"But how are we to cast off the visible tangible protection of an armed policeman, and trust to something so intangible as public opinion? Does it yet exist? Moreover, the condition of things in which we are living now, we know, good or bad; we know its shortcomings and are used to it, we know what to do, and how to behave under present conditions. But what will happen when we give it up and trust ourselves to something invisible and intangible, and altogether unknown?"
Но как отбросить очевидное, осязаемое ограждение городового с пистолетом и положиться на нечто невидимое, неосязаемое — общественное мнение? Существует ли еще оно, или нет? Главное же, тот порядок вещей, в котором мы живем, мы знаем. Хорош ли, дурен ли он, мы знаем его недостатки и привыкли к нему, знаем, как вести себя, что делать в теперешних условиях; но что будет тогда, когда мы откажемся от него и положимся на что-то невидимое, неосязаемое и вполне не известное?
The unknown world on which they are entering in renouncing their habitual ways of life appears itself as dreadful to them. It is all very well to dread the unknown when our habitual position is sound and secure. But our position is so far from being secure that we know, beyond all doubt, that we are standing on the brink of a precipice. If we must be afraid let us be afraid of what is really alarming, and not what we imagine as alarming.
И людям представляется страшной та неизвестность, в которую они вступают, отказавшись от знакомых порядков жизни. Но ведь хорошо бояться неизвестности, когда известное нам наше положение прочно и обеспечено. Но положение наше не только не обеспечено, но мы несомненно знаем, что стоим на краю погибели. Если уж бояться, то будем бояться того, что, точно, страшно, а не того, что мы только предполагаем страшным.
Fearing to make the effort to detach ourselves from our perilous position because the future is not fully clear to us, we are like passengers in a foundering ship who, through being afraid to trust themselves to the boat which would carry them to the shore, shut themselves up in the cabin and refuse to come out of it; or like sheep, who, terrified by their barn being on fire, huddle in a corner and do not go out of the wide-open door.
Боясь сделать усилие, чтобы вырваться из губящих нас условий только потому, что будущее не вполне известно нам, мы похожи на пассажиров тонущего корабля, которые бы, боясь сесть в лодку, перевозящую их на берег, забились бы в каюту и не хотели бы выходить из нее; или на тех овец, которые от страха огня, охватившего двор, жмутся под сарай и не выходят в открытые ворота.
We are standing on the threshold of the murderous war of social revolution, terrific in its miseries, beside which, as those who are preparing it tell us, the horrors of 1793 will be child's play. And can we talk of the danger threatening us from the warriors of Dahomey, the Zulus, and such, who live so far away and are not dreaming of attacking us, and from some thousands of swindlers, thieves, and murderers, brutalized and corrupted by ourselves, whose number is in no way lessened by all our sentences, prisons, and executions?
Разве можно нам, людям, стоящим на пороге ужасающей по бедственности и истребительности войны внутренних революций, перед которой, как говорят приготовители ее, ужасы 93 года будут игрушкой, говорить об опасности, которая угрожает нам от дагомейцев, зулусов и т. п., которые живут за тридевять земель и не думают нападать на нас, и от тех нескольких тысяч одуренных нами же и развращенных мошенников, воров и убийц, число которых не уменьшается от всех наших судов, тюрем и казней.
Moreover this dread of the suppression of the visible protection of the policeman is essentially a sentiment of townspeople, that is, of people who are living in abnormal and artificial conditions. People living in natural conditions of life, not in towns, but in the midst of nature, and carrying on the struggle with nature, live without this protection and know how little force can protect us from the real dangers with which we are surrounded. There is something sickly in this dread, which is essentially dependent on the artificial conditions in which many of us live and have been brought up.
Кроме того, страх этот перед упразднением видимого ограждения полицейского городового есть страх преимущественно городских людей, т. е. людей, живущих в ненормальных и искусственных условиях. Люди, живущие в естественных условиях жизни, не по городам, но среди природы, борясь с нею, живут без этого ограждения и знают, как мало может оградить их насилие от окружающих их действительных опасностей. В страхе этом есть что-то болезненное, зависящее преимущественно от тех ложных условий, в которых многие из нас живут и выросли.
A doctor, a specialist in insanity, told a story that one summer day when he was leaving the asylum, the lunatics accompanied him to the street door. "Come for a walk in the town with me?" the doctor suggested to them. The lunatics agreed, and a small band followed the doctor. But the further they proceeded along the street where healthy people were freely moving about, the more timid they became, and they pressed closer and closer to the doctor, hindering him from walking. At last they all began to beg him to take them back to the asylum, to their meaningless but customary way of life, to their keepers, to blows, strait waistcoats, and solitary cells.
Доктор-психиатр рассказывал, что однажды летом, когда он выходил из больницы, душевнобольные сопровождали его до ворот на улицу. «Пойдемте со мной в город», — предложил им доктор. Больные согласились, и небольшая кучка пошла за доктором. Но чем дальше они подвигались по улице, где происходило свободное движение здоровых людей, тем более робели и всё ближе и ближе жались к доктору, задерживая его ход. И, наконец, все стали проситься назад в свою больницу, к своему безумному, но привычному образу жизни, к своим сторожам, побоям, длинным рукавам, одиночникам.
This is just how men of to-day huddle in terror and draw back to their irrational manner of life, their factories, law courts, prisons, executions, and wars, when Christianity calls them to liberty, to the free, rational life of the future coming age.
Так же жмутся и тянутся назад к своему безумному строю жизни, своим фабрикам, судам, тюрьмам, казням, войнам люди, которых зовет христианство на волю, на свободную, разумную жизнь будущего, наступающего века.
People ask, "How will our security be guaranteed when the existing organization is suppressed? What precisely will the new organization be that is to replace it? So long as we do not know precisely how our life will be organized, we will not stir a step forward."
Люди говорят: «Чем мы будем обеспечены, когда уничтожится существующее устройство? Какие именно и в чем будут состоять те новые порядки, которые заменят теперешние? До тех же пор, пока мы не будем знать, как именно сложится наша жизнь, мы не пойдем вперед и не тронемся с места».
An explorer going to an unknown country might as well ask for a detailed map of the country before he would start.
Требование это подобно тому, которое заявил бы исследователь новых стран, потребовав подробное описание той страны, в которую он вступает.
If a man, before he passed from one stage to another, could know his future life in full detail, he would have nothing to live for. It is the same with the life of humanity. If it had a programme of the life which awaited it before entering a new stage, it would be the surest sign that it was not living, nor advancing, but simply rotating in the same place.
Если бы жизнь отдельного человека при переходе от одного возраста к другому была бы вполне известна ему, ему незачем бы было жить. То же и с жизнью человечества: если бы у него была программа той жизни, которая ожидает его при вступлении в новый возраст его, то это было бы самым верным признаком того, что оно не живет, не движется, а толчется на месте.
The conditions of the new order of life cannot be known by us because we have to create them by our own labors. That is all that life is, to learn the unknown, and to adapt our actions to this new knowledge.
Условия нового строя жизни не могут быть известны нам, потому что они должны быть выработаны нами же. Только в том и жизнь, чтобы познавать неизвестное и сообразовать с этим новым познанием свою деятельность.
That is the life of each individual man, and that is the life of human societies and of humanity.
В том жизнь каждого отдельного человека, и в том жизнь человеческих обществ и человечества.