And they are perfectly right if they take the principle of perfection given by Christ's teaching as a rule which everyone is bound to fulfill, just as in the state principles of life everyone is bound to carry out the rule of paying taxes, supporting the law, and so on.
И они совершенно правы, если принимать указания совершенства, даваемые учением Христа, за правила, которые каждый обязан исполнять так же, как в общественном учении всякий обязан исполнять правило уплаты податей, участия в суде и т. п.
The misconception is based precisely on the fact that the teaching of Christ guides men differently from the way in which the precepts founded on the lower conception of life guide men. The precepts of the state conception of life only guide men by requiring of them an exact fulfillment of rules or laws. Christ's teaching guides men by pointing them to the infinite perfection of their heavenly Father, to which every man independently and voluntarily struggles, whatever the degree of his imperfection in the present.
Недоразумение состоит именно в том, что учение Христа руководит людьми иным способом, чем руководят учения, основанные на низшем жизнепонимании. Учения общественного жизнепонимания руководят только требованием точного исполнения правил или законов. Учение Христа руководит людьми указанием им того бесконечного совершенства отца небесного, к которому свойственно произвольно стремиться всякому человеку, на какой бы степени несовершенства он ни находился.
The misunderstanding of men who judge of the Christian principle from the point of view of the state principle, consists in the fact that on the supposition that the perfection which Christ points to, can be fully attained, they ask themselves (just as they ask the same question on the supposition that state laws will be carried out) what will be the result of all this being carried out? This supposition cannot be made, because the perfection held up to Christians is infinite and can never be attained; and Christ lays down his principle, having in view the fact that absolute perfection can never be attained, but that striving toward absolute, infinite perfection will continually increase the blessedness of men, and that this blessedness may be increased to infinity thereby.
Недоразумение людей, судящих о христианском учении с точки зрения общественного, состоит в том, что они, предполагая, что совершенство, указываемое Христом, может быть вполне достигнуто, спрашивают себя (так же, как они спрашивают себя, предполагая, что законы общественные будут исполнены), что будет, когда это всё будет исполнено? Предположение это ложно, потому что совершенство, указываемое христианам, — бесконечно и никогда не может быть достигнуто; и Христос дает свое учение, имея в виду то, что полное совершенство никогда не будет достигнуто, но что стремление к полному, бесконечному совершенству постоянно будет увеличивать благо людей и что благо это поэтому может быть увеличиваемо до бесконечности.
Christ is teaching not angels, but men, living and moving in the animal life. And so to this animal force of movement Christ, as it were, applies the new force-the recognition of Divine perfection-and thereby directs the movement by the resultant of these two forces..
Христос учит не ангелов, но людей, живущих животной жизнью, движущихся ею. И вот к этой животной силе движения Христос как бы прикладывает новую, другую силу сознания божеского совершенства, — направляет этим движение жизни по равнодействующей из двух сил.
To suppose that human life is going in the direction to which Christ pointed it, is just like supposing that a little boat afloat on a rabid river, and directing its course almost exactly against the current, will progress in that direction.
Полагать, что жизнь человеческая пойдет по направлению, указанному Христом, всё равно что полагать, что лодочник, перебивая быструю реку и направляя свой ход почти прямо против течения, поплывет по этому направлению.
Christ recognizes the existence of both sides of the parallelogram, of both eternal indestructible forces of which the life of man is compounded: the force of his animal nature and the force of the consciousness of Kinship to God. Saying nothing of the animal force which asserts itself, remains always the same, and is therefore independent of human will, Christ speaks only of the Divine force, calling upon a man to know it more closely, to set it more free from all that retards it, and to carry it to a higher degree of intensity.
Христос признает существование обеих сторон параллелограмма, обеих вечных, неуничтожимых сил, из которых слагается жизнь человека: силу животной природы и силу сознания сыновности богу. Не говоря о силе животной, которая, сама себя утверждая, остается всегда равна сама себе и находится вне власти человека, Христос говорит только о силе божеской, призывая человека к наибольшему сознанию ее, к наибольшему освобождению ее от того, что задерживает ее, и к доведению ее до высшей степени напряжения.
In the process of liberating, of strengthening this force, the true life of man, according to Christ's teaching, consists. The true life, according to preceding religions, consists in carrying out rules, the law; according to Christ's teaching it consists in an ever closer approximation to the divine perfection held up before every man, and recognized within himself by every man, in an ever closer and closer approach to the perfect fusion of his will in the will of God, that fusion toward which man strives, and the attainment of which would be the destruction of the life me know.
В этом освобождении — увеличении этой силы и состоит, по учению Христа, истинная жизнь человека. Истинная жизнь, по прежним условиям, состоит в исполнении правил, закона; по учению Христа она состоит в наибольшем приближении к указанному и сознаваемому каждым человеком в себе божескому совершенству, в большем и большем приближении к слиянию своей воли с волей божией, слиянию, к которому стремится человек и которое было бы уничтожением той жизни, какую мы знаем.
The divine perfection is the asymptote of human life to which it is always striving, and always approaching, though it can only be reached in infinity.
Божеское совершенство есть асимптота жизни человеческой, к которому она всегда стремится и приближается и которое может быть достигнуто ею только в бесконечности.
The Christian religion seems to exclude the possibility of life only when men mistake the pointing to an ideal as the laying down of a rule. It is only then that the principles presented in Christ's teaching appear to be destructive of life. These principles, on the contrary, are the only ones that make true life possible. Without these principles true life could not be possible.
Учение христианское кажется исключающим возможность жизни только тогда, когда люди указание идеала принимают за правило. Только тогда представляются уничтожающими жизнь те требования, которые предъявляются учением Христа. Требования эти, напротив, одни дают возможность истинной жизни. Без этих требований невозможна бы была истинная жизнь.
"One ought not to expect so much," is what people usually say in discussing the requirements of the Christian religion. "One cannot expect to take absolutely no thought for the morrow, as is said in the Gospel, but only not to take too much thought for it; one cannot give away all to the poor, but one must give away a certain definite part; one need not aim at virginity, but one must avoid debauchery; one need not forsake wife and children, but one must not give too great a place to them in one's heart," and so on.
«Нельзя требовать слишком многого, — говорят обыкновенно люди, обсуживая требования христианского учения, — нельзя требовать того, чтобы совсем не заботиться о будущем, как это сказано в Евангелии, но надо только не слишком много заботиться; нельзя отдавать бедным всего, но надо отдавать известную, определенную часть; не надо стремиться к девственности, но надо избегать разврата; не надо оставлять жену и детей, но надо не иметь к ним слишком большого пристрастия» и т. д. Но говорить так — всё равно что говорить человеку, переплывающему быструю реку и направляющему свой ход против течения, что нельзя переплыть реку, направляясь против течения, а что для того, чтобы переплыть ее, надо плыть по тому направлению, по которому он хочет идти. Учение Христа тем отличается от прежних учений, что оно руководит людьми не внешними правилами, а внутренним сознанием возможности достижения божеского совершенства. И в душе человека находятся не умеренные правила справедливости и филантропии, а идеал полного, бесконечного божеского совершенства.
But to speak like this is just like telling a man who is struggling on a swift river and is directing his course against the current, that it is impossible to cross the river rowing against the current, and that to cross it he must float in the direction of the point he wants to reach.
Только стремление к этому совершенству отклоняет направление жизни человека от животного состояния к божескому настолько, насколько это возможно в этой жизни.
In reality, in order to reach the place to which he wants to go, he must row with all his strength toward a point much higher up.
Для того, чтобы пристать к тому месту, к которому хочешь, надо всеми силами направлять ход гораздо выше.
To let go the requirements of the ideal means not only to diminish the possibility of perfection, but to make an end of the ideal itself. The ideal that has power over men is not an ideal invented by someone, but the ideal that every man carries within his soul. Only this ideal of complete infinite perfection has power over men, and stimulates them to action. A moderate perfection loses its power of influencing men's hearts.
Спустить требования идеала значит не только уменьшить возможность совершенства, но уничтожить самый идеал. Идеал, действующий на людей, есть не выдуманный кем-то идеал, но идеал, носимый в душе каждым человеком. Только этот идеал полного, бесконечного совершенства действует на людей и подвигает их к деятельности. Умеренное совершенство теряет свою силу воздействия на души людей.
Christ's teaching only has power when it demands absolute perfection--that is, the fusion of the divine nature which exists in every man's soul with the will of God--the union of the Son with the Father. Life according to Christ's teaching consists of nothing but this setting free of the Son of God, existing in every man, from the animal, and in bringing him closer to the Father.
Учение Христа только тогда имеет силу, когда оно требует полного совершенства, т. е. слияния божеской сущности, находящейся в душе каждого человека, с волей бога, — соединения сына с отцом. Только это освобождение сына божия, живущего в каждом человеке, из животного и приближение его к отцу и составляет жизнь по учению Христа.
The animal existence of a man does not constitute human life alone. Life, according to the will of God only, is also not human life. Human life is a combination of the animal life and the divine life. And the more this combination approaches to the divine life, the more life there is in it.
Существование в человеке животного, только животного, не есть жизнь человеческая. Жизнь по одной воле бога тоже не есть жизнь человеческая. Жизнь человеческая есть составная из жизни животной и жизни божеской. И чем более приближается эта составная к жизни божеской, тем больше жизни.
Life, according to the Christian religion, is a progress toward the divine perfection. No one condition, according to this doctrine, can be higher or lower than another. Every condition, according to this doctrine, is only a particular stage, of no consequence in itself, on the way toward unattainable perfection, and therefore in itself it does not imply a greater or lesser degree of life. Increase of life, according to this, consists in nothing but the quickening of the progress toward perfection. And therefore the progress toward perfection of the publican Zaccheus, of the woman that was a sinner, and of the robber on the cross, implies a higher degree of life than the stagnant righteousness of the Pharisee. And therefore for this religion there cannot be rules which it is obligatory to obey. The man who is at a lower level but is moving onward toward perfection is living a more moral, a better life, is more fully carrying out Christ's teaching, than the man on a much higher level of morality who is not moving onward toward perfection.
Жизнь по учению христианскому есть движение к божескому совершенству. Ни одно состояние по этому учению не может быть выше или ниже другого. Всякое состояние по этому учению есть только известная, сама по себе безразличная ступень к недостижимому совершенству и потому само по себе не составляет ни большей, ни меньшей степени жизни. Увеличение жизни по этому учению есть только ускорение движения к совершенству. И потому движение к совершенству мытаря Закхея, блудницы, разбойника на кресте — составляет высшую степень жизни, чем неподвижная праведность фарисея. И потому-то для этого учения не может быть правил, обязательных для исполнения. Человек, стоящий на низшей ступени, подвигаясь к совершенству, живет нравственнее, лучше, более исполняет учение, чем человек, стоящий на гораздо более высокой ступени нравственности, но не подвигающийся к совершенству.
It is in this sense that the lost sheep is dearer to the Father than those that were not lost. The prodigal son, the piece of money lost and found again, were more precious than those that were not lost.
В этом-то смысле заблудшая овца дороже отцу незаблудшихся. Блудный сын, потерянная и опять найденная монета дороже тех, которые не пропадали.
The fulfillment of Christ's teaching consists in moving away from self toward God. It is obvious that there cannot be definite laws and rules for this fulfillment of the teaching. Every degree of perfection and every degree of imperfection are equal in it; no obedience to laws constitutes a fulfillment of this doctrine, and therefore for it there can be no binding rules and laws.
Исполнение учения — в движении от себя к богу. Очевидно, что для такого исполнения учения не может быть определенных законов и правил. Всякая степень совершенства и всякая степень несовершенства равны перед этим учением; никакое исполнение законов не составляет исполнения учения; и потому для учения этого нет и не может быть обязательных правил и законов.
From this fundamental distinction between the religion of Christ and all preceding religions based on the state conception of life, follows a corresponding difference in the special precepts of the state theory and the Christian precepts. The precepts of the state theory of life insist for the most part on certain practical prescribed acts, by which men are justified and secure of being right. The Christian precepts (the commandment of love is not a precept in the strict sense of the word, but the expression of the very essence of the religion) are the five commandments of the Sermon on the Mount--all negative in character. They show only what at a certain stage of development of humanity men may not do.
Из этого коренного отличия учения Христа от всех предшествующих учений, основанных на общественном жизнепонимании, происходит и различие заповедей общественных от заповедей христианских. Заповеди общественные большей частью положительные, предписывающие известные поступки, оправдывающие людей, дающие им праведность. Заповеди же христианские (заповедь любви не есть заповедь в тесном смысле слова, а выражение самой сущности учения), пять заповедей нагорной проповеди — все отрицательные и показывают только то, чего на известной степени развития человечества люди могут уже не делать.
These commandments are, as it were, signposts on the endless road to perfection, toward which humanity is moving, showing the point of perfection which is possible at a certain period in the development of humanity.
Заповеди эти суть как бы заметки на бесконечном пути совершенства, к которому идет человечество, той степени совершенства, которая возможна в известный период развития человечества.
Christ has given expression in the Sermon on the Mount to the eternal ideal toward which men are spontaneously struggling, and also the degree of attainment of it to which men may reach in our times.
В нагорной проповеди выражены Христом и вечный идеал, к которому свойственно стремиться людям, и та степень его достижения, которая уже может быть в наше время достигнута людьми.
The ideal is not to desire to do ill to anyone, not to provoke ill will, to love all men. The precept, showing the level below which we cannot fall in the attainment of this ideal, is the prohibition of evil speaking. And that is the first command.
Идеал состоит в том, чтобы не иметь зла ни на кого, не вызвать недоброжелательства ни в ком, любить всех; заповедь же, указывающая степень, ниже которой вполне возможно не спускаться в достижении этого идеала, — в том, чтобы не оскорблять людей словом. И это составляет первую заповедь.
The ideal is perfect chastity, even in thought. The precept, showing the level below which we cannot fall in the attainment of this ideal, is that of purity of married life, avoidance of debauchery. That is the second command.
Идеал — полное целомудрие даже в мыслях; заповедь, указывающая степень достижения, ниже которой вполне возможно не спускаться в достижении этого идеала, — чистота брачной жизни, воздержание от блуда. И это составляет вторую заповедь.
The ideal is to take no thought for the future, to live in the present moment. The precept, showing the level below which we cannot fall, is the prohibition of swearing, of promising anything in the future. And that is the third command.
Идеал — не заботиться о будущем, жить настоящим часом; заповедь, указывающая степень достижения, ниже которой вполне возможно не спускаться, — не клясться, вперед не обещать ничего людям. И это — третья заповедь.
The ideal is never for any purpose to use force. The precept, showing the level below which we cannot fall is that of returning good for evil, being patient under wrong, giving the cloak also. That is the fourth command.
Идеал — никогда ни для какой цели не употреблять насилия; заповедь, указывающая степень, ниже которой вполне возможно не спускаться, — не платить злом за зло, терпеть обиды, отдавать рубаху. И это четвертая заповедь.
The ideal is to love the enemies who hate us. The precept, showing the level below which we cannot fall, is not to do evil to our enemies, to speak well of them, and to make no difference between them and our neighbors.
Идеал — любить врагов, ненавидящих нас; заповедь, указывающая степень достижения, ниже которой вполне возможно не спускаться, — не делать зла врагам, говорить о них доброе, не делать различия между ними и своими согражданами.
All these precepts are indications of what, on our journey to perfection, we are already fully able to avoid, and what we must labor to attain now, and what we ought by degrees to translate into instinctive and unconscious habits. But these precepts, far from constituting the whole of Christ's teaching and exhausting it, are simply stages on the way to perfection. These precepts must and will be followed by higher and higher precepts on the way to the perfection held up by the religion.
Все эти заповеди суть указания того, чего на пути стремления к совершенству мы имеем полную возможность уже не делать, — того, над чем мы должны работать теперь, того, что понемногу мы должны переводить в область привычки, в область бессознательного. Но заповеди эти не только не составляют учения и не исчерпывают его, но составляют только одну из бесчисленных ступеней его в приближении к совершенству. За этими заповедями должны и будут следовать высшие и высшие по пути совершенства, указываемого учением.
And therefore it is essentially a part of the Christian religion to make demands higher than those expressed in its precepts; and by no means to diminish the demands either of the ideal itself, or of the precepts, as people imagine who judge it from the standpoint of the social conception of life.
И потому христианскому учению свойственно заявлять требования высшие, чем те, которые выражены в этих заповедях; но никак не умалять требования ни самого идеала, ни этих заповедей, как это делают люди, судящие об учении христианства с точки зрения общественного жизнепонимания.
So much for one misunderstanding of the scientific men, in relation to the import and aim of Christ's teaching. Another misunderstanding arising from the same source consists in substituting love for men, the service of humanity, for the Christian principles of love for God and his service.
Таково одно недоразумение людей научных относительно значения и смысла учения Христа; другое, вытекающее из этого же источника, состоит в замене христианского требования любви к богу и служения ему любовью и служением людям — человечеству.
The Christian doctrine to love God and serve him, and only as a result of that love to love and serve one's neighbor, seems to scientific men obscure, mystic, and arbitrary. And they would absolutely exclude the obligation of love and service of God, holding that the doctrine of love for men, for humanity alone, is far more clear, tangible, and reasonable.
Христианское учение любви к богу и служения ему и (только вследствие этой любви и служения) любви и служения ближнему кажется людям научным неясным, мистическим и произвольным, и они исключают совершенно требование любви и служения богу, полагая, что учение об этой любви к людям, к человечеству гораздо понятнее, тверже и более обосновано.
Scientific men teach in theory that the only good and rational life is that which is devoted to the service of the whole of humanity. That is for them the import of the Christian doctrine, and to that they reduce Christ's teaching. They seek confirmation of their own doctrine in the Gospel, on the supposition that the two doctrines are really the same.
Научные люди теоретически учат тому, что жизнь осмысленная и добрая есть только жизнь служения всему человечеству, и в этом самом учении видят смысл христианского учения; к этому учению сводят христианское учение; для этого своего учения отыскивают подтверждение в христианском учении, предполагая, что их учение и христианское — одно и то же.
This idea is an absolutely mistaken one. The Christian doctrine has nothing in common with the doctrine of the Positivists, Communists, and all the apostles of the universal brotherhood of mankind, based on the general advantage of such a brotherhood. They differ from one another especially in Christianity's having a firm and clear basis in the human soul, while love for humanity is only a theoretical deduction from analogy.
Мнение это совершенно ошибочно. Христианское учение и учение позитивистов, коммунистов и всех проповедников всемирного братства людей, основанное на выгодности этого братства, не имеют ничего общего между собой и отличаются друг от друга в особенности тем, что учение христианское имеет твердые, ясные основы в душе человеческой; учение же любви к человечеству есть только теоретический вывод по аналогии.
The doctrine of love for humanity alone is based on the social conception of life.
Учение о любви к одному человечеству имеет в основе своей общественное жизнепонимание.
The essence of the social conception of life consists in the transference of the aim of the individual life to the life of societies of individuals: family, clan, tribe, or state. This transference is accomplished easily and naturally in its earliest forms, in the transference of the aim of life from the individual to the family and the clan. The transference to the tribe or the nation is more difficult and requires special training. And the transference of the sentiment to the state is the furthest limit which the process can reach.
Сущность общественного жизнепонимания состоит в перенесении смысла своей личной жизни в жизнь совокупности личностей: племени, семьи, рода, государства. Перенесение это совершалось и совершается легко и естественно в первых своих формах, в перенесении смысла жизни из своей личности в племя, семью. Перенесение же в род или народ уже труднее и требует особенного воспитания для этого; перенесение же сознания в государство уже составляет предел такого перенесения.
To love one's self is natural to everyone, and no one needs any encouragement to do so. To love one's clan who support and protect one, to love one's wife, the joy and help of one's existence, one's children, the hope and consolation of one's life, and one's parents, who have given one life and education, is natural. And such love, though far from being so strong as love of self, is met with pretty often.
Любить себя естественно каждому, и каждый себя любит без поощрения к этому; любить свое племя, поддерживающее и защищающее меня, любить жену — радость и помощь жизни, своих детей — утеху и надежду жизни, и своих родителей, давших жизнь и воспитание, естественно; и любовь эта, хоть далеко не столь сильная, как любовь к себе, встречается довольно часто.
To love--for one's own sake, through personal pride--one's tribe, one's nation, though not so natural, is nevertheless common. Love of one's own people who are of the same blood, the same tongue, and the same religion as one's self is possible, though far from being so strong as love of self, or even love of family or clan. But love for a state, such as Turkey, Germany, England, Austria, or Russia is a thing almost impossible. And though it is zealously inculcated, it is only an imagined sentiment; it has no existence in reality. And at that limit man's power of transferring his interest ceases, and he cannot feel any direct sentiment for that fictitious entity. The Positivists, however, and all the apostles of fraternity on scientific principles, without taking into consideration the weakening of sentiment in proportion to the extension of its object, draw further deductions in theory in the same direction. "Since," they say, "it was for the advantage of the individual to extend his personal interest to the family, the tribe, and subsequently to the nation and the state, it would be still more advantageous to extend his interest in societies of men to the whole of mankind, and so all to live for humanity just as men live for the family or the state."
Любить для себя, для своей гордости свой род, свой народ, хотя уже не так естественно, все-таки встречается. Любовь своего одноплеменного, одноязычного, одноверного народа еще возможна, хотя чувство это далеко не такое сильное, не только как любовь к себе, но и к семье или роду; но любовь к государству, как Турция, Германия, Англия, Австрия, Россия, уже почти невозможная вещь и, несмотря на усиленное воспитание в этом направлении, только предполагается и не существует в действительности. На этой совокупности уже кончается возможность для человека переносить свое сознание и испытывать к этой фикции какое-либо непосредственное чувство. Позитивисты же и все проповедники научного братства, не принимая во внимание ослабление чувства по мере расширения предмета, теоретически рассуждают далее в том же направлении. «Если, — говорят они, — личности было выгоднее перенести свое сознание в племя, семью, а потом в народ, государство, то еще выгоднее будет перенести свое сознание в совокупность всего человечества, и всем жить для человечества, так же как люди живут для семьи, для государства».
Theoretically it follows, indeed, having extended the love and interest for the personality to the family, the tribe, and thence to the nation and the state, it would be perfectly logical for men to save themselves the strife and calamities which result from the division of mankind into nations and states by extending their love to the whole of humanity. This would be most logical, and theoretically nothing would appear more natural to its advocates, who do not observe that love is a sentiment which may or may not be felt, but which it is useless to advocate; and moreover, that love must have an object, and that humanity is not an object. It is nothing but a fiction.
Оно теоретически действительно так выходит. Перенося сознание и любовь личности в семью, из семьи в род, народ, государство, было бы вполне логично и людям для избавления себя от борьбы и бедствий, которые происходят от разделения человечества на народы и государства, естественнее всего перенести свою любовь на человечество. Казалось бы это логичнее всего, и теоретически проповедуют это, не замечая того, что любовь есть чувство, которое можно иметь, но которое нельзя проповедовать, и что кроме того для любви должен быть предмет, а человечество не есть предмет, а только фикция.
The family, the tribe, even the state were not invented by men, but formed themselves spontaneously, like ant-hills or swarms of bees, and have a real existence. The man who, for the sake of his own animal personality, loves his family, knows whom he loves: Anna, Dolly, John, Peter, and so on. The man who loves his tribe and takes pride in it, knows that he loves all the Guelphs or all the Ghibellines; the man who loves the state knows that he loves France bounded by the Rhine, and the Pyrenees, and its principal city Paris, and its history and so on. But the man who loves humanity--what does he love? There is such a thing as a state, as a nation; there is the abstract conception of man; but humanity as a concrete idea does not, and cannot exist.
Племя, семья, даже государство не выдуманы людьми, но образовались сами собой, как рой пчел, муравьев, и действительно существуют. Человек, любящий для своей животной личности семью, знает, кого он любит: Анну, Марью, Ивана, Петра и т. д. Человек, любящий род и гордящийся им, знает, что он любит всех гвельфов или всех гибеллинов; любящий государство знает, что он любит Францию по берег Рейна, и Пиренеи, и главный город ее Париж, и ее историю и т. д. Но что любит человек, любящий человечество? Естъ государство, народ, есть отвлеченное понятие: человек; но человечества, как реального понятия, нет и не может быть.
Humanity! Where is the definition of humanity? Where does it end and where does it begin? Does humanity end with the savage, the idiot, the dipsomaniac, or the madman? If we draw a line excluding from humanity its lowest representatives, where are we to draw the line? Shall we exclude the negroes like the Americans, or the Hindoos like some Englishmen, or the Jews like some others? If we include all men without exception, why should we not include also the higher animals, many of whom are superior to the lowest specimens of the human race.
Человечество? Где предел человечества? Где оно кончается или начинается? Кончается ли человечество дикарем, идиотом, алкоголиком, сумасшедшим включительно? Если мы проведем черту, отделяющую человечество, так что исключим низших представителей человеческого рода, то где мы проведем черту? Исключим ли мы негров, как их исключают американцы, и индейцев, как их исключают некоторые англичане, и евреев, как их исключают некоторые? Если же мы захватим всех людей без исключения, то почему же мы захватим одних только людей, а не высших животных, из которых многие выше низших представителей человеческого рода?
We know nothing of humanity as an eternal object, and we know nothing of its limits. Humanity is a fiction, and it is impossible to love it. It would, doubtless, be very advantageous if men could love humanity just as they love their family. It would be very advantageous, as Communists advocate, to replace the competitive, individualistic organization of men's activity by a social universal organization, so that each would be for all and all for each.
Человечество мы не знаем, как внешний предмет, не знаем пределов его. Человечество есть фикция, и его нельзя любить. Действительно, очень выгодно бы было, если бы люди могли любить человечество так же, как они любят семью; было бы очень выгодно, как про это толкуют коммунисты, заменить соревновательное направление деятельности людской общинным или индивидуальное — универсальным, чтобы каждый для всех и все для одного, да только нет для этого никаких мотивов.
Only there are no motives to lead men to do this. The Positivists, the Communists, and all the apostles of fraternity on scientific principles advocate the extension to the whole of humanity of the love men feel for themselves, their families, and the state. They forget that the love which they are discussing is a personal love, which might expand in a rarefied form to embrace a man's native country, but which disappears before it can embrace an artificial state such as Austria, England, or Turkey, and which we cannot even conceive of in relation to all humanity, an absolutely mystic conception.
Позитивисты, коммунисты и все проповедники научного братства проповедуют расширять ту любовь, которую люди имеют к себе и к своим семьям и к государству, на всё человечество, забывая то, что любовь, которую они проповедуют, есть любовь личная, которая могла, разжижаясь, распространиться до семьи; еще более разжижаясь, распространиться до естественного отечества; которая совершенно исчезает, касаясь искусственного государства, как Австрия, Англия, Турция, и которой мы даже не можем себе представить, когда дело касается всего человечества, предмета вполне мистического.
"A man loves himself (his animal personality), he loves his family, he even loves his native country. Why should he not love humanity? That would be such an excellent thing. And by the way, it is precisely what is taught by Christianity." So think the advocates of Positivist, Communistic, or Socialistic fraternity.
«Человек любит себя (свою животную жизнь), любит семью, любит даже отечество. Отчего же бы ему не полюбить и человечество? Так бы это хорошо было. Кстати же это самое проповедует и христианство». Так думают проповедники позитивного, коммунистического, социалистического братства.
It would indeed be an excellent thing. But it can never be, for the love that is based on a personal or social conception of life can never rise beyond love for the state.
Действительно это бы было очень хорошо, но никак этого не может быть, потому что любовь, основанная на личном и общественном жизнепонимании, дальше любви к государству идти не может.
The fallacy of the argument lies in the fact that the social conception of life, on which love for family and nation is founded, rests itself on love of self, and that love grows weaker and weaker as it is extended from self to family, tribe, nationality, and slate; and in the state we reach the furthest limit beyond which it cannot go.
Ошибка рассуждения в том, что жизнепонимание общественное, на котором основана любовь к семье и к отечеству, зиждется на любви к личности и что эта любовь, переносясь от личности к семье, роду, народности, государству, всё слабеет и слабеет и в государстве доходит до своего последнего предела, дальше которого она идти не может.
The necessity of extending the sphere of love is beyond dispute. But in reality the possibility of this love is destroyed by the necessity of extending its object indefinitely. And thus the insufficiency of personal human love is made manifest.
Необходимость расширения области любви несомненна; но вместе с тем эта самая необходимость расширения ее в действительности уничтожает возможность любви и доказывает недостаточность любви личной, человеческой.