors; and of course the pilgrims were made use of also.

> Russian: Вижу также, что обитель хозяйственно поставлена: лесом торгует, земли в аренду мужикам сдаёт, рыбную ловлю на озере; мельницу имеет, огороды, большой плодовый сад; яблоки, ягоды, капусту продаёт. На конюшнях восемнадцать лошадей, братии более полуста, и все — народ крепкий, рабочий, стариков немного, — для парада, для богомольцев едва хватает. Монахи и вино пьют и с женщинами усердно путаются; кои помоложе, те на выселки ночами бегают, к старшим женщины ходят в кельи, якобы полы мыть; ну, конечно, богомолками тоже пользуются.

[¶53] But all this was not my affair and I could not judge them. I saw no sin in it, only a disgusting lie.

> Russian: Всё это дело не моё, и осуждать я не могу, греха в этом не вижу, но ложь противна.

[¶54] Many novices came to the monastery, but the tests were so difficult that they could not endure them and deserted. During the two years that I spent in this holy place, eleven brothers escaped. They remained one or two months and fled. It seemed the life in the monastery was too difficult.

> Russian: Послушников много, послушания тяжёлые, и не держится народ — бежит. При мне, за два года жизни в обители, одиннадцать человек сбежало; с месяц-два проживут и — давай бог ноги! Трудно!

[¶55] For the pilgrims who came to the monastery there were, of course, all kinds of attractions. There were the chains of the deceased pious brother Joseph, which were a cure for rheumatism, and his little cap which, when put on the head, cured headaches. And there was a very cold spring in the wood, whose water was good for sickness in general. An image of the Assumption of the Virgin contained all kinds of wonders for believers, and the pious penance brother, Mardarie, could foretell the future and comfort the unhappy. Everything was as it should be, and in the spring, in the month of May, the people streamed here in crowds.

> Russian: Конечно, и для богомольцев приманки имелись: вериги схимонаха Иосафа, уже усопшего, от ломоты в коленях помогали; скуфейка его, будучи на голову возложена, от боли головной исцеляла; в лесу ключ был очень студёный, — его вода, если облиться ею, против всех болезней действовала. Образ успения божьей матери ради верующих чудеса творил; схимонах Мардарий прорицал будущее и утешал горе людское. Всё было как следует, и весной, в мае, народ валом к нам валил.

[¶56] After my conversation with the Abbot, I wanted to find another monastery, which would be simpler and where I need not work so hard, and where the monks would stand nearer to their real task--the understanding of the sins of this world. But several things happened which kept me back.

> Russian: После разговора с игуменом и мне захотелось в другой монастырь идти, где бы победнее, попроще и не так много работы; где монахи ближе к делу своему — познанию грехов мира — стоят, но захлестнули меня разные события.

[¶57] One day I made the acquaintance of a novice named Grisha, who was employed in the office of the monastery. I had noticed him before. He walked quickly and noisily among the brothers, wore smoked glasses, had an insignificant face, an under-sized body, and walked with his head bent forward, as if he wanted to see nothing but his own path.

> Russian: Сошёлся я вдруг с одним послушником, Гришей, — в конторе монастырской занимался он. Замечал я его давно: ходит между братией всегда поспешно и бесшумно юноша в дымчатых очках, незаметное лицо, сутуловатый, ходит, наклоня голову, как бы не желая видеть ничего иного, кроме пути своего.

[¶58] The day after my conversation with the Abbot, Grisha came into the bakery. Misha had just gone to the brother treasurer to give his accounts. Grisha came in, greeted me low, and asked:

> Russian: На другой день после разговора моего с игуменом явился этот Гриша в пекарню, — Михайла на доклад к отцу казначею пошёл, — явился, тихо поздоровался, спрашивает:

[¶59] "You were at the Abbot's, brother?"

> Russian: — Были, братец, у игумена?

[¶60] "Yes."

> Russian: — Был.

[¶61] "Did you talk with him?"

> Russian: — Беседовали?

[¶62] "No."

> Russian: — Нет.

[¶63] "He sent you away?"

> Russian: — Прогнал?

[¶64] "Why should he?"

> Russian: — За что?

[¶65] Grisha fixed his glasses, became confused and said.

> Russian: Поправил он очки, смутился, говорит:

[¶66] "I beg your pardon, in Christ's name."

> Russian: — Простите, Христа ради!

[¶67] "Did he ever send you away?" I asked.

> Russian: — А вас разве прогонял? Кивает головой утвердительно.

[¶68] He nodded affirmatively and sat down on the edge of the flour bin, bent forward, coughed dryly and beat the bin with a hook while I told him what the Abbot had said to me. Suddenly he jumped up, straightened to his full height as if on springs, and began to speak in his loud, plaintive, excited voice:

> Russian: Присел на ларь, согнулся весь, сухо покашливает, стучит пятками по стенке ларя, а я ему рассказываю речи игумена. И вдруг он вскочил на ноги, выпрямился весь, как пружина, и заговорил звонко, горячо:

[¶69] "Why do they call this a place for the salvation of the soul when everything here is based upon money; when we live here for money, just as in the world outside? I fled to save myself from the sin of business, and again I fell upon business here. Where shall I flee now?"

> Russian: — Почему же называют это место — местом спасения души, если и здесь всё на деньгах построено, для денег живём, как и в миру? Я сюда от греха торговли, а она здесь против меня, — куда бегу теперь?

[¶70] His whole body trembled, and he told me quickly the history of his life. He was the son of a merchant who owned a bakery, had graduated from a school of commerce, and was placed by his father in his business.

> Russian: Дрожит весь и спешно рассказывает про себя: сын купца, булочника, коммерческое училище кончил и был уже приставлен отцом к торговле.

[¶71] "Were it some little nonsense," he said, "then, perhaps, I could deal in it. But with bread it was unpleasant and shameful to me. Bread is indispensable to all. One should not own it to make it the means of trade for human need. Perhaps my father would have broken me had his avarice not broken him. I had a sister, an academy student, gay and proud, who read books and was friendly with all the students. Suddenly my father said to her:

> Russian: — Пустяками какими-нибудь, — говорит, — я бы стал торговать, а хлебом — стыдно и неловко! Хлеб есть необходимое всем, нельзя забирать его в одни руки, чтоб выжимать барыш из нужды людской! Отец сломил бы меня, да его самого жадность сломила. Была у меня сестра, гимназистка, весёлая, бойкая, со студентами знакомилась, книжки читала, и вдруг отец говорит ей: «Брось учиться, Лизавета, я тебе жениха нашёл».

[¶72] "Stop your studying, Elizabeth. I have found a husband for you."

[¶73] 'I don't want him,' she answered.

> Russian: Плачет она, бьётся, кричит: «Не хочу!»

[¶74] "But my father pulled her hair until my little sister gave in. The bridegroom was the-son of a rich tea merchant--a cross-eyed, large man, vulgar and continually boasting of his wealth. Liza, next to him, looked like a mouse next to a dog. He disgusted her. But my father said:

> Russian: А он её — за косу, и довёл до того, что покорилась сестрёнка ему. Жених — сын богатейшего чайного торговца, косой, огромный парень, грубиян, и всё кичится богатством своим. Лиза против его — как мышь против собаки; противен он ей! А отец говорит: «Дура, у него торговля во многих городах по Волге!»

[¶75] "'You fool, he has shops in many cities on the Volga.'

[¶76] "Well, they were married, and during the wedding supper she went to her room and shot herself in the breast. I found her still living, and she said to me:

> Russian: Ну, и обвенчали её, а во время парадного обеда вышла она в свою комнату и выстрелила из пистолета в грудь себе. Я ещё живой застал её, говорит мне: «Прощай, Гриша, очень хочется жить, а нельзя — страшно, не могу, не могу!»

[¶77] "'Good-by, Grisha. I want to live very much, but it is impossible! It is terrible! I can't! I can't!'" I remember that he talked very, very fast, as if he were running away from the past, while I listened and looked at the stove. Its brow was before me and it looked like some ancient and blind face whose black mouth licked with flames ate up the whistling and hissing wood. I saw Grisha's sister in the fire and thought bitterly:

> Russian: Помню, говорил он быстро-быстро, как бы убегая от прошлого, а я слушаю и гляжу в печь. Чело её предо мной — словно некое древнее и слепое лицо, чёрная пасть полна злых языков ликующего пламени, жуёт она, дрова свистят, шипят. Вижу в огне Гришину сестру и думаю: чего ради насилуют и губят люди друг друга?

[¶78] "Why do people violate and destroy one another?"

[¶79] Grisha's thick words fell one upon the other like dry leaves in autumn:

> Russian: И сыплются, как осенние сухие листья, частые Гришины слова:

[¶80] "My father almost went out of his senses. He stamped his feet and cried: 'She has insulted her parents! Her soul is lost.' Only after the burial, when he saw that all of Kazan followed Liza's body and laid wreaths upon her tomb, did he come to himself. 'If all the people are for her,' he said, 'it means that I behaved like a scoundrel toward my child!'"

> Russian: — …Отец обезумел, топает ногами, кричит: «Опозорила родителя, погубила душу!» И только после похорон, как увидал, что вся Казань пришла провожать Лизу и венками гроб осыпали, опамятовался он. «Если, говорит, весь народ за неё встал, значит, подлец я перед дочерью!»

[¶81] Grisha wept and dried his glasses, and his hands trembled.

> Russian: Плачет Гриша, вытирает свои очки, а руки у него трясутся.

[¶82] "Even before this misfortune befell us I wanted to enter a monastery, and I had said to my father:

> Russian: — А у меня ещё до этой беды мечта была уйти в монастырь, тут я говорю отцу: «Отпустите меня!»

[¶83] "'Let me.'

[¶84] "But he swore at me and beat me. Nevertheless, I said firmly:

> Russian: Он и ругался и бил меня, но я твёрдо сказал: «Не буду торговать, отпустите!»

[¶85] "'I will not do business. Let me go.'

> Russian: Будучи напуган Лизой, дал он мне свободу, и вот, за четыре года в третьей обители живу, а — везде торговля, нет душе моей места!

[¶86] "He was frightened by Liza's death, and gave me freedom, and now, in these four years, I have lived in three monasteries, and everywhere there is barter, and I have no place for my soul. They sell God's earth and God's word, His honey and His miracles. I cannot stand it any longer!"

> Russian: Землёю и словом божьим торгуют, мёдом и чудесами… Не могу видеть этого!

[¶87] His story awoke my soul again, for I did little thinking while I lived in the monastery. I was so worn out by my labors, that my rebellious thought slumbered. Suddenly his words woke me. I asked Grisha:

> Russian: Разбудила его история душу мою, мало думал я, живя в монастыре, утомил меня труд, задремали мятежные мысли — и вдруг всё снова вспыхнуло. Спрашиваю Гришу:

[¶88] "Where, then, is our God? There is nothing around us but the arbitrary and mad foolishness of man; nothing but the petty deceptions from which misfortunes arise. Where, then, is God?"

> Russian: — Где же наш господь? Нет вокруг нас ничего, кроме своевольной и безумной глупости человеческой, кроме мелкого плутовства, великие несчастия порождающего, — где же бог?

[¶89] But here Misha appeared and drove us out. From that day Grisha came to me often, and I told him my thoughts, which horrified him, and he counseled humility:

> Russian: Но тут явился Михайла и разогнал нас. С того дня начал Гриша часто бегать ко мне, я ему свои мысли говорю, а он ужасается и советует смирение, говорю я:

[¶90] "But why do people suffer so?" I asked.

> Russian: — Зачем столько горя людям? — За грехи, — отвечает.

[¶91] "For their sins," he answered.

[¶92] To him everything came from the hands of God--famine, fire, violent death and floods--everything.

> Russian: И всё у него от руки божией — голод, пожары, несчастные смерти, гибельные разливы рек — всё!

[¶93] "Can it be that God is the sower of misfortune on earth?" I asked.

> Russian: — Разве, — мол, — бог есть сеятель несчастий на земле? — Вспомни Иова, безумный! — шепчет он мне.

[¶94] "Remember Job, insane one," he whispered to me.

[¶95] "Job has nothing to do with me," I answered. "I in his place would have said to God, 'Do not frighten me, but answer me clearly: Where is the way that leads to Thee? Am I not Thy son, made in Thy image? Don't lower Thyself to repulse Thy child.'"

> Russian: — Иов, — говорю, — меня не касается! Я на его месте сказал бы господу: не пугай, но ответь ясно — где пути к тебе? Ибо аз есмь сын силы твоея и создан тобою по подобию твоему, — не унижай себя, отталкивая дитя твоё!

[¶96] Often Grisha wept at the foolishness of my audacity, and embracing me, he said:

> Russian: Плачет, бывало, Гришуха от дерзостей моих, обнимает меня.

[¶97] "My dear brother, I am frightened for you--terribly frightened. Your words and your reasonings are from the devil."

> Russian: — Милый брат мой, — шепчет, — боюсь я за тебя до ужаса! Речи и суждения твои от дьявола!

[¶98] "I do not believe in the devil, for God is all-powerful."

> Russian: — В дьявола не верую — коли бог всесилен…

[¶99] Then he became even more excited. He was a pure and tender man, and I loved him.

> Russian: Он ещё больше взволнуется; чистый был и нежный человек, полюбил я его.