To preach to men of the evil of war and the blessing of peace! But the blessing of peace is so well known to men that, ever since there have been men at all, their best wish has been expressed in the greeting, "Peace be with you." So why preach about it?
Проповедовать людям зло войны и благо мира! Но ведь зло войны и благо мира до такой степени известны людям, что, с тех пор как мы знаем людей, самым лучшим пожеланием было приветствие «мир вам», так что же его проповедовать?
Not only Christians, but pagans, thousands of years ago, all recognized the evil of war and the blessing of peace. So that the recommendation to ministers of the Gospel to preach on the evil of war and the blessing of peace every third Sunday in December is quite superfluous.
Не только христиане, но все язычники тысячи лет тому назад знали зло войны и благо мира. Так что совет проповедникам Евангелия проповедовать о зле войны и благе мира в 3-е воскресенье декабря совершенно излишен.
The Christian cannot but preach on that subject every day of his life. If Christians and preachers of Christianity do not do so, there must be reasons for it. And until these have been removed no recommendations will be effective. Still less effective will be the recommendations to governments to disband their armies and replace them by international boards of arbitration. Governments, too, know very well the difficulty and the burdensomeness of raising and maintaining forces, and if in spite of that knowledge they do, at the cost of terrible strain and effort, raise and maintain forces, it is evident that they cannot do otherwise, and the recommendation of the congress can never change it. But the learned gentlemen are unwilling to see that, and keep hoping to find a political combination, through which governments shall be induced to limit their powers themselves.
Христианин не может не проповедовать этого всегда, во все дни своей жизни. Если же христиане и проповедники христианства этого не делают, то на это должны быть причины. И покуда не будут устранены эти причины, никакие советы не будут действительны. Еще менее могут быть действительны советы правительствам, чтобы они распустили войска и заменили их международными судилищами. Правительства тоже очень хорошо знают всю трудность и тяжесть собирания и содержания войск, и если, несмотря на то, с страшными усилиями и напряжением собирают и держат войска, то, очевидно, не могут поступать иначе, и совет конгресса никак не может изменить этого. Но ученые никак не хотят видеть этого и все надеются найти такую комбинацию, при которой (сами) правительства, производящие войны, ограничили бы сами себя.
"Can we get rid of war"? asks a learned writer in the REVUE DES REVUES.
«Возможно ли избавиться от войны?» — пишет ученый человек в «Revue des Revues».
"All are agreed that if it were to break out in Europe, its consequences would be like those of the great inroads of barbarians. The existence of whole nationalities would be at stake, and therefore the war would be desperate, bloody, atrocious.
— Все согласны, что если она разразится в Европе, то последствия ее будут подобны великим нашествиям варваров. Дело при предстоящей войне будет идти уже о существовании целых народностей, и потому она будет кровавая, отчаянная, жестокая.
"This consideration, together with the terrible engines of destruction invented by modern science, retards the moment of declaring war, and maintains the present temporary situation, which might continue for an indefinite period, except for the fearful cost of maintaining armaments which are exhausting the European states and threatening to reduce nations to a state of misery hardly less than that of war itself.
«Это-то соображение вместе с теми страшными орудиями истребления, которыми располагает новейшая наука, задерживает момент объявления войны и удерживает настоящий временный порядок вещей, который мог бы продолжаться на неопределенное время, если бы не те страшные расходы, которые давят европейские народы и угрожают довести народы до бедствий не меньших тех, которые произведет война.
"Struck by this reflection, men of various countries have tried to find means for preventing, or at least for softening, the results of the terrible slaughter with which we are threatened.
«Пораженные этой мыслью, люди разных стран искали средств остановить или по крайней мере смягчить последствия страшной бойни, которая угрожает им.
"Such are the questions brought forward by the Peace Congress shortly to be held in Rome, and the publication of a pamphlet, Sur le Désarmement.'
«Таковы вопросы, поставленные на очередь предполагающимся в скором времени конгрессом в Риме и изданием брошюр о разоружении.
"It is unhappily beyond doubt that with the present organization of the majority of European states, isolated from one another and guided by distinct interests, the absolute suppression of war is an illusion with which it would be dangerous to cheat ourselves. Wiser rules and regulations imposed on these duels between nations might, however, at least limit its horrors.
«К несчастью, несомненно то, что при теперешнем устройстве большинства европейских государств, удаленных друг от друга и руководимых различными интересами, совершенное прекращение войны есть мечта, которой было бы опасно утешаться. Однако некоторые принятые всеми более разумные законы и постановления при этих дуэлях между народами могли бы значительно уменьшить ужасы войны.
"It is equally chimerical to reckon on projects of disarmament, the execution of which is rendered almost impossible by considerations of a popular character present to the mind of all our readers. [This probably means that France cannot disband its army before taking its revenge.] Public opinion is not prepared to accept them, and moreover, the international relations between different peoples are not such as to make their acceptance possible. Disarmament imposed on one nation by another in circumstances threatening its security would be equivalent to a declaration of war.
«Одинаково утопично рассчитывать на разоружение, которое почти невозможно, вследствие соображений народного характера, понятного нашим читателям. (Вероятно, это значит, что Франции нельзя разоружаться до реванша.) Общественное мнение не готово для принятия проектов разоружения, и, кроме того, отношения международные не таковы, чтобы можно было принять их. «Разоружение, потребованное одним народом от другого, равнялось бы объявлению войны.
"However, one may admit that an exchange of ideas between the nations interested could aid, to a certain degree, in bringing about the good understanding indispensable to any negotiations, and would render possible a considerable reduction of the military expenditure which is crushing the nations of Europe and greatly hindering the solution of the social question, which each individually must solve on pain of having internal war as the price for escaping it externally.
«Однако все-таки можно допустить, что обмен взглядов между заинтересованными народами поможет в известной степени международному соглашению и сделает возможным значительное уменьшение военных расходов, давящих теперь европейские народы в ущерб разрешению социальных вопросов, необходимость которого чувствуется каждым государством отдельно под угрозой вызвать внутреннюю войну усилиями предотвратить внешнюю.
"We might at least demand the reduction of the enormous expenses of war organized as it is at present with a view to the power of invasion within twenty-four hours and a decisive battle within a week of the declaration of war.
«Можно по крайней мере предположить уменьшение огромных расходов, которые нужны при теперешнем военном устройстве, имеющем целью возможность в 24 часа захватить владения противника и дать решительное сражение через неделю после объявления войны!»
"We ought to manage so that states could not make the attack suddenly and invade each other's territories within twenty-four hours."
Надобно сделать так, чтобы государства не могли нападать вдруг на другие и в 24 часа захватить чужие владения.
This practical notion has been put forth by Maxime du Camp, and his article concludes with it.
Практическую мысль эту выразил Maxime du Camp, и к этому сводится и заключение статьи.
The propositions of M. du Camp are as follows:
Предложения М. du Camp следующие:
1. A diplomatic congress to be held every year.
«1) Дипломатический конгресс должен собираться ежегодно.
2. No war to be declared till two months after the incident which provoked it. (The difficulty here would be to decide precisely what incident did provoke the war, since whenever war is declared there are very many such incidents, and one would have to decide from which to reckon the two months' interval.)
«2) Всякая война не может быть объявлена ранее двух месяцев после события (incident), которое ее вызовет. (Затруднение тут будет в том, чтобы определять, какой именно incident вызовет войну, так как при всяком объявлении войны таких incidents очень много и надо решить, от какого считать два месяца.)
3. No war to be declared before it has been submitted to a plebiscitum of the nations preparing to take part in it.
«3) Война не может быть объявлена прежде, чем она не будет подвергнута голосованию народов, готовящихся к ней.
4. No hostilities to be commenced till a month after the official declaration of war.
«4) Военные действия не могут начаться ранее месяца после объявления войны.
"No war to be declared. No hostilities to be commenced," etc. But who is to arrange that no war is to be declared? Who is to compel people to do this and that? Who is to force states to delay their operations for a certain fixed time? All the other states. But all these others are also states which want holding in check and keeping within limits, and forcing, too. Who is to force them, and how? Public opinion. But if there is a public opinion which can force governments to delay their operations for a fixed period, the same public opinion can force governments not to declare war at all.
«Не может быть начата война... должны... и т. д.». Да кто же сделает то, чтобы не могла быть начата война? Кто сделает то, чтобы должны были люди делать то-то и то-то? Кто заставит державу дожидаться назначения срока? Все другие. Но все другие суть точно такие же державы, которых надо умерять и поставлять в границы и заставить. Кто же будет заставлять? и как? Общественное мнение. Да если есть общественное мнение, которое может заставить державу дожидаться назначенного срока, то то же общественное мнение может заставить державу и вовсе не начинать войны.
But, it will be replied, there may be such a balance of power, such a PONDÉRATION DE FORCES, as would lead states to hold back of their own accord. Well, that has been tried and is being tried even now. The Holy Alliance was nothing but that, the League of Peace was another attempt at the same thing, and so on.
Но, отвечают на это, возможно такое уравновешение сил, pondération des forces, при котором державы будут сами себя воздерживать. Да ведь это требование и теперь требуется. Это самое был священный союз, это самое — лига мира и т. п.
But, it will be answered, suppose all were agreed. If all were agreed there would be no more war certainly, and no need for arbitration either.
Но если все согласятся, отвечают на это. Но если все согласятся, то и войны не будет, и незачем и верховные судилища, и третейский суд, и арбитрация.
"A court of arbitration! Arbitration shall replace war. Questions shall be decided by a court of arbitration. The Alabama question was decided by a court of arbitration, and the question of the Caroline Islands was submitted to the decision of the Pope. Switzerland, Belgium, Denmark, and Holland have all declared that they prefer arbitration to war."
«Третейский суд, арбитрация заменит войны. Вопросы будут решаться третейским судом, aлaбàмcкий вопрос решен третейским судом, о Каролинских островах предложено решить третейским судом папе. Швейцария и Бельгия, и Дания, и Голландия — все подали заявление, что они предпочитают решения третейского суда войне».
I dare say Monaco has expressed the same preference. The only unfortunate thing is that Germany, Russia, Austria, and France have not so far shown the same inclination. It is amazing how men can deceive themselves when they find it necessary! Governments consent to decide their disagreements by arbitration and to disband their armies! The differences between Russia and Poland, between England and Ireland, between Austria and Bohemia, between Turkey and the Slavonic states, between France and Germany, to be soothed away by amiable conciliation!
Кажется, и Монако заявило то же желание. Досадно только одно, что Германия, Россия, Австрия, Франция до сих пор не заявляют того же. Удивительно, чем могут себя обманывать люди, когда им нужно обмануть себя. Правительства согласятся решать свои несогласия третейским судом и потому распустят войска. Недоразумения России и Польши, Англии и Ирландии, Австрии и Чехии, Турции и славян, недоразумения между Францией и Германией разрешатся добровольным согласием.
One might as well suggest to merchants and bankers that they should sell nothing for a greater price than they gave for it, should undertake the distribution of wealth for no profit, and should abolish money, as it would thus be rendered unnecessary.
Ведь это всё равно, как если бы предложить купцам и банкирам ничего не продавать дороже цены покупки, а заниматься распределением богатств без барышей и уничтожить вследствие этого ставшие ненужными деньги.
But since commercial and banking operations consist in nothing but selling for more than the cost price, this would be equivalent to an invitation to suppress themselves. It is the same in regard to governments. To suggest to governments that they should not have recourse to violence, but should decide their misunderstandings in accordance with equity, is inviting them to abolish themselves as rulers, and that no government can ever consent to do.
Но ведь торговля и банковое дело и состоят только в том, чтобы продавать дороже, чем покупать, и потому предложение о том, чтобы не продавать дороже покупной цены и уничтожить деньги, равняется предложению уничтожиться. То же самое и с правительствами. Предложение правительствам не употреблять насилия, а по справедливости решать недоразумения, есть предложение уничтожиться как правительство; а на это-то никакое правительство не может согласиться.
The learned men form societies (there are more than a hundred such societies), assemble in congresses (such as those recently held in London and Paris, and shortly to be held in Rome), deliver addresses, eat public dinners and make speeches, publish journals, and prove by every means possible that the nations forced to support millions of troops are strained to the furthest limits of their endurance, that the maintenance of these huge armed forces is in opposition to all the aims, the interests, and the wishes of the people, and that it is possible, moreover, by writing numerous papers, and uttering a great many words, to bring all men into agreement and to arrange so that they shall have no antagonistic interests, and then there will be no more war.
Ученые люди собираются в общества (таких обществ много, более 100), собираются на конгрессы (такие были недавно в Париже и Лондоне, теперь будет в Риме), читают речи, обедают, говорят спичи, издают журналы, посвященные этой цели, и во всех доказывается, что напряжение народов, принужденных содержать миллионы войск, дошло до крайних пределов и что это вооружение противоречит всем целям, свойствам, желаниям всех народов, но что если много исписать бумаги и наговорить слов, то можно согласовать всех людей и сделать, чтобы у них не было противоположных интересов, и тогда войны не будет.
When I was a little boy they told me if I wanted to catch a bird I must put salt on its tail. I ran after the birds with the salt in my hand, but I soon convinced myself that if I could put salt on a bird's tail, I could catch it, and realized that I had been hoaxed.
Когда я был маленький, меня уверили, что для того, чтобы поймать птицу, надо посыпать ей соли на хвост. Я вышел с солью к птицам, но тотчас же убедился, что если бы я мог посыпать соли на хвост, то мог бы и поймать, и понял, что надо мной смеялись.
People ought to realize the same fact when they read books and articles on arbitration and disarmament.
То же надо понять и людям, читающим статьи и книги о третейском суде и разоружении.
If one could put salt on a bird's tail, it would be because it could not fly and there would be no difficulty in catching it. If the bird had wings and did not want to be caught, it would not let one put salt on its tail, because the specialty of a bird is to fly. In precisely the same way the specialty of government is not to obey, but to enforce obedience. And a government is only a government so long as it can make itself obeyed, and therefore it always strives for that and will never willingly abandon its power. But since it is on the army that the power of government rests, it will never give up the army, and the use of the army in war.
Если можно посыпать соли на хвост птице, то значит, что она не летает, ее и ловить нечего. Если же у птицы есть крылья и она не хочет быть пойманной, она не даст себе сыпать соли на хвост, потому что свойство птицы летать. Точно так же свойство правительства состоит не в том, чтобы подчиняться, а подчинять себе. И правительство только на столько правительство, на сколько оно может не подчиняться, а подчинять, и потому оно всегда стремится к этому и никогда добровольно не может отказаться от власти, а власть дает ему войско, и потому никогда не откажется от войска и употребления его для войны.
The error arises from the learned jurists deceiving themselves and others, by asserting that government is not what it really is, one set of men banded together to oppress another set of men, but, as shown by science, is the representation of the citizens in their collective capacity. They have so long been persuading other people of this that at last they have persuaded themselves of it; and thus they often seriously suppose that government can be bound by considerations of justice. But history shows that from Caesar to Napoleon, and from Napoleon to Bismarck, government is in its essence always a force acting in violation of justice, and that it cannot be otherwise. Justice can have no binding force on a ruler or rulers who keep men, deluded and drilled in readiness for acts of violence--soldiers, and by means of them control others. And so governments can never be brought to consent to diminish the number of these drilled slaves, who constitute their whole power and importance.
Ошибка зиждется на том, что ученые юристы, обманывая себя и других, утверждают в своих книгах, что правительство не есть то, что оно есть, — собрание одних людей, насилующих других, а что правительства, как это выходит в науке, суть представители совокупности граждан. Ученые так долго уверяли других в этом, что и сами поверили в это, и им часто серьезно кажется, что справедливость может быть обязательна для правительств. Но история показывает, что от Кесаря и до Наполеона, того и другого, и Бисмарка правительство есть по существу своему всегда сила, нарушающая справедливость, как оно и не может быть иначе. Справедливость не может быть обязательной для человека или людей, которые держат под рукой обманутых и дрессированных для насилия людей — солдат и посредством их управляют другими. И потому не могут правительства согласиться уменьшить количество этих повинующихся им дрессированных людей, которые и составляют всю их силу и значение.
Such is the attitude of certain learned men to the contradiction under which our society is being crushed, and such are their methods of solving it. Tell these people that the whole matter rests on the personal attitude of each man to the moral and religious question put nowadays to everyone, the question, that is, whether it is lawful or unlawful for him to take his share of military service, and these learned gentlemen will shrug their shoulders and not condescend to listen or to answer you. The solution of the question in their idea is to be found in reading addresses, writing books, electing presidents, vice-presidents, and secretaries, and meeting and speaking first in one town and then in another. From all this speechifying and writing it will come to pass, according to their notions, that governments will cease to levy the soldiers, on whom their whole strength depends, will listen to their discourses, and will disband their forces, leaving themselves without any defense, not only against their neighbors, but also against their own subjects. As though a band of brigands, who have some unarmed travelers bound and ready to be plundered, should be so touched by their complaints of the pain caused by the cords they are fastened with as to let them go again.
Таково отношение одних ученых к тому противоречию, которое тяготит наш мир, и таковы их средства разрешения его. Скажите этим людям, что вопрос только в личном отношении каждого человека к поставленному перед каждым теперь нравственному религиозному вопросу законности или незаконности участия в общей воинской повинности, и эти ученые только пожмут плечами и даже не удостоят вас ответа или внимания. Разрешение вопроса для них в том, чтобы читать речи, писать книги, избирать президентов, вице-президентов, секретарей и заседать и говорить то в том городе, то в другом. От этих разговоров и писаний, по их мнению, случится то, что правительства перестанут набирать солдат, на которых зиждется вся их сила, а послушаются их речей и отпустят своих солдат, останутся беззащитными не только перед своими соседями, но и перед своими подданными; как разбойники, связавшие безоружных людей, чтобы ограбить их, услыхав речи о той боли, которую веревка причиняет связанным, тотчас же развяжут их.
Still there are people who believe in this, busy themselves over peace congresses, read addresses, and write books. And governments, we may be quite sure, express their sympathy and make a show of encouraging them. In the same way they pretend to support temperance societies, while they are living principally on the drunkenness of the people; and pretend to encourage education, when their whole strength is based on ignorance; and to support constitutional freedom, when their strength rests on the absence of freedom; and to be anxious for the improvement of the condition of the working classes, when their very existence depends on their oppression; and to support Christianity, when Christianity destroys all government.
Но есть люди, которые верят в это, занимаются конгрессами мира, читают речи, пишут книжки, и правительства, разумеется, выражают этому сочувствие, делают вид, что поддерживают это, так же, как они делают вид, что они поддерживают общества трезвости, тогда как большею частью живут пьянством народа; так же, как делают вид, что поддерживают образование, тогда как сила их держится только на невежестве; так же, как делают вид, что поддерживают свободу конституции, тогда как их сила держится только на отсутствии свободы; делают вид, что заботятся об улучшении быта рабочих, тогда как на подавленности рабочего основано их существование; делают вид, что поддерживают христианство, тогда как христианство разрушает всякое правительство.
To be able to do this they have long ago elaborated methods encouraging temperance, which cannot suppress drunkenness; methods of supporting education, which not only fail to prevent ignorance, but even increase it; methods of aiming at freedom and constitutionalism, which are no hindrance to despotism; methods of protecting the working classes, which will not free them from slavery; and a Christianity, too, they have elaborated, which does not destroy, but supports governments.
Для того, чтобы можно было это делать, уже давно выработались такие заботы о трезвости, которые не могут нарушить пьянства; такие заботы об образовании, которые не только не мешают невежеству, но только усиливают его; такие заботы о свободе и конституции, которые не мешают деспотизму; такие заботы о рабочих, которые не освобождают их от рабства; такое христианство, которое не разрушает, а поддерживает правительства.
Now there is something more for the government to encourage--peace. The sovereigns, who nowadays take counsel with their ministers, decide by their will alone whether the butchery of millions is to be begun this year or next. They know very well that all these discourses upon peace will not hinder them from sending millions of men to butchery when it seems good to them. They listen even with satisfaction to these discourses, encourage them, and take part in them.
Теперь прибавилась еще забота о мире. Правительства прямо цари, которые разъезжают теперь с министрами, решая по одной своей воле вопросы о том: в нынешнем или будущем году начать убийство миллионов; цари эти очень хорошо знают, что разговоры о мире не помешают им, когда им вздумается, послать миллионы на бойню. Цари даже с удовольствием слушают эти разговоры, поощряют их и участвуют в них.
All this, far from being detrimental, is even of service to governments, by turning people's attention from the most important and pressing question: Ought or ought not each man called upon for military service to submit to serve in the army?
Всё это не только не вредно, но полезно правительствам, отводя глаза людей от самого главного, самого существенного вопроса: идти или не идти отбывать воинскую повинность каждому отдельному человеку, призываемому в солдаты?
"Peace will soon be arranged, thanks to alliances and congresses, to books and pamphlets; meantime go and put on your uniform, and prepare to cause suffering and to endure it for our benefit," is the government's line of argument. And the learned gentlemen who get up congresses and write articles are in perfect agreement with it.
«Мир скоро вот устроится, благодаря союзам, конгрессам, по книжкам и брошюрам, а пока идите, надевайте мундир и будьте готовы угнетать и мучить самих себя для нашей выгоды», — говорят правительства. И ученые, составители конгрессов и статей вполне согласны на это.
This is the attitude of one set of thinkers. And since it is that most beneficial to governments, it is also the most encouraged by all intelligent governments.
Это одно отношение — самое выгодное для правительств и потому поощряемое всеми умными правительствами.
Another attitude to war has something tragical in it. There are men who maintain that the love for peace and the inevitability of war form a hideous contradiction, and that such is the fate of man. These are mostly gifted and sensitive men, who see and realize all the horror and imbecility and cruelty of war, but through some strange perversion of mind neither see nor seek to find any way out of this position, and seem to take pleasure in teasing the wound by dwelling on the desperate position of humanity. A notable example of such an attitude to war is to be found in the celebrated French writer Guy de Maupassant. Looking from his yacht at the drill and firing practice of the French soldiers the following reflections occur to him:
Другое отношение — это отношение трагическое, людей, утверждающих, что противоречие стремления и любви к миру людей и необходимости войны ужасно, но что такова судьба человека. Люди эти большею частью чуткие, даровитые люди, видят и понимают весь ужас и всю неразумность и жестокость войны, но по какому-то странному повороту мысли не видят и не ищут никакого выхода из этого положения, а, как бы расчесывая свою рану, любуются отчаянностью положения человечества. Вот замечательный образец такого отношения к войне замечательного французского писателя (Мопассана). Глядя с своей яхты на ученье и стрельбу французских солдат, ему приходят следующие мысли:
"When I think only of this word war, a kind of terror seizes upon me, as though I were listening to some tale of sorcery, of the Inquisition, some long past, remote abomination, monstrous, unnatural.
«Война! Стоит подумать об этом слове, и на меня находит какое-то чувство ужаса и одурения, как если бы мне говорили про колдовство, инквизицию, как будто мне говорят про дело далекое, поконченное, отвратительное, уродливое, противоестественное.
"When cannibalism is spoken of, we smile with pride, proclaiming our superiority to these savages. Which are the savages, the real savages? Those who fight to eat the conquered, or those who fight to kill, for nothing but to kill?
«Когда говорят нам про людоедов, мы с гордостью улыбаемся, чувствуя свое превосходство над этими дикарями. Но кто дикари? Кто настоящие дикари? Те ли, которые убивают для того, чтобы съесть побежденных, или те, которые убивают, чтобы убивать, только чтобы убивать?
"The young recruits, moving about in lines yonder, are destined to death like the flocks of sheep driven by the butcher along the road. They will fall in some plain with a saber cut in the head, or a bullet through the breast. And these are young men who might work, be productive and useful. Their fathers are old and poor. Their mothers, who have loved them for twenty years, worshiped them as none but mothers can, will learn in six months' time, or a year perhaps, that their son, their boy, the big boy reared with so much labor, so much expense, so much love, has been thrown in a hole like some dead dog, after being disemboweled by a bullet, and trampled, crushed, to a mass of pulp by the charges of cavalry. Why have they killed her boy, her handsome boy, her one hope, her pride, her life? She does not know. Ah, why?
«Вот на поляне егеря по команде бегают и стреляют; все они предназначены на смерть, как стадо баранов, которых мясник гонит по дороге. Упадут они где-нибудь на поляне с рассеченной головой или с пробитой пулей грудью. И всё это молодые люди, которые могли бы работать, производить, быть полезными. «Их отцы старые, бедные их матери, которые в продолжение 20 лет любили, обожали их, как умеют обожать только матери, узнают через шесть месяцев или через год, может быть, что сына, большого сына, воспитанного с таким трудом, с такими расходами, с такою любовью, что сына этого, разорванного ядром, растоптанного конницей, проехавшей через него, бросили в яму, как дохлую собаку. И она спросит: зачем убили дорогого мальчика — ее надежду, гордость, жизнь? Никто не знает. Да, зачем?
"War! fighting! slaughter! massacres of men! And we have now, in our century, with our civilization, with the spread of science, and the degree of philosophy which the genius of man is supposed to have attained, schools for training to kill, to kill very far off, to perfection, great numbers at once, to kill poor devils of innocent men with families and without any kind of trial.
«Война! Драться! Резаться! Убивать людей! Да, в наше время, с нашим просвещением, с нашей наукой, с нашей философией, существует учреждение особых училищ, в которых учат убивать, убивать издалека, с совершенством, убивать много людей сразу, убивать несчастных, жалких людей, ни в чем не виноватых людей, поддерживающих семьи, и убивать их без всякого суда.
"AND WHAT IS MOST BEWILDERING IS THAT THE PEOPLE DO NOT RISE AGAINST THEIR GOVERNMENTS. FOR WHAT DIFFERENCE IS THERE BETWEEN MONARCHIES AND REPUBLICS? THE MOST BEWILDERING THING IS THAT THE WHOLE OF SOCIETY IS NOT IN REVOLT AT THE WORD WAR."
«И самое удивительное — это то, что народ не поднимается против правительств, — всё равно, в монархии или республике. Самое удивительное то, что всё общество не взбунтуется при одном слове война.
"Ah! we shall always live under the burden of the ancient and odious customs, the criminal prejudices, the ferocious ideas of our barbarous ancestors, for we are beasts, and beasts we shall remain, dominated by instinct and changed by nothing. Would not any other man than Victor Hugo have been exiled for that mighty cry of deliverance and truth? 'To-day force is called violence, and is being brought to judgment; war has been put on its trial. At the plea of the human race, civilization arraigns warfare, and draws up the great list of crimes laid at the charge of conquerors and generals. The nations are coming to understand that the magnitude of a crime cannot be its extenuation; that if killing is a crime, killing many can be no extenuating circumstance; that if robbery is disgraceful, invasion cannot be glorious. Ah! let us proclaim these absolute truths; let us dishonor war!'
«Да, видно, мы всегда будем жить старыми, ужасными обычаями, преступными суевериями, кровожадными понятиями наших предков. Видно, как мы были зверями, так и останемся зверями, руководимыми только инстинктом. «Едва ли кто-нибудь, кроме Виктора Гюго, мог бы безнаказанно кликнуть клич освобождения и истины. «Силу уже начинают называть насилием и судить ее, сказал он. Война призывается на суд. Просвещение по жалобе рода человеческого ведет судебное дело и представляет обвинительный акт против всех завоевателей и полководцев. «Люди начинают понимать то, что увеличение преступления не может быть его уменьшением; что если убийство есть преступление, то убийство многих не может быть смягчающим обстоятельством; что если стыдно красть, то захват никак не может быть предметом прославления. «Провозгласим же эту несомненную истину, обесчестим войну.