---
title: "The Kingdom of God Is Within You · Царство Божие внутри вас"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Царство Божие внутри вас"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 24 of 36
url: https://scriptura.si/works/leo-tolstoy-the-kingdom-of-god-is-within-you/24/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, The Kingdom of God Is Within You · Царство Божие внутри вас, section 24. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/leo-tolstoy-the-kingdom-of-god-is-within-you/24/"
---

# The Kingdom of God Is Within You · Царство Божие внутри вас

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Царство Божие внутри вас, Лев Толстой

The Sermon on the Mount, taken at its word: Tolstoy on non-resistance, the state and the Christian conscience, in Russian and English.

## 24. CHAPTER IX. · 2 of 2

Source: https://scriptura.si/works/leo-tolstoy-the-kingdom-of-god-is-within-you/24/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/leo-tolstoy-the-kingdom-of-god-is-within-you/24/#p-N

[¶0] It is much as if men were to maintain that to make up a fire there was no need to kindle any of the coals, but that all that was necessary was to arrange the coals in a certain order. Yet the fact that the freedom of all men will be brought about only through the freedom of individual persons, becomes more and more clear as time goes on. The freedom of individual men, in the name of the Christian conception of life, from state domination, which was formerly an exceptional and unnoticed phenomenon, has of late acquired threatening significance for state authorities.

> Russian: Вроде как если бы люди утверждали, что для того, чтобы развести жар, нужно не то, чтобы разжечь каждый уголь, а то, чтобы расположить уголья известным образом. А между тем то, что освобождение всех людей произойдет именно через освобождение отдельных лиц, становится в последнее время всё более и более очевидным. Освобождение отдельных лиц во имя христианского жизнепонимания от государственного порабощения, бывшее прежде исключительным и незаметным явлением, получило в последнее время угрожающее для государственной власти значение.

[¶1] If in a former age, in the Roman times, it happened that a Christian confessed his religion and refused to take part in sacrifices, and to worship the emperors or the gods; or in the Middle Ages a Christian refused to worship images, or to acknowledge the authority of the Pope--these cases were in the first place a matter of chance. A man might be placed under the necessity of confessing his faith, or he might live all his life without being placed under this necessity. But now all men, without exception, are subjected to this trial of their faith. Every man of the present day is under the necessity of taking part in the cruelties of pagan life, or of refusing all participation in them. And secondly, in those days cases of refusal to worship the gods or the images or the Pope were not incidents that had any material bearing on the state. Whether men worshiped or did not worship the gods or the images or the Pope, the state remained just as powerful. But now cases of refusing to comply with the unchristian demands of the government are striking at the very root of state authority, because the whole authority of the state is based on the compliance with these unchristian demands.

> Russian: Если в прежнее время, во времена Рима, в Средние века, случалось, что христианин, исповедуя свое учение, отказывался от участия в жертвах, от поклонения императорам, богам, или в Средние века от поклонения иконам, от признания папской власти, то отрицания эти, во-первых, были случайны: человек мог быть поставлен в необходимость исповедания своей веры и мог прожить жизнь, не будучи поставлен в эту необходимость. Теперь же этим испытаниям веры подвергаются все люди без исключения. Всякий человек нашего времени поставлен в необходимость признать свое участие в жестокостях языческой жизни или отвергнуть ее. И, во-вторых, в те времена отказы от поклонения богам, иконам, папе составляли не существенные для государства явления: сколько бы людей поклонялось или не поклонялось богам или иконам, или папе, государство оставалось столь же сильно. Теперь же отказы от нехристианских требований правительств подрывают под корень самую государственную власть, потому что на исполнении этих нехристианских требований зиждется вся власть государства.

[¶2] The sovereign powers of the world have in the course of time been brought into a position in which, for their own preservation, they must require from all men actions which cannot be performed by men who profess true Christianity.

> Russian: Мирские власти были ходом жизни приведены к тому положению, что для своего поддержания они должны требовать от всех людей таких поступков, которые не могут быть исполнены людьми, исповедующими истинное христианство.

[¶3] And therefore in our days every profession of true Christianity, by any individual man, strikes at the most essential power of the state, and inevitably leads the way for the emancipation of all.

> Russian: И потому в наше время всякое исповедание отдельным человеком истинного христианства подрывает в самом существенном власть правительства и неизбежно влечет за собой освобождение всех.

[¶4] What importance, one might think, can one attach to such an incident as some dozens of crazy fellows, as people will call them, refusing to take the oath of allegiance to the government, refusing to pay taxes, to take part in law proceedings or in military service?

> Russian: Что, казалось бы, важного в таких явлениях, как отказы нескольких десятков шальных, как их называют, людей, которые не хотят присягать правительству, не хотят платить подати, участвовать в суде и в военной службе?

[¶5] These people are punished and exiled to a distance, and life goes on in its old way. One might think there was no importance in such incidents; but yet, it is just those incidents, more than anything else, that will undermine the power of the state and prepare the way for the freedom of men. These are the individual bees, who are beginning to separate from the swarm, and are flying near it, waiting till the whole swarm can no longer be prevented from starting off after them. And the governments know this, and fear such incidents more than all the socialists, communists, and anarchists, and their plots and dynamite bombs.

> Russian: Людей этих наказывают и удаляют, и жизнь идет по-старому. Казалось бы, нет ничего важного в этих явлениях, а между тем эти-то явления более всего другого подрывают власть государства и подготовляют освобождение людей. Это те отдельные пчелы, которые начинают отделяться от роя и летают около, ожидая того, что не может задержаться, — чтобы весь рой поднялся за ними. И правительства знают это и боятся этих явлений больше всех социалистов, коммунистов, анархистов и их заговоров с динамитными бомбами.

[¶6] A new reign is beginning. According to the universal rule and established order it is required that all the subjects should take the oath of allegiance to the new government. There is a general decree to that effect, and all are summoned to the council-houses to take the oath. All at once one man in Perm, another in Tula, a third in Moscow, and a fourth in Kalouga declare that they will not take the oath, and though there is no communication between them, they all explain their refusal on the same grounds--namely, that swearing is forbidden by the law of Christ, and that even if swearing had not been forbidden, they could not, in the spirit of the law of Christ, promise to perform the evil actions required of them in the oath, such as informing against all such as may act against the interests of the government, or defending their government with firearms or attacking its enemies. They are brought before rural police officers, district police captains, priests, and governors. They are admonished, questioned, threatened, and punished; but they adhere to their resolution, and do not take the oath. And among the millions of those who did take the oath, those dozens go on living who did not take the oath. And they are questioned:

> Russian: Наступает новое царствование; по общему правилу и заведенному порядку требуется, чтобы все подданные присягнули новому правительству. Делается общее распоряжение. Призывают всех в собор для присяги. Вдруг один человек в Перми, другой в Туле, третий в Москве, четвертый в Калуге объявляют, что они присягать не будут, и объясняют свой отказ все, не сговариваясь между собой, одним и тем же, тем, что по христианскому закону клятва запрещена, но что если бы клятва и не была запрещена, то они по духу христианского закона не могут обещаться совершать те дурные поступки, которые требуются от них в присяге, как-то: доносить на всех тех, которые будут нарушать интересы правительства, защищать с оружием в руках свое правительство или нападать на врагов его. Их призывают к становым, исправникам, священникам, губернаторам, увещевают, упрашивают, угрожают и наказывают, но они остаются при своем решении и не присягают. И среди миллионов присягавших живут десятки не присягавших. И их спрашивают:

[¶7] "What, didn't you take the oath?"

> Russian: — Как же вы не присягали?

[¶8] "No, I didn't take the oath."

> Russian: — Так и не присягали.

[¶9] "And what happened--nothing?"

> Russian: — И что же, ничего?

[¶10] "Nothing."

> Russian: — Ничего.

[¶11] The subjects of a state are all bound to pay taxes. And everyone pays taxes, till suddenly one man in Kharkov, another in Tver, and a third in Samara refuse to pay taxes--all, as though in collusion, saying the same thing. One says he will only pay when they tell him what object the money taken from him will be spent on. "If it is for good deeds," he says, "he will give it of his own accord, and more even than is required of him. If for evil deeds, then he will give nothing voluntarily, because by the law of Christ, whose follower he is, he cannot take part in evil deeds." The others, too, say the same in other words, and will not voluntarily pay the taxes.

> Russian: Подданные государства обязаны все платить подати. И все платят, но один человек в Харькове, другой в Твери, третий в Самаре отказываются платить подать, говоря все, как бы сговорившись, одно и то же. Один говорит, что он заплатит только тогда, когда ему скажут, на что пойдут отбираемые от него деньги. Если на добрые дела, говорит он, то он сам даст и больше того, что от него требуют. Если же на злые, то не даст добровольно ничего, потому что по закону Христа, которому он следует, он не может содействовать злым делам. То же, хотя и другими словами, говорят и другие и не дают добровольно подати.

[¶12] Those who have anything to be taken have their property taken from them by force; as for those who have nothing, they are left alone.

> Russian: У тех, у которых есть что взять, отбирают насильно имущество; тех же, у которых нечего взять, оставляют в покое.

[¶13] "What, didn't you pay the tax?"

> Russian: — Что же, так и не заплатил подать?

[¶14] "No, I didn't pay it."

> Russian: — Не заплатил.

[¶15] "And what happened-nothing?"

> Russian: — И что же, ничего?

[¶16] "Nothing."

> Russian: — Ничего.

[¶17] There is the institution of passports. Everyone moving from his place of residence is bound to carry one, and to pay a duty on it. Suddenly people are to be found in various places declaring that to carry a passport is not necessary, that one ought not to recognize one's dependence on a state which exists by means of force; and these people do not carry passports, or pay the duty on them. And again, it's impossible to force those people by any means to do what is required. They send them to jail, and let them out again, and these people live without passports.

> Russian: Учреждены паспорты. Все, отлучающиеся от места жительства, обязаны брать их и платить за это пошлины. Вдруг в разных местах являются люди, которые говорят, что брать паспорты не нужно, что не следует признавать свою зависимость от государства, живущего насилием, и люди эти не берут паспортов и не платят за них пошлину. И опять ничем нельзя заставить этих людей исполнять требуемое. Их запирают в остроги и опять выпускают, и люди живут без паспортов.

[¶18] All peasants are bound to fill certain police offices--that of village constable, and of watchman, and so on. Suddenly in Kharkov a peasant refuses to perform this duty, justifying his refusal on the ground that by the law of Christ, of which he is a follower, he cannot put any man in fetters, lock him up, or drag him from place to place. The same declaration is made by a peasant in Tver, another in Tambov. These peasants are abused, beaten, shut up in prison, but they stick to their resolution and don't fill these offices against their convictions. And at last they cease to appoint them as constables. And again nothing happens.

> Russian: Все крестьяне обязаны исполнять полицейские должности сотских, десятских и т. п. Вдруг в Харькове крестьянин отказывается исполнять эту обязанность, объясняя свой отказ тем, что по тому христианскому закону, который он исповедует, он не может никого связывать, запирать, водить из места в место. То же заявляет крестьянин в Твери, в Тамбове. Крестьян ругают, бьют, сажают в заключение, но они остаются при своем решении и не исполняют противного своей вере. И их перестают выбирать в сотские, и опять ничего.

[¶19] All citizens are obliged to take a share in law proceedings in the character of jurymen. Suddenly the most different people--mechanics, professors, tradesmen, peasants, servants, as though by agreement refuse to fill this office, and not on the grounds allowed as sufficient by law, but because any process at law is, according to their views, unchristian. They fine these people, trying not to let them have an opportunity of explaining their motives in public, and replace them by others. And again nothing can be done.

> Russian: Все граждане должны участвовать в суде в качестве присяжных. Вдруг самые разнообразные люди: каретники, профессора, купцы, мужики, дворяне, как бы сговорившись, отказываются от этих обязанностей, и не по причинам, признаваемым законом, а потому, что самый суд, по их убеждению, есть дело незаконное, нехристианское, которое не должно существовать. Людей этих штрафуют, стараясь не дать им публично высказать мотивы отказа, и заменяют другими. Точно так же поступают и с теми, которые на тех же основаниях отказываются быть на суде свидетелями. И тоже ничего.

[¶20] All young men of twenty-one years of age are obliged to draw lots for service in the army. All at once one young man in Moscow, another in Tver, a third in Kharkov, and a fourth in Kiev present themselves before the authorities, and, as though by previous agreement, declare that they will not take the oath, they will not serve because they are Christians. I will give the details of one of the first cases, since they have become more frequent, which I happen to know about [footnote: All the details of this case, as well as those preceding it, are authentic]. The same treatment has been repeated in every other case. A young man of fair education refuses in the Moscow Townhall to take the oath. No attention is paid to what he says, and it is requested that he should pronounce the words of the oath like the rest. He declines, quoting a particular passage of the Gospel in which swearing is forbidden. No attention is paid to his arguments, and he is again requested to comply with the order, but he does not comply with it. Then it is supposed that he is a sectary and therefore does not understand Christianity in the right sense, that is to say, not in the sense in which the priests in the pay of the government understand it. And the young man is conducted under escort to the priests, that they may bring him to reason. The priests begin to reason with him, but their efforts in Christ's name to persuade him to renounce Christ obviously have no influence on him; he is pronounced incorrigible and sent back again to the army. He persists in not taking the oath and openly refuses to perform any military duties. It is a case that has not been provided for by the laws. To overlook such a refusal to comply with the demands of the authorities is out of the question, but to put such a case on a par with simple breach of discipline is also out of the question.

> Russian: Все люди 21-го года обязаны брать жребий. Вдруг один молодой человек в Москве, другой в Твери, третий в Харькове, четвертый в Киеве как бы по предварительному уговору являются в присутствие и заявляют, что они ни присягать, ни служить не будут, потому что они христиане. Вот подробности одного из первых, с тех пор как отказы эти стали учащаться, случаев, который мне хорошо известен.[1] Во всех других случаях повторялось приблизительно то же. Молодой человек среднего образования отказывается в Московской думе. На слова его не обращают внимания и требуют, чтобы он, так же как и другие, произнес слова присяги. Он отказывается, указывая на определенное место Евангелия, запрещающее клятву. На его доводы не обращают внимания и требуют исполнения приказания, но он не исполняет его. Тогда предполагается, что он сектант и потому неправильно понимает христианство, т. е. не так, как понимают его оплачиваемые государством священники. И молодого человека под конвоем отправляют к священникам, чтобы вразумить его. Священники начинают вразумлять молодого человека, но убеждения их во имя Христа отказаться от Христа, очевидно, не действуют на молодого человека, и его возвращают опять в войско, объявляя его неисправимым. Молодой человек продолжает не присягать и открыто отказывается от исполнения военных обязанностей. Случай этот не предвиден законом. Допустить отказ от исполнения требований начальства нельзя, но и приравнять этот случай простому неповиновению тоже нельзя.

[¶21] After deliberation among themselves, the military authorities decide to get rid of the troublesome young man, to consider him as a revolutionist, and they dispatch him under escort to the committee of the secret police. The police authorities and gendarmes cross-question him, but nothing that he says can be brought under the head of any of the misdemeanors which come under their jurisdiction. And there is no possibility of accusing him either of revolutionary acts or revolutionary plotting, since he declares that he does not wish to attack anything, but, on the contrary, is opposed to any use of force, and, far from plotting in secret, he seeks every opportunity of saying and doing all that he says and does in the most open manner. And the gendarmes, though they are bound by no hard-and-fast rules, still find no ground for a criminal charge in the young man, and, like the clergy, they send him back to the army. Again the authorities deliberate together, and decide to accept him though he has not taken the oath, and to enrol him among the soldiers. They put him into the uniform, enrol him, and send him under guard to the place where the army is quartered. There the chief officer of the division which he enters again expects the young man to perform his military duties, and again he refuses to obey, and in the presence of other soldiers explains the reason of his refusal, saying that he as a Christian cannot voluntarily prepare himself to commit murder, which is forbidden by the law of Moses.

> Russian: По совещании между собой военные власти решаются, чтобы избавиться от затруднительного молодого человека, признать его революционером и отсылают его под конвоем в управление тайной полиции. Полицейские и жандармы допрашивают молодого человека, но всё, что он говорит, не подходит ни под одно из подлежащих их ведению преступлений, и нет никакой возможности обвинить его ни в революционных поступках, ни в заговорах, так как он объявляет, что он ничего не желает разрушать, а, напротив, отрицает всякое насилие и ничего не скрывает, а ищет случая говорить и делать то, что он говорит и делает, самым открытым образом. И жандармы, несмотря на отсутствие для них законов, так же как и духовенство, не находя никакого повода к обвинению молодого человека, возвращают его опять в войско. Опять совещаются начальники и решают хотя и не присягавшего молодого человека принять и зачислить в солдаты. Его одевают, зачисляют и отправляют под стражею на место размещения войск. На месте размещения войск начальник части, в которую он поступает, опять требует от молодого человека исполнения военных обязанностей, и он опять отказывается повиноваться и при других солдатах высказывает причину своего отказа, говорит, что он, как христианин, не может добровольно готовиться к убийству, запрещенному еще законом Моисея.

[¶22] This incident occurs in a provincial town. The case awakens the interest, and even the sympathy, not only of outsiders, but even of the officers. And the chief officers consequently do not decide to punish this refusal of obedience with disciplinary measures. To save appearances, though, they shut the young man up in prison, and write to the highest military authorities to inquire what they are to do. To refuse to serve in the army, in which the Tzar himself serves, and which enjoys the blessing of the Church, seems insanity from the official point of view. Consequently they write from Petersburg that, since the young man must be out of his mind, they must not use any severe treatment with him, but must send him to a lunatic asylum, that his mental condition may be inquired into and be scientifically treated. They send him to the asylum in the hope that he will remain there, like another young man, who refused ten years ago at Tver to serve in the army, and who was tortured in the asylum till he submitted. But even this step does not rid the military authorities of the inconvenient man. The doctors examine him, interest themselves warmly in his case, and naturally finding in him no symptoms of mental disease, send him back to the army. There they receive him, and making believe to have forgotten his refusal, and his motives for it, they again request him to go to drill, and again in the presence of the other soldiers he refuses and explains the reason of his refusal. The affair continues to attract more and more attention, both among the soldiers and the inhabitants of the town. Again they write to Petersburg, and thence comes the decree to transfer the young man to some division of the army stationed on the frontier, in some place where the army is under martial law, where he can be shot for refusing to obey, and where the matter can proceed without attracting observation, seeing that there are few Russians and Christians in such a distant part, but the majority are foreigners and Mohammedans. This is accordingly done. They transfer him to a division stationed on the Zacaspian border, and in company with convicts send him to a chief officer who is notorious for his harshness and severity.

> Russian: Дело происходит в провинциальном городе. Случай вызывает интерес и даже сочувствие не только в посторонних, но и в офицерах, и потому начальники не решаются употребить обычную дисциплинарную меру за отказ в повиновении. Для приличия, однако, молодого человека запирают в тюрьму и пишут в высшее военное управление, спрашивая, что делать? С официальной точки зрения отказ от участия в военной службе, в которой служит сам царь и которая благословляется церковью, представляется сумасшествием, и потому из Петербурга пишут, что так как молодой человек должен быть не в своем рассудке, то, не употребляя еще против него крутых мер, отправить его для исследования его душевного здоровья и для излечения его в дом умалишенных. Его отправляют в надежде, что он там и останется, как десять лет тому назад было с отказавшимся в Твери от военной службы другим молодым человеком, которого мучили в сумасшедшем доме до тех пор, пока он покорился. Но и эта мера не спасает военное начальство от неудобного молодого человека. Доктора свидетельствуют его, очень заинтересовываются им и, разумеется, не найдя в нем никаких признаков душевной болезни, возвращают опять в войско. Его принимают и, делая вид, что забыли про его отказ и мотивы его, ему опять предлагают идти на учение, и опять он при других солдатах отказывается и заявляет о причине своего отказа. Дело это всё больше и больше обращает на себя внимание и солдат и жителей города. Опять пишут в Петербург и оттуда выходит решение перевести молодого человека в войска, стоящие на окраинах, в места, где войска находятся на военном положении и где за отказ повиноваться можно расстрелять его, и где дело это может пройти незаметно, так как в далеком крае этом очень мало русских и христиан, а большинство инородцы и магометане. Так и делают. Молодого человека перечисляют в войска, стоящие в Закаспийском крае, и с преступниками отправляют к начальнику, известному своею решительностью и строгостью.

[¶23] All this time, through all these changes from place to place, the young man is roughly treated, kept in cold, hunger, and filth, and life is made burdensome to him generally. But all these sufferings do not compel him to change his resolution. On the Zacaspian border, where he is again requested to go on guard fully armed, he again declines to obey. He does not refuse to go and stand near the haystacks where they place him, but refuses to take his arms, declaring that he will not use violence in any case against anyone. All this takes place in the presence of the other soldiers. To let such a refusal pass unpunished is impossible, and the young man is put on his trial for breach of discipline. The trial takes place, and he is sentenced to confinement in the military prison for two years. He is again transferred, in company with convicts, by étape, to Caucasus, and there he is shut up in prison and falls under the irresponsible power of the jailer. There he is persecuted for a year and a half, but he does not for all that alter his decision not to bear arms, and he explains why he will not do this to everyone with whom he is brought in contact. At the end of the second year they set him free, before the end of his term of imprisonment, reckoning it contrary to law to keep him in prison after his time of military service was over, and only too glad to get rid of him as soon as possible.

> Russian: Во всё это время, при всех этих пересылках из места в место, с молодым человеком обращаются грубо, держат его в холоде, голоде и нечистоте и вообще всячески делают его жизнь мучительною. Но все эти истязания не заставляют его изменить своему решению. В Закаспийском крае, когда ему опять предлагают идти в караул с оружием, он опять отказывается повиноваться. Он не отказывается идти стоять подле стогов сена, куда его посылают, но отказывается взять оружие, объявляя, что он ни в каком случае ни против кого не будет употреблять насилие. Всё это происходит перед другими солдатами. Оставить такой отказ безнаказанно нельзя, и молодого человека отдают под суд за нарушение дисциплины. Происходит суд, и молодого человека приговаривают к заключению в военной тюрьме на два года. Опять по этапу с преступниками его пересылают на Кавказ и там заключают в тюрьму, где он подпадает под бесконтрольную власть тюремщика. Там его мучают полтора года, но он все-таки не изменяет своего решения не брать в руки оружия и всем тем, с кем ему приходится быть в сношениях, объясняет, почему он этого не делает, и в конце второго года его отпускают на свободу раньше срока, зачислив, противно закону, содержание в тюрьме за службу, желая только поскорее отделаться от него.

[¶24] Other men in various parts of Russia behave, as though by agreement, precisely in the same way as this young man, and in all these cases the government has adopted the same timorous, undecided, and secretive course of action. Some of these men are sent to the lunatic asylum, some are enrolled as clerks and transferred to Siberia, some are sent to work in the forests, some are sent to prison, some are fined. And at this very time some men of this kind are in prison, not charged with their real offense--that is, denying the lawfulness of the action of the government, but for non-fulfillment of special obligations imposed by government. Thus an officer of reserve, who did not report his change of residence, and justified this on the ground that he would not serve in the army any longer, was fined thirty rubles for non-compliance with the orders of the superior authority. This fine he also declined voluntarily to pay. In the same way some peasants and soldiers who have refused to be drilled and to bear arms have been placed under arrest on a charge of breach of discipline and insolence.

> Russian: Точно так же, как этот молодой человек, как бы сговорившись, поступают и другие люди в разных концах России, и во всех этих случаях образ действия правительства тот же робкий, неопределенный и скрытный. Некоторых из таких людей отправляют в сумасшедшие дома, некоторых зачисляют в писаря и переводят на службу в Сибирь, некоторых в лесничие, некоторых запирают в тюрьмы, некоторых штрафуют. И теперь несколько таких отказавшихся сидят по тюрьмам не за сущность дела — за отрицание законности действий правительства, а за неисполнение частных требований начальства. Так, недавно офицера запаса, не давшего сведения о своем местопребывании и заявившего о том, что он не будет более служить военным, оштрафовали за неисполнение распоряжений власти 30 рублями, которые он тоже отказался заплатить добровольно. Так, недавно несколько крестьян и солдат, отказавшихся участвовать в учении и брать в руки ружье, за неповиновение и возражение посадили под арест.

[¶25] And cases of refusing to comply with the demands of government when they are opposed to Christianity, and especially cases of refusing to serve in the army, are occurring of late not in Russia only, but everywhere. Thus I happen to know that in Servia men of the so-called sect of Nazarenes steadily refuse to serve in the army, and the Austrian Government has been carrying on a fruitless contest with them for years, punishing them with imprisonment. In the year 1885 there were 130 such cases. I know that in Switzerland in the year 1890 there were men in prison in the castle of Chillon for declining to serve in the army, whose resolution was not shaken by their punishment. There have been such cases in Sweden, and the men who refused obedience were sent to prison in exactly the same way, and the government studiously concealed these cases from the people. There have been similar cases also in Prussia. I know of the case of a sub-lieutenant of the Guards, who in 1891 declared to the authorities in Berlin that he would not, as a Christian, continue to serve, and in spite of all admonitions, threats, and punishments he stuck to his resolution. In the south of France a society has arisen of late bearing the name of the Hinschists (these facts are taken from the PEACE HERALD, July, 1891), the members of which refuse to enter military service on the grounds of their Christian principles. At first they were enrolled in the ambulance corps, but now, as their numbers increase, they are subjected to punishment for non-compliance, but they still refuse to bear arms just the same.

> Russian: И случаи отказов этих от исполнения государственных требований, противных христианству, в особенности отказы от военной службы, совершаются в последнее время и не в одной России, а везде. Так, мне известно, что в Сербии люди из так называемой секты назаренов постоянно отказываются от военной службы и австрийское правительство уже несколько лет тщетно борется с ними, подвергая их тюремному заключению. В 1885 году отказов таких было 130. В Швейцарии, я знаю, что в 1890-х годах в Шильонском замке сидели люди за отказ от исполнения воинской повинности, не изменившие вследствие наказания своего решения. Такие же отказы были в Швеции, и точно так же отказывающиеся были заключены в тюрьмы, и правительство старательно скрывало эти случаи от народа. Были такие отказы и в Пруссии. Я знаю про унтер-офицера гвардии, который в 1891 году в Берлине объявил начальству, что он, как христианин, не будет продолжать службу и, несмотря на все увещания, угрозы и наказания, остался при своем решении. Во Франции, на юге ее, возникла в последнее время община людей, носящих название гинчистов, Hinschist (сведения эти взяты из «Peace Herold», 1891 г., июль), члены которой отказываются на основании христианского исповедания от исполнения воинской повинности и сначала зачислялись в госпитали, но теперь, по мере увеличения их, подвергаются наказаниям за неповиновение, но все-таки не берут в руки оружия.

[¶26] The socialists, the communists, the anarchists, with their bombs and riots and revolutions, are not nearly so much dreaded by governments as these disconnected individuals coming from different parts, and all justifying their non-compliance on the grounds of the same religion, which is known to all the world. Every government knows by what means and in what manner to defend itself from revolutionists, and has resources for doing so, and therefore does not dread these external foes. But what are governments to do against men who show the uselessness, superfluousness, and perniciousness of all governments, and who do not contend against them, but simply do not need them and do without them, and therefore are unwilling to take any part in them? The revolutionists say: The form of government is bad in this respect and that respect; we must overturn it and substitute this or that form of government. The Christian says: I know nothing about the form of government, I don't know whether it is good or bad, and I don't want to overturn it precisely because I don't know whether it is good or bad, but for the very same reason I don't want to support it either. And I not only don't want to, but I can't, because what it demands of me is against my conscience.

> Russian: Социалисты, коммунисты, анархисты с своими бомбами, бунтами и революциями далеко не так страшны правительствам, как эти разрозненные люди, с разных стран заявляющие свои отказы, — все на основании одного и того же всем знакомого учения. Всякое правительство знает, как и чем защищать себя от революционеров, и имеет на это средства и потому не боится этих внешних врагов. Но что делать правительствам против тех людей, которые обличают бесполезность, излишество и вредность всяких правительств и не борются с ними, а только не нуждаются в них, обходятся без них и потому не хотят участвовать в них? Революционеры говорят: «Государственное устройство дурно тем-то и тем-то, нужно разрушить его и заменить таким-то и таким-то». Христианин же говорит: «Я ничего не знаю про государственное устройство, про то, насколько оно хорошо или дурно, и не желаю разрушать его именно потому, что не знаю, хорошо ли оно, или дурно, но по этой-то самой причине и не желаю поддерживать его. И не только не желаю, но не могу, потому что то, что требуется от меня, противно моей совести».

[¶27] All state obligations are against the conscience of a Christian--the oath of allegiance, taxes, law proceedings, and military service. And the whole power of the government rests on these very obligations.

> Russian: Противны же совести христианина все обязанности государственные: и присяга, и подати, и суды, и войско. А на этих самых обязанностях зиждется вся власть государства.

[¶28] Revolutionary enemies attack the government from without. Christianity does not attack it at all, but, from within, it destroys all the foundations on which government rests.

> Russian: Враги революционные извне борются с правительством. Христианство же вовсе не борется, но изнутри разрушает все основы правительства.

[¶29] Among the Russian people, especially since the age of Peter I., the protest of Christianity against the government has never ceased, and the social organization has been such that men emigrate in communes to Turkey, to China, and to uninhabited lands, and not only feel no need of state aid, but always regard the state as a useless burden, only to be endured as a misfortune, whether it happens to be Turkish, Russian, or Chinese. And so, too, among the Russian people more and more frequent examples have of late appeared of conscious Christian freedom from subjection to the state. And these examples are the more alarming for the government from the fact that these non-compliant persons often belong not to the so-called lower uneducated classes, but are men of fair or good education; and also from the fact that they do not in these days justify their position by any mystic and exceptional views, as in former times, do not associate themselves with any superstitious or fanatic rites, like the sects who practice self-immolation by fire, or the wandering pilgrims, but put their refusal on the very simplest and clearest grounds, comprehensible to all, and recognized as true by all.

> Russian: Среди русского народа, в котором, особенно со времени Петра I, никогда не прекращался протест христианства против государства, среди русского народа, в котором устройство жизни таково, что люди общинами уходят в Турцию, в Китай, в необитаемые земли и не только не нуждаются в правительстве, но смотрят на него всегда как на ненужную тяжесть и только переносят его как бедствие, будь оно турецкое, русское или китайское, — среди русского народа в последнее время стали всё чаще и чаще появляться случаи христианского сознательного освобождения отдельных лиц от подчинения себя правительству. И проявления эти особенно страшны правительству теперь тем, что отказывающиеся часто принадлежат не к так называемым низшим, необразованным сословиям, а к людям среднего и высшего образования, и тем, что люди эти объясняют свои отказы уже не какими-либо мистическими исключительными верованиями, как это было прежде, не соединяют их с какими-либо суевериями и изуверствами, как это делают самосожигатели или бегуны, а причинами своего отказа выставляют самые простые и ясные, всем доступные и всеми признаваемые истины.

[¶30] Thus they refuse the voluntary payment of taxes, because taxes are spent on deeds of violence--on the pay of men of violence--soldiers, on the construction of prisons, fortresses, and cannons. They as Christians regard it as sinful and immoral to have any hand in such deeds.

> Russian: Так, отказываются от добровольной уплаты податей, потому что подати употребляются на дела насилия: жалованье насильникам, военным, на устройство тюрем, крепостей, пушек, а они, как христиане, считают грешным и безнравственным участвовать в этих делах.

[¶31] Those who refuse to take the oath of allegiance refuse because to promise obedience to authorities, that is, to men who are given to deeds of violence, is contrary to the sense of Christ's teaching. They refuse to take the oath in the law courts, because oaths are directly forbidden by the Gospel. They refuse to perform police duties, because in the performance of these duties they must use force against their brothers and ill treat them, and a Christian cannot do that. They refuse to take part in trials at law, because they consider every appeal to law is fulfilling the law of vengeance, which is inconsistent with the Christian law of forgiveness and love. They refuse to take any part in military preparations and in the army, because they cannot be executioners, and they are unwilling to prepare themselves to be so.

> Russian: Отказывающиеся от общей присяги отказываются потому, что обещаться в повиновении властям, т. е. людям, предающимся насилиям, противно смыслу христианского учения; отказываются от присяги в судах потому, что клятва прямо запрещена Евангелием. Отказываются от должностей полицейских, потому что при этих должностях приходится употреблять насилие против своих братьев и мучить их, а христианин не может делать этого. Отказываются от участия в суде, потому что считают всякий суд исполнением закона мести, не совместимого с христианским законом прощения и любви. Отказываются от всякого участия в военных приготовлениях и в войске потому, что не хотят и не могут быть палачами и не хотят готовиться к палачеству.

[¶32] The motives in all these cases are so excellent that, however despotic governments may be, they could hardly punish them openly. To punish men for refusing to act against their conscience the government must renounce all claim to good sense and benevolence. And they assure people that they only rule in the name of good sense and benevolence.

> Russian: Все мотивы этих отказов таковы, что, как бы самовластны ни были правительства, они не могут открыто наказывать за них. Для того, чтобы наказывать за такие отказы, надо бесповоротно самим правительствам отречься от разума и добра. А они уверяют людей, что властвуют только во имя разума и добра.

[¶33] What are governments to do against such people?

> Russian: Что делать правительствам против этих людей?

[¶34] Governments can of course flog to death or execute or keep in perpetual imprisonment all enemies who want to overturn them by violence, they can lavish gold on that section of the people who are ready to destroy their enemies. But what can they do against men who, without wishing to overturn or destroy anything, desire simply for their part to do nothing against the law of Christ, and who, therefore, refuse to perform the commonest state requirements, which are, therefore, the most indispensable to the maintenance of the state?

> Russian: В самом деле, правительства могут перебить, переказнить, перезапереть по тюрьмам и каторгам навечно всех своих врагов, желающих насилием свергнуть их; могут засыпать золотом половину людей, которые им нужны, и подкупить их; могут подчинить себе миллионы вооруженных людей, готовых погубить всех врагов правительств. Но что могут они сделать против людей, которые, не желая ничего ни разрушать, ни учреждать, желают только для себя, для своей жизни, не делать ничего противного христианскому закону и потому отказываются от исполнения самых общих и потому самых необходимых для правительств обязанностей?

[¶35] If they had been revolutionists, advocating and practicing violence and murder, their suppression would have been an easy matter; some of them could have been bought over, some could have been duped, some could have been overawed, and these who could not be bought over, duped, or overawed would have been treated as criminals, enemies of society, would have been executed or imprisoned, and the crowd would have approved of the action of the government. If they had been fanatics, professing some peculiar belief, it might have been possible, in disproving the superstitious errors mixed in with their religion, to attack also the truth they advocate. But what is to be done with men who profess no revolutionary ideas nor any peculiar religious dogmas, but merely because they are unwilling to do evil to any man, refuse to take the oath, to pay taxes, to take part in law proceedings, to serve in the army, to fulfill, in fact, any of the obligations upon which the whole fabric of a state rests? What is to done with such people? To buy them over with bribes is impossible; the very risks to which they voluntarily expose themselves show that they are incorruptible. To dupe them into believing that this is their duty to God is also impossible, since their refusal is based on the clear, unmistakable law of God, recognized even by those who are trying to compel men to act against it. To terrify them by threats is still less possible, because the deprivations and sufferings to which they are subjected only strengthen their desire to follow the faith by which they are commanded: to obey God rather than men, and not to fear those who can destroy the body, but to fear him who can destroy body and soul. To kill them or keep them in perpetual imprisonment is also impossible. These men have friends, and a past; their way of thinking and acting is well known; they are known by everyone for good, gentle, peaceable people, and they cannot be regarded as criminals who must be removed for the safety of society. And to put men to death who are regarded as good men is to provoke others to champion them and justify their refusal. And it is only necessary to explain the reasons of their refusal to make clear to everyone that these reasons have the same force for all other men, and that they all ought to have done the same long ago. These cases put the ruling powers into a desperate position. They see that the prophecy of Christianity is coming to pass, that it is loosening the fetters of those in chains, and setting free them that are in bondage, and that this must inevitably be the end of all oppressors. The ruling authorities see this, they know that their hours are numbered, and they can do nothing. All that they can do to save themselves is only deferring the hour of their downfall. And this they do, but their position is none the less desperate.

> Russian: Если бы это были революционеры, проповедующие насилие, убийство и совершающие эти дела, то противодействие им было бы легко: часть их подкупили бы, часть обманули, часть запугали бы; тех же, которых нельзя ни подкупить, ни обмануть, ни запугать, выставили бы злодеями, врагами общества, казнили бы или заперли бы, и толпа одобрила бы действие правительства. Если бы это были какие-нибудь изуверы, проповедующие какую-нибудь особую веру, можно бы было, благодаря тем суевериям лжи, которые примешиваются ими к их учению, опровергнуть и то истинное, что они исповедуют. Но что делать с людьми, которые не проповедуют ни революции, ни каких-либо особенных религиозных догматов, а только потому, что они не желают делать никому зла, отказываются от присяги, уплаты податей, участия в суде, от военной службы, от таких обязанностей, на которых зиждется всё устройство государства? Что делать с такими людьми? Подкупить их нельзя: уже самый тот риск, на который они добровольно идут, показывает их бескорыстие. Обмануть тем, что этого требует бог, тоже нельзя, потому что их отказ основан на ясном, несомненном законе бога, исповедуемом и теми, которые хотят заставить людей действовать противно ему. Запугать угрозами еще менее можно, потому что лишения и страдания, которым они будут подвергнуты за их исповедание, только усиливают их желание исповедания, и в их законе прямо сказано, что надо повиноваться богу более, чем людям, и не надо бояться тех, которые могут погубить тело, а того, что может погубить и тело и душу. Казнить или навечно запереть их тоже нельзя. У людей этих есть прошедшее, друзья, образ мыслей и действий их известен, все их знают за кротких, добрых, смирных людей, и невозможно выставить их злодеями, которые должны быть устранены для спасения общества. А казнь людей, признаваемых всеми добрыми, вызовет защитников, разъяснителей отказа. А стоит только разъясниться причинам отказа, для того чтобы всем стало ясно, что те причины, по которым эти христиане отказываются от исполнения государственных требований, таковы же для всех других людей, и что всем давно уже надо бы делать то же. Правительства перед отказами христиан находятся в отчаянном положении. Они видят, что пророчество христианства сбывается, — оно разрывает узы скованных и освобождает людей, находящихся в неволе, и видят, что это освобождение неизбежно должно уничтожить тех, которые держат других в неволе. Правительства видят это, знают, что часы их сочтены, и ничего не могут сделать. Всё, что они могут сделать для своего спасения, это только то, чтобы отсрочить час своей погибели. Они и делают это, но положение их все-таки отчаянное.

[¶36] It is like the position of a conqueror who is trying to save a town which has been been set on fire by its own inhabitants. Directly he puts out the conflagration in one place, it is alight in two other places; directly he gives in to the fire and cuts off what is on fire from a large building, the building itself is alight at both ends. These separate fires may be few, but they are burning with a flame which, however small a spark it starts from, never ceases till it has set the whole ablaze.

> Russian: Положение правительств подобно положению завоевателя, который желает сохранить город, поджигаемый самими жителями. Только что он затушит пожар в одном месте, загорается в двух других; только что он уступает огню, отломает то, что загорелось, от большого здания, — загорается с двух концов и это здание. Загорания эти еще редки, но загораются они огнем, который, начавшись с искры, не остановится до тех пор, пока не сожжет всего.

[¶37] Thus it is that the ruling authorities are in such a defenseless position before men who advocate Christianity, that but little is necessary to overthrow this sovereign power which seems so powerful, and has held such an exalted position for so many centuries. And yet social reformers are busy promulgating the idea that it is not necessary and is even pernicious and immoral for every man separately to work out his own freedom. As though, while one set of men have been at work a long while turning a river into a new channel, and had dug out a complete water-course and had only to open the floodgates for the water to rush in and do the rest, another set of men should come along and begin to advise them that it would be much better, instead of letting the water out, to construct a machine which would ladle the water up from one side and pour it over the other side.

> Russian: И вот тут-то, когда правительства перед людьми, исповедующими христианство, находятся в таком беззащитном положении, и недостает только очень малого для того, чтобы рушилась вся эта кажущаяся столь могущественной и столькими веками воздвигавшаяся сила, тут-то общественные деятели проповедуют то, что не только не надо, но вредно, безнравственно даже каждому отдельно освобождаться от рабства. Вроде того, как если бы одни люди, чтобы освободить задержанную в реке воду, долго работая, прокопали бы уже всю канаву и им нужно бы было только открыть отверстие, чтобы вода сама устремилась и сделала остальное, и тут-то пришли бы другие люди и стали бы советовать, что гораздо лучше, вместо того чтобы спускать воду, устроить над рекой такую машину с черпаками, которые, вычерпывая воду с одной стороны, переливали бы ее с другой в тот же пруд.

[¶38] But the thing has gone too far. Already ruling governments feel their weak and defenseless position, and men of Christian principles are awakening from their apathy, and already begin to feel their power.

> Russian: Но дело зашло уже слишком далеко: правительства чувствуют уже свою беззащитность и слабость, и пробуждающиеся от усыпления люди христианского сознания уже начинают чувствовать свою силу.

[¶39] "I am come to send a fire on the earth," said Christ, "and what will I, if it be already kindled?"

> Russian: «Огонь принес я на землю, — сказал Христос, — и как томлюсь, когда он возгорится».

[¶40] And this fire is beginning to burn.

> Russian: И огонь этот начинает возгораться.