---
title: "The Kingdom of God Is Within You · Царство Божие внутри вас"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Царство Божие внутри вас"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 33 of 36
url: https://scriptura.si/works/leo-tolstoy-the-kingdom-of-god-is-within-you/33/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, The Kingdom of God Is Within You · Царство Божие внутри вас, section 33. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/leo-tolstoy-the-kingdom-of-god-is-within-you/33/"
---

# The Kingdom of God Is Within You · Царство Божие внутри вас

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Царство Божие внутри вас, Лев Толстой

The Sermon on the Mount, taken at its word: Tolstoy on non-resistance, the state and the Christian conscience, in Russian and English.

## 33. CHAPTER XII. · 5 of 8

Source: https://scriptura.si/works/leo-tolstoy-the-kingdom-of-god-is-within-you/33/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/leo-tolstoy-the-kingdom-of-god-is-within-you/33/#p-N

[¶0] There was a time when men who set out with the object of murder and violence, to make an example, did not return till they had carried out their object, and then, untroubled by doubts or scruples, having calmly flogged men to death, they returned home and caressed their children, laughed, amused themselves, and enjoyed the peaceful pleasures of family life. In those days it never struck the landowners and wealthy men who profited by these crimes, that the privileges they enjoyed had any direct connection with these atrocities. But now it is no longer so. Men know now, or are not far from knowing, what they are doing and for what object they do it. They can shut their eyes and force their conscience to be still, but so long as their eyes are opened and their conscience undulled, they must all--those who carry out and those who profit by these crimes alike--see the import of them. Sometimes they realize it only after the crime has been perpetrated, sometimes they realize it just before its perpetration. Thus those who commanded the recent acts of violence in Nijni-Novgorod, Saratov, Orel, and the Yuzovsky factory realized their significance only after their perpetration, and now those who commanded and those who carried out these crimes are ashamed before public opinion and their conscience. I have talked to soldiers who had taken part in these crimes, and they always studiously turned the conversation off the subject, and when they spoke of it it was with horror and bewilderment. There are cases, too, when men come to themselves just before the perpetration of the crime. Thus I know the case of a sergeant-major who had been beaten by two peasants during the repression of disorder and had made a complaint. The next day, after seeing the atrocities perpetrated on the other peasants, he entreated the commander of his company to tear up his complaint and let off the two peasants. I know cases when soldiers, commanded to fire, have refused to obey, and I know many cases of officers who have refused to command expeditions for torture and murder. So that men sometimes come to their senses long before perpetrating the suggested crime, sometimes at the very moment before perpetrating it, sometimes only afterward.

> Russian: Было время, когда люди, выехав с целью истязания и убийства, показания примера, не возвращались иначе, как совершив то дело, на которое они ехали, и, совершив такое дело, не мучились раскаяниями и сомнениями, а спокойно, засекши людей, возвращались в семью и ласкали детей, — шутили, смеялись и предавались тихим семейным удовольствиям. Тогда и людям, пользовавшимся этими насилиями, и помещикам, и богачам и в голову не приходило, чтобы те выгоды, которыми они пользуются, имели бы прямую связь с этими жестокостями. Но теперь уже не то: люди знают уже или близки к тому, чтобы знать, что они делают и для чего делают то, что делают. Они могут закрывать глаза, заставлять бездействовать свою совесть, но с незакрытыми глазами и незаглушенной совестью они не могут уже — как те, которые совершают их, так и те, которые ими пользуются, — не видеть того значения, которое имеют эти дела. Бывает, что люди понимают значение того, что они сделали, только уже после совершения дела; бывает и то, что они понимают это перед самым совершением его. Так, люди, распоряжавшиеся истязаниями в Нижнем-Новгороде, Саратове, Орле, Юзовском заводе, поняли значение того, что они сделали, только после совершения дела и теперь мучаются стыдом перед общественным мнением и перед своей совестью. Мучаются и распорядители и исполнители. Я говорил с солдатами, исполнявшими такие дела, и они всегда старательно отклоняли разговор об этом; когда же говорили, то говорили с недоумением и ужасом. Бывают же случаи, когда люди опоминаются перед самым совершением дела. Так, я знаю случай с фельдфебелем, во время усмирения избитым двумя мужиками и подавшим об этом рапорт, но на другой день, как он увидал истязания, совершенные над другими крестьянами, упросившим ротного командира разорвать рапорт и отпустить побивших его мужиков. Знаю случай, когда солдаты, назначенные расстреливать, отказывались повиноваться, и знаю много случаев, когда начальствующие отказывались распоряжаться истязаниями и убийствами. Так что люди, учреждающие насилия и совершающие их, иногда опоминаются много прежде совершения внушенного им дела, иногда же перед самым совершением его, иногда и после его.

[¶1] The men traveling in the Toula train were going with the object of killing and injuring their fellow-creatures, but none could tell whether they would carry out their object or not. However obscure his responsibility for the affair is to each, and however strong the idea instilled into all of them that they are not men, but governors, officials, officers, and soldiers, and as such beings can violate every human duty, the nearer they approach the place of the execution, the stronger their doubts as to its being right, and this doubt will reach its highest point when the very moment for carrying it out has come.

> Russian: Люди, едущие в этом поезде, выехали для истязания и убийства своих братьев, но никто не знает того, сделают или не сделают они то, для чего они едут. Как ни скрыта для каждого его ответственность в этом деле, как ни сильно во всех этих людях внушение того, что они не люди, а губернаторы, исправники, офицеры, солдаты, и что, как такие существа, они могут нарушать свои человеческие обязанности, чем ближе они будут подвигаться к месту своего назначения, тем сильнее в них будет подниматься сомнение о том: нужно ли сделать то дело, на которое они едут, и сомнение это дойдет до высшей степени, когда они подойдут к самому моменту исполнения.

[¶2] The governor, in spite of all the stupefying effect of his surroundings, cannot help hesitating when the moment comes to give final decisive command. He knows that the action of the Governor of Orel has called down upon him the disapproval of the best people, and he himself, influenced by the public opinion of the circles in which he moves, has more than once expressed his disapprobation of him. He knows that the prosecutor, who ought to have come, flatly refused to have anything to do with it, because he regarded it as disgraceful. He knows, too, that there may be changes any day in the government, and that what was a ground for advancement yesterday may be the cause of disgrace to-morrow. And he knows that there is a press, if not in Russia, at least abroad, which may report the affair and cover him with ignominy forever. He is already conscious of a change in public opinion which condemns what was formerly a duty. Moreover, he cannot feel fully assured that his soldiers will at the last moment obey him. He is wavering, and none can say beforehand what he will do.

> Russian: Не может губернатор, несмотря на весь дурман окружающей обстановки, не задуматься в ту минуту, когда ему придется отдавать последнее решительное приказание об убийстве или истязании. Он знает, что дело орловского губернатора вызвало негодование лучших людей общества, и сам он уже под влиянием общественного мнения тех кругов, в которых он находится, не раз выражал неодобрение ему; он знает, что прокурор, который должен был ехать, прямо отказался от участия в деле, потому что считает это дело постыдным; знает и то, что в правительстве нынче-завтра могут произойти перемены, вследствие которых то, чем выслуживались вчера, может завтра сделаться причиной немилости; знает, что есть пресса, если не русская, то заграничная, которая может описать это дело и навеки осрамить его. Он уже чует то новое общественное мнение, которое отменяет то, что требовало прежнее. Кроме того, он не может быть вполне уверен в том, послушаются ли его в последнюю минуту исполнители. Он колеблется, и нельзя предугадать, что он сделает.

[¶3] All the officers and functionaries who accompany him experience in greater or less degree the same emotions. In the depths of their hearts they all know that what they are doing is shameful, that to take part in it is a discredit and blemish in the eyes of some people whose opinion they value. They know that after murdering and torturing the defenseless, each of them will be ashamed to face his betrothed or the woman he is courting. And besides, they too, like the governor, are doubtful whether the soldiers' obedience to orders can be reckoned on. What a contrast with the confident air they all put on as they sauntered about the station and platform! Inwardly they were not only in a state of suffering but even of suspense. Indeed they only assumed this bold and composed manner to conceal the wavering within. And this feeling increased as they drew near the scene of action.

> Russian: То же в большей или меньшей мере испытывают все чиновники и офицеры, едущие с ним. Все они знают в глубине души, что дело, которое делается, — постыдно, что участие в нем роняет и марает человека перед некоторыми людьми, мнением которых они уже дорожат. Они знают, что прийти к невесте или женщине, перед которой кокетничаешь, после убийства или истязания беззащитных людей — стыдно. И, кроме того, они так же, как и губернатор, сомневаются в том, наверное ли послушаются их солдаты. И как ни непохоже это на тот уверенный вид, с которым теперь все эти начальствующие люди движутся по станции и платформе, все они в глубине души не только страдают, но и колеблются. Даже затем и напускают они на себя этот самоуверенный тон, чтобы скрыть внутреннее колебание. И чувство это увеличивается по мере приближения их к месту действия.

[¶4] And imperceptible as it was, and strange as it seems to say so, all that mass of lads, the soldiers, who seemed so submissive, were in precisely the same condition.

> Russian: И, как ни незаметно это и как ни странно сказать это, в таком же положении находится и вся эта масса молодых ребят, солдат, кажущихся столь покорными.

[¶5] These are not the soldiers of former days, who gave up the natural life of industry and devoted their whole existence to debauchery, plunder, and murder, like the Roman legionaries or the warriors of the Thirty Years' War, or even the soldiers of more recent times who served for twenty-five years in the army. They have mostly been only lately taken from their families, and are full of the recollections of the good, rational, natural life they have left behind them.

> Russian: Все они уже не такие солдаты, какие были прежде, люди, отказавшиеся от трудовой естественной жизни и посвятившие свою жизнь исключительно разгулу, грабежу и убийству, как какие-нибудь римские легионеры или воины 30-летней войны, или даже хоть недавние 25-летние солдаты; всё это теперь большею частью люди, недавно взятые из семей, всё еще полные воспоминаниями о той доброй, естественной и разумной жизни, из которой они взяты.

[¶6] All these lads, peasants for the most part, know what is the business they have come about; they know that the landowners always oppress their brothers the peasants, and that therefore it is most likely the same thing here. Moreover, a majority of them can now read, and the books they read are not all such as exalt a military life; there are some which point out its immorality. Among them are often free-thinking comrades--who have enlisted voluntarily--or young officers of liberal ideas, and already the first germ of doubt has been sown in regard to the unconditional legitimacy and glory of their occupation.

> Russian: Все эти большею частью крестьянские ребята знают, по какому делу они едут, знают, что помещики всегда обижают их братью, крестьян, и что поэтому и в этом деле должно быть то же. Кроме того, большая половина этих людей уже читает книги, и не все книги такие, в которых восхваляется военное дело, но есть и такие, в которых доказывается его безнравственность. Среди них служат часто свободомыслящие товарищи — вольноопределяющиеся и такие же молодые либеральные офицеры, и среди них уже заброшено зерно сомнения о безусловной законности и доблестности их деятельности.

[¶7] It is true that they have all passed through that terrible, skillful education, elaborated through centuries, which kills all initiative in a man, and that they are so trained to mechanical obedience that at the word of command: "Fire!--All the line!--Fire!" and so on, their guns will rise of themselves and the habitual movements will be performed. But "Fire!" now does not mean shooting into the sand for amusement, it means firing on their broken-down, exploited fathers and brothers whom they see there in the crowd, with women and children shouting and waving their arms. Here they are--one with his scanty beard and patched coat and plaited shoes of reed, just like the father left at home in Kazan or Riazan province; one with gray beard and bent back, leaning on a staff like the old grandfather; one, a young fellow in boots and a red shirt, just as he was himself a year ago--he, the soldier who must fire upon him. There, too, a woman in reed shoes and PANYOVA, just like the mother left at home.

> Russian: Правда, что все они прошли через ту страшную, искусную, веками выработанную муштровку, убивающую всякую самодеятельность человека, и так приучены к механическому повиновению, что при словах команды: Пальба шеренгой!.. Шеренга... Пли!.. и т. п., у них сами собою поднимаются ружья и совершаются привычные движения. Но ведь «пли!» будет значить теперь не то, что забавляться, стреляя в мишень, а значит убивать своих измученных, обиженных отцов, братьев, которые, вот они, стоят кучей с бабами, ребятами на улице и что-то кричат, махая руками. Вот они — кто с редкой бородкой в заплатанном кафтане и лаптях, такой же, как оставшийся дома в Казанской или Рязанской губернии родитель, кто с седой бородой, с согнутой спиной, с большой палкой, такой же, как отцов отец — дед, кто молодой малый в сапогах и красной рубахе, такой же, каким год назад был он сам, тот солдат, который должен теперь стрелять в него. А вот и женщина в лаптях и паневе, такая же, как оставленная дома мать...

[¶8] Is it possible they must fire on them? And no one knows what each soldier will do at the last minute. The least word, the slightest allusion would be enough to stop them.

> Russian: Неужели стрелять в них? И бог знает, что сделает каждый солдат в эту последнюю минуту. Одного малейшего указания на то, что этого нельзя делать, главное, что этого можно не делать, одного такого слова, намека будет тогда достаточно для того, чтобы остановить их.

[¶9] At the last moment they will all find themselves in the position of a hypnotized man to whom it has been suggested to chop a log, who coming up to what has been indicated to him as a log, with the ax already lifted to strike, sees that it is not a log but his sleeping brother. He may perform the act that has been suggested to him, and he may come to his senses at the moment of performing it. In the same way all these men may come to themselves in time or they may go on to the end.

> Russian: Все люди, едущие в этом поезде, когда приступят к совершению того дела, на которое едут, будут в том же положении, в котором был бы загипнотизированный человек, которому внушено разрубить бревно, и он, подойдя уже к тому, что ему указано как бревно, и уже взмахнув топором, сам увидал бы или ему указали бы, что это не бревно, а его спящий брат. Он может совершить предписанное ему дело и может очнуться перед совершением его. Так же и все эти люди могут очнуться или не очнуться.

[¶10] If they do not come to themselves, the most fearful crime will be committed, as in Orel, and then the hypnotic suggestion under which they act will be strengthened in all other men. If they do come to themselves, not only this terrible crime will not be perpetrated, but many also who hear of the turn the affair has taken will be emancipated from the hypnotic influence in which they were held, or at least will be nearer being emancipated from it.

> Russian: Не очнутся они, и совершится такое же ужасное дело, какое было в Орле, и усилится в других людях то самовнушение и внушение, под влиянием которого они действуют; очнутся они, и не только не произойдет такого дела, но еще и многие из тех, которые узнают про оборот, который приняло дело, освободятся от того внушения, в котором они находились, или по крайней мере приблизятся к такому освобождению.

[¶11] Even if a few only come to themselves, and boldly explain to the others all the wickedness of such a crime, the influence of these few may rouse the others to shake off the controlling suggestion, and the atrocity will not be perpetrated.

> Russian: Но не только если все люди, едущие в этом поезде очнутся и воздержатся от совершения начатого дела, если очнутся и воздержатся хоть некоторые из них и выскажут смело другим людям преступность этого дела, то и тогда воздействие этих нескольких людей может сделать то, что и остальные люди очнутся от того внушения, под которым они находились, и предполагаемое злодеяние не будет совершено.

[¶12] More than that, if a few men, even of those who are not taking part in the affair but are only present at the preparations for it, or have heard of such things being done in the past, do not remain indifferent but boldly and plainly express their detestation of such crimes to those who have to execute them, and point out to them all the senselessness, cruelty, and wickedness of such acts, that alone will be productive of good.

> Russian: Мало того, если даже хоть несколько людей, не участвующих в этом деле, но только присутствующих при приготовлениях к нему или узнавших про совершившиеся уже прежде подобные дела, не останутся равнодушными, а прямо и смело выскажут свое отвращение к участникам таких дел и укажут им на всю неразумность, жестокость и преступность их, то и это не пройдет бесследно.

[¶13] That was what took place in the instance before us. It was enough for a few men, some personally concerned in the affair and others simply outsiders, to express their disapproval of floggings that had taken place elsewhere, and their contempt and loathing for those who had taken part in inflicting them, for a few persons in the Toula case to express their repugnance to having any share in it; for a lady traveling by the train, and a few other bystanders at the station, to express to those who formed the expedition their disgust at what they were doing; for one of the commanders of a company, who was asked for troops for the restoration of order, to reply that soldiers ought not to be butchers--and thanks to these and a few other seemingly insignificant influences brought to bear on these hypnotized men, the affair took a completely different turn, and the troops, when they reached the place, did not inflict any punishment, but contented themselves with cutting down the forest and giving it to the landowner.

> Russian: Так это и было в настоящем случае. Стоило некоторым людям, участникам и неучастникам этого дела, свободным от внушения, еще тогда, когда только готовились к этому делу, смело высказывать свое негодование перед совершившимися в других местах истязаниями и отвращение и презрение к людям, участвовавшим в них, стоило в настоящем тульском деле некоторым лицам выразить нежелание участвовать в нем, стоило проезжавшей барыне и другим лицам тут же на станции высказать тем, которые ехали в этом поезде, свое негодование перед совершаемым ими делом, стоило одному из полковых командиров, от которых требовались части войск для усмирения, высказать свое мнение, что военные не могут быть палачами, и благодаря этим и некоторым другим, кажущимся неважными частным воздействиям на людей, находящихся под внушением, дело приняло совсем другой оборот, и войска, приехав на место, не совершили истязаний, а только срубили лес и отдали его помещику.

[¶14] Had not a few persons had a clear consciousness that what they were doing was wrong, and consequently influenced one another in that direction, what was done at Orel would have taken place at Toula. Had this consciousness been still stronger, and had the influence exerted been therefore greater than it was, it might well have been that the governor with his troops would not even have ventured to cut down the forest and give it to the landowner.

> Russian: Не будь в некоторых людях ясного сознания того, что то, что они делают, — дурно, и не будь вследствие этого воздействий в этом смысле людей друг на друга, произошло бы то, что было в Орле. Будь это сознание еще сильнее и потому количество этих воздействий больше, чем то, какое было, очень может быть, что губернатор с войсками не решился бы даже и срубить леса, отдавая его помещику.

[¶15] Had that consciousness been stronger still, it might well have been that the governor would not have ventured to go to the scene of action at all; even that the minister would not have ventured to form this decision or the Tzar to ratify it.

> Russian: Будь это сознание еще сильнее и воздействий этих еще больше, очень может быть, что губернатор не решился бы даже ехать на место действия. Будь сознание еще сильнее и воздействий еще больше, очень может быть, что не решился бы и министр предписывать и государь утверждать такое решение.

[¶16] All depends, therefore, on the strength of the consciousness of Christian truth on the part of each individual man.

> Russian: Всё зависит, следовательно, от силы сознания каждым отдельным человеком христианской истины.

[¶17] And, therefore, one would have thought that the efforts of all men of the present day who profess to wish to work for the welfare of humanity would have been directed to strengthening this consciousness of Christian truth in themselves and others.

> Russian: И потому, казалось бы, на усиление в себе и других ясности требований христианской истины и должна бы была быть направлена деятельность всех людей нашего времени, утверждающих, что они желают содействовать благу человечества.

[¶18] But, strange to say, it is precisely those people who profess most anxiety for the amelioration of human life, and are regarded as the leaders of public opinion, who assert that there is no need to do that, and that there are other more effective means for the amelioration of men's condition. They affirm that the amelioration of human life is effected not by the efforts of individual men, to recognize and propagate the truth, but by the gradual modification of the general conditions of life, and that therefore the efforts of individuals should be directed to the gradual modification of external conditions for the better. For every advocacy of a truth inconsistent with the existing order by an individual is, they maintain, not only useless but injurious, since in provokes coercive measures on the part of the authorities, restricting these individuals from continuing any action useful to society. According to this doctrine all modifications in human life are brought about by precisely the same laws as in the life of the animals.

> Russian: 4 Но удивительное дело: именно те люди, которые в наше время более всех других говорят, что заботятся об улучшении человеческой жизни, и считаются руководителями общественного мнения, утверждают, что этого-то и не нужно делать и что для улучшения положения людей существуют другие, более действительные средства. Люди эти утверждают, что улучшение жизни человеческой происходит не вследствие внутренних усилий отдельных людей сознания, уяснения и исповедания истины, а вследствие постепенного изменения общих внешних условий жизни, и что потому силы каждого отдельного человека должны быть направлены не на сознание и уяснение себе и исповедание истины, а на постепенное изменение в полезном для человечества направлении общих внешних условий жизни, всякое же исповедание отдельным человеком истины, несогласной с существующим порядком, не только не полезно, но вредно, потому что вызывает со стороны власти стеснения, мешающие этим отдельным людям продолжать их полезную для служения обществу деятельность. По учению этому все изменения в жизни человеческой происходят по тем же законам, по которым они происходят и в жизни животных.

[¶19] So that, according to this doctrine, all the founders of religions, such as Moses and the prophets, Confucius, Lao-Tse, Buddha, Christ, and others, preached their doctrines and their followers accepted them, not because they loved the truth, but because the political, social, and above all economic conditions of the peoples among whom these religions arose were favorable for their origination and development.

> Russian: Так что по учению этому все основатели религий, как Моисей и пророки, Конфуций, Лao-дзи, Будда, Христос и другие проповедовали свои учения, а последователи их принимали их не потому, что они любили истину, уясняли ее себе и исповедовали, а потому, что политические, социальные и, главное, экономические условия тех народов, среди которых появились и распространялись эти учения, были благоприятны для проявления и распространения их.

[¶20] And therefore the chief efforts of the man who wishes to serve society and improve the condition of humanity ought, according to this doctrine, to be directed not to the elucidation and propagation of truth, but to the improvement of the external political, social, and above all economic conditions. And the modification of these conditions is partly effected by serving the government and introducing liberal and progressive principles into it, partly in promoting the development of industry and the propagation of socialistic ideas, and most of all by the diffusion of science. According to this theory it is of no consequence whether you profess the truth revealed to you, and therefore realize it in your life, or at least refrain from committing actions opposed to the truth, such as serving the government and strengthening its authority when you regard it as injurious, profiting by the capitalistic system when you regard it as wrong, showing veneration for various ceremonies which you believe to be degrading superstitions, giving support to the law when you believe it to be founded on error, serving as a soldier, taking oaths, and lying, and lowering yourself generally. It is useless to refrain from all that; what is of use is not altering the existing forms of life, but submitting to them against your own convictions, introducing liberalism into the existing institutions, promoting commerce, the propaganda of socialism, and the triumphs of what is called science, and the diffusion of education. According to this theory one can remain a landowner, merchant, manufacturer, judge, official in government pay, officer or soldier, and still be not only a humane man, but even a socialist and revolutionist.

> Russian: И потому главная деятельность человека, желающего служить обществу и улучшить положение человечества, должна по этому учению быть направлена не на уяснение истины и исповедание ее, а на улучшение внешних политических, социальных и, главное, экономических условий. Изменение же этих политических, социальных и экономических условий совершается посредством отчасти служения правительству и внесения в него либеральных и прогрессивных начал, отчасти содействием развитию промышленности и распространению социалистических идей и, главное, распространением научного образования. По этому учению важно не то, чтобы исповедовать в жизни ту истину, которая открылась тебе, и вследствие этого неизбежно быть вынужденным осуществлять ее в жизни или по крайней мере не совершать поступков, противных исповедуемой истине: не служить правительству и не усиливать его власть, если считаешь власть эту вредною, не пользоваться капиталистическим строем, если считаешь этот строй неправильным, не выказывать уважения разным обрядам, если считаешь их вредным суеверием, не участвовать в судах, если считаешь их устройство ложным, не служить солдатом, не присягать, вообще не лгать, не подличать, а важно то, чтобы, не изменяя существующих форм жизни и, противно своим убеждениям, подчиняясь им, вносить либерализм в существующие учреждения: содействовать промышленности, пропаганде социализма и успехам того, что называется науками, и распространению образования. По этой теории можно, оставаясь землевладельцем, купцом, фабрикантом, судьей, чиновником, получающим жалованье от правительства, солдатом, офицером, быть при этом не только гуманным человеком, но даже социалистом и революционером.

[¶21] Hypocrisy, which had formerly only a religious basis in the doctrine of original sin, the redemption, and the Church, has in our day gained a new scientific basis and has consequently caught in its nets all those who had reached too high a stage of development to be able to find support in religious hypocrisy. So that while in former days a man who professed the religion of the Church could take part in all the crimes of the state, and profit by them, and still regard himself as free from any taint of sin, so long as he fulfilled the external observances of his creed, nowadays all who do not believe in the Christianity of the Church, find similar well-founded irrefutable reasons in science for regarding themselves as blameless and even highly moral in spite of their participation in the misdeeds of government and the advantages they gain from them.

> Russian: Лицемерие, имевшее прежде одну религиозную основу в учении о падении рода человеческого, об искуплении и о церкви, в этом учении получило в наше время новую научную основу и вследствие этого захватило в свои сети всех тех людей, которые уже не могут по степени своего развития опираться на лицемерие религиозное. Так что если прежде только человек, исповедующий церковное религиозное учение, мог, признавая себя при этом чистым от всякого греха, участвовать во всех преступлениях, совершаемых государством, и пользоваться ими, если он только при этом исполнял внешние требования своего исповедания, то теперь и все люди, не верящие в церковное христианство, имеют такую же твердую светскую научную основу для признания себя чистыми и даже высоконравственными людьми, несмотря на свое участие в государственных злодеяниях и пользование ими.

[¶22] A rich landowner--not only in Russia, but in France, England, Germany, or America--lives on the rents exacted; from the people living on his land, and robs these generally poverty-stricken people of all he can get from them. This man's right of property in the land rests on the fact that at every effort on the part of the oppressed people, without his consent, to make use of the land he considers his, troops are called out to subject them to punishment and murder. One would have thought that it was obvious that a man living in this way was an evil, egoistic creature and could not possibly consider himself a Christian or a liberal. One would have supposed it evident that the first thing such a man must do, if he wishes to approximate to Christianity or liberalism, would be to cease to plunder and ruin men by means of acts of state violence in support of his claim to the land. And so it would be if it were not for the logic of hypocrisy, which reasons that from a religious point of view possession or non-possession of land is of no consequence for salvation, and from the scientific point of view, giving up the ownership of land is a useless individual renunciation, and that the welfare of mankind is not promoted in that way, but by a gradual modification of external forms. And so we see this man, without the least trouble of mind or doubt that people will believe in his sincerity, organizing an agricultural exhibition, or a temperance society, or sending some soup and stockings by his wife or children to three old women, and boldly in his family, in drawing rooms, in committees, and in the press, advocating the Gospel or humanitarian doctrine of love for one's neighbor in general and the agricultural laboring population in particular whom he is continually exploiting and oppressing. And other people who are in the same position as he believe him, commend him, and solemnly discuss with him measures for ameliorating the condition of the working-class, on whose exploitation their whole life rests, devising all kinds of possible methods for this, except the one without which all improvement of their condition is impossible, i. e., refraining from taking from them the land necessary for their subsistence. (A striking example of this hypocrisy was the solicitude displayed by the Russian landowners last year, their efforts to combat the famine which they had caused, and by which they profited, selling not only bread at the highest price, but even potato haulm at five rubles the dessiatine (about 2 and four-fifths acres) for fuel to the freezing peasants.)

> Russian: Живет не в одной России, но где бы то ни было — во Франции, Англии, Германии, Америке — богатый землевладелец и за право, предоставляемое им людям, живущим на его земле, кормиться с нее, сдирает с этих большею частью голодных людей всё, что только он может содрать с них. Право собственности на землю этого человека основывается на том, что при каждой попытке угнетенных людей без его согласия воспользоваться землями, которые он считает своими, приходят войска и подвергают людей, захватывающих эти земли, истязаниям и убийствам. Казалось бы, очевидно, что человек, живущий так, есть злое и эгоистическое существо и никак не может считать себя христианином или либеральным человеком. Казалось бы очевидным, что первое, что должен сделать такой человек, если он хочет хоть сколько-нибудь приблизиться к христианству или либерализму, состоит в том, чтобы перестать грабить и губить людей посредством поддерживаемого правительством убийствами и истязаниями его права на землю. Но так бы это было, если бы не было метафизики лицемерия, которая говорит, что с религиозной точки зрения владение или невладение землей — безразлично для спасения, а с научной точки зрения — то, что отказ от владения землей был бы бесполезным личным усилием и что содействие благу людей совершается не этим путем, а постепенным изменением внешних форм. И вот этот человек, нисколько не смущаясь и не сомневаясь в том, что ему поверят, устроив земледельческую выставку, общество трезвости или разослав через жену и детей фуфайки и бульон трем старухам, смело в семье, в гостиных, в комитетах, печати проповедует евангельскую или гуманную любовь к ближнему вообще и в особенности к тому рабочему земледельческому народу, который он, не переставая, мучит и угнетает. И люди, находящиеся в том же положении, как и он, верят ему, восхваляют его и с ним вместе с важностью обсуждают вопросы о том, какими бы еще мерами улучшить положение того рабочего народа, на ограблении которого основана их жизнь, придумывая для этого всевозможные средства, но только не то одно, без которого невозможно никакое улучшение положения народа, и именно то, чтобы перестать отнимать у этого народа необходимую ему для пропитания землю. Поразительнейшим примером такого лицемерия были заботы русских землевладельцев во время последнего года о борьбе с голодом, который они-то и произвели и которым они тут же пользовались, продавая не только хлеб по самой высокой цене, но картофельную ботву по 5 рублей за десятину на топливо мерзнущим крестьянам.

[¶23] Or take a merchant whose whole trade--like all trade indeed--is founded on a series of trickery, by means of which, profiting by the ignorance or need of others, he buys goods below their value and sells them again above their value. One would have fancied it obvious that a man whose whole occupation was based on what in his own language is called swindling, if it is done under other conditions, ought to be ashamed of his position, and could not any way, while he continues a merchant, profess himself a Christian or a liberal.

> Russian: Или живет купец, вся торговля которого, как и всякая торговля, основана на ряде мошенничеств, посредством которых, пользуясь невежеством и нуждой людей, у них покупаются предметы ниже их стоимости и, пользуясь невежеством же, нуждой и соблазном, продаются назад выше стоимости. Казалось бы, очевидно, что человек, вся деятельность которого основана на том, что на его же языке называется мошенничеством, если только эти же дела совершаются при других условиях, должен бы стыдиться своего положения и никак уже не может, продолжая быть купцом, выставлять себя христианином или либеральным человеком.

[¶24] But the sophistry of hypocrisy reasons that the merchant can pass for a virtuous man without giving up his pernicious course of action; a religious man need only have faith and a liberal man need only promote the modification of external conditions--the progress of industry. And so we see the merchant (who often goes further and commits acts of direct dishonesty, selling adulterated goods, using false weights and measures, and trading in products injurious to health, such as alcohol and opium) boldly regarding himself and being regarded by others, so long as he does not directly deceive his colleagues in business, as a pattern of probity and virtue. And if he spends a thousandth part of his stolen wealth on some public institution, a hospital or museum or school, then he is even regarded as the benefactor of the people on the exploitation and corruption of whom his whole prosperity has been founded: if he sacrifices, too, a portion of his ill-gotten gains on a Church and the poor, then he is an exemplary Christian.

> Russian: Но метафизика лицемерия говорит ему, что он может слыть добродетельным человеком, продолжая свою вредную деятельность: религиозному человеку нужно только верить, а либеральному нужно только содействовать изменению внешних условий — прогрессу промышленности. И вот этот купец (который часто кроме того совершает еще и ряд прямых мошенничеств, продавая дурное за хорошее, обвешивает, обмеривает или торгует исключительно губящими жизнь народа предметами, как вино, опиум) смело считает себя и считается другими, если только он прямо не обманывает в делах своих сотоварищей по обману, т. е. свою братью — купцов, то считается образцом честности и добросовестности. Если же он истратит 0,001 из украденных им денег на какое-нибудь общественное учреждение: больницу, музей, учебное заведение, то его считают еще и благотворителем того народа, на обмане и развращении которого основано всё его благосостояние; если же он пожертвовал часть украденных денег на церковь и бедных, — то и примерным христианином.

[¶25] A manufacturer is a man whose whole income consists of value squeezed out of the workmen, and whose whole occupation is based on forced, unnatural labor, exhausting whole generations of men. It would seem obvious that if this man professes any Christian or liberal principles, he must first of all give up ruining human lives for his own profit. But by the existing theory he is promoting industry, and he ought not to abandon his pursuit. It would even be injuring society for him to do so. And so we see this man, the harsh slave-driver of thousands of men, building almshouses with little gardens two yards square for the workmen broken down in toiling for him, and a bank, and a poorhouse, and a hospital--fully persuaded that he has amply expiated in this way for all the human lives morally and physically ruined by him--and calmly going on with his business, taking pride in it.

> Russian: Или живет фабрикант, доход которого весь составляется из платы, отнятой у рабочих, и вся деятельность которого основана на принудительном, неестественном труде, губящем целые поколения людей; казалось бы, очевидно, что прежде всего, если человек этот исповедует какие-нибудь христианские или либеральные принципы, ему нужно перестать губить для своих барышей человеческие жизни. Но по существующей теории он содействует промышленности, и ему не нужно, даже было бы вредно для людей и общества, прекращать свою деятельность. И вот человек этот, жестокий, рабовладелец тысяч людей, устроив для искалеченных на его работе людей домики с двухаршинными садиками, и кассу, и богадельню, больницу, вполне уверен, что он этим с излишком заплатил за все те погубленные и губимые им физически и духовно человеческие жизни, спокойно, гордясь ею, продолжает свою деятельность.

[¶26] Any civil, religious, or military official in government employ, who serves the state from vanity, or, as is most often the case, simply for the sake of the pay wrung from the harassed and toilworn working classes (all taxes, however raised, always fall on labor), if he, as is very seldom the case, does not directly rob the government in the usual way, considers himself, and is considered by his fellows, as a most useful and virtuous member of society.

> Russian: Или живет правитель или какой бы то ни было гражданский, духовный, военный слуга государства, служащий для того, чтобы удовлетворить свое честолюбие или властолюбие, или, что чаще всего бывает, для того только, чтобы получить собираемое с изнуренного, измученного работой народа жалованье (подати, от кого бы ни шли, всегда идут с труда, т. е. с рабочего народа), и если он, что очень редко бывает, еще прямо не крадет государственные деньги непривычным способом, то считает себя и считается другими, подобными ему, полезнейшим и добродетельнейшим членом общества.

[¶27] A judge or a public prosecutor knows that through his sentence or his prosecution hundreds or thousands of poor wretches are at once torn from their families and thrown into prison, where they may go out of their minds, kill themselves with pieces of broken glass, or starve themselves; he knows that they have wives and mothers and children, disgraced and made miserable by separation from them, vainly begging for pardon for them or some alleviation of their sentence, and this judge or this prosecutor is so hardened in his hypocrisy that he and his fellows and his wife and his household are all fully convinced that he may be a most exemplary man. According to the metaphysics of hypocrisy it is held that he is doing a work of public utility. And this man who has ruined hundreds, thousands of men, who curse him and are driven to desperation by his action, goes to mass, a smile of shining benevolence on his smooth face, in perfect faith in good and in God, listens to the Gospel, caresses his children, preaches moral principles to them, and is moved by imaginary sufferings.

> Russian: Живет какой-нибудь судья, прокурор, правитель и знает, что по его приговору или решению сидят сейчас сотни, тысячи оторванных от семей несчастных в одиночных тюрьмах, на каторгах, сходя с ума и убивая себя стеклом, голодом, знает, что у этих тысяч людей есть еще тысячи матерей, жен, детей, страдающих разлукой, лишенных свиданья, опозоренных, тщетно вымаливающих прощенья или хоть облегченья судьбы отцов, сыновей, мужей, братьев, и судья и правитель этот так загрубел в своем лицемерии, что он сам и ему подобные и их жены и домочадцы вполне уверены, что он при этом может быть очень добрый и чувствительный человек. По метафизике лицемерия выходит, что он делает полезное общественное дело. И человек этот, погубив сотни, тысячи людей, проклинающих его и отчаивающихся благодаря его деятельности в вере в добро и бога, с сияющей, благодушной улыбкой на гладком лице идет к обедне, слушает Евангелие, произносит либеральные речи, ласкает своих детей, проповедует им нравственность и умиляется перед воображаемыми страданиями.

[¶28] All these men and those who depend on them, their wives, tutors, children, cooks, actors, jockeys, and so on, are living on the blood which by one means or another, through one set of blood-suckers or another, is drawn out of the working class, and every day their pleasures cost hundreds or thousands of days of labor. They see the sufferings and privations of these laborers and their children, their aged, their wives, and their sick, they know the punishments inflicted on those who resist this organized plunder, and far from decreasing, far from concealing their luxury, they insolently display it before these oppressed laborers who hate them, as though intentionally provoking them with the pomp of their parks and palaces, their theaters, hunts, and races. At the same time they continue to persuade themselves and others that they are all much concerned about the welfare of these working classes, whom they have always trampled under their feet, and on Sundays, richly dressed, they drive in sumptuous carriages to the houses of God built in very mockery of Christianity, and there listen to men, trained to this work of deception, who in white neckties or in brocaded vestments, according to their denomination, preach the love for their neighbor which they all gainsay in their lives. And these people have so entered into their part that they seriously believe that they really are what they pretend to be.

> Russian: Живут все эти люди и те, которые кормятся около них, их жены, учителя, дети, повара, актеры, жокеи и т. п., живут той кровью, которая тем или другим способом, теми или другими пиявками высасывается из рабочего народа, живут так, поглощая каждый ежедневно для своих удовольствий сотни и тысячи рабочих дней замученных рабочих, принужденных к работе угрозами убийств, видят лишения и страдания этих рабочих, их детей, стариков, жен, больных, знают про те казни, которым подвергаются нарушители этого установленного грабежа, и не только не уменьшают свою роскошь, не скрывают ее, но нагло выставляют перед этими угнетенными, большею частью ненавидящими их рабочими, как бы нарочно дразня их, свои парки, дворцы, театры, охоты, скачки и вместе с тем, не переставая, уверяют себя и друг друга, что они все очень озабочены благом того народа, который они, не переставая, топчут ногами, и по воскресеньям в богатых одеждах, на богатых экипажах едут в нарочно для издевательства над христианством устроенные дома и там слушают, как нарочно для этой лжи обученные люди на все лады, в ризах или без риз, в белых галстуках, проповедуют друг другу любовь к людям, которую они все отрицают всею своею жизнью. И, делая всё это, люди эти так входят в в свою роль, что серьезно верят, что они действительно то самое, чем притворяются.

[¶29] The universal hypocrisy has so entered into the flesh and blood of all classes of our modern society, it has reached such a pitch that nothing in that way can rouse indignation. Hypocrisy in the Greek means "acting," and acting--playing a part--is always possible. The representatives of Christ give their blessing to the ranks of murderers holding their guns loaded against their brothers; "for prayer" priests, ministers of various Christian sects are always present, as indispensably as the hangman, at executions, and sanction by their presence the compatibility of murder with Christianity (a clergyman assisted at the attempt at murder by electricity in America)--but such facts cause no one any surprise.

> Russian: Всеобщее лицемерие, вошедшее в плоть и кровь всех сословий нашего времени, дошло до таких пределов, что ничто уже в этом роде никого уже не возмущает. Недаром гипокритство значит актерство, и притворяться — играть роль можно всякую. Такие явления, как то, что наместники Христа благословляют в порядке стоящих убийц, держащих заряженное на своих братьев ружье, на молитву; что священники, пастыри всяких христианских исповеданий всегда так же неизбежно, как и палачи, участвуют в казнях, своим присутствием признавая убийство совместимым с христианством (на опыте в Америке во время убийства электричеством присутствовал пастор), — все такие явления никого уже не удивляют.

[¶30] There was recently held at Petersburg an international exhibition of instruments of torture, handcuffs, models of solitary cells, that is to say instruments of torture worse than knouts or rods, and sensitive ladies and gentlemen went and amused themselves by looking at them.

> Russian: Недавно была международная тюремная выставка в Петербурге, где выставляли орудия истязаний: кандалы, модели одиночных заключений, т. е. орудия пытки худшие, чем кнуты и розги, и чувствительные господа и дамы ходили осматривать это и веселились этим.

[¶31] No one is surprised that together with its recognition of liberty, equality, and fraternity, liberal science should prove the necessity of war, punishment, customs, the censure, the regulation of prostitution, the exclusion of cheap foreign laborers, the hindrance of emigration, the justifiableness of colonization, based on poisoning and destroying whole races of men called savages, and so on.

> Russian: Никого не удивляет и то, как либеральная наука доказывает, рядом с признанием равенства, братства, свободы людей, необходимость войска, казней, таможен, цензуры, регламентации проституции, изгнания дешевых работников, запрещений эмиграции, необходимости и справедливости колонизации, основанной на отравлении, ограблении и уничтожении целых пород людей, называемых дикими, и т. п.

[¶32] People talk of the time when all men shall profess what is called Christianity (that is, various professions of faith hostile to one another), when all shall be well-fed and clothed, when all shall be united from one end of the world to the other by telegraphs and telephones, and be able to communicate by balloons, when all the working classes are permeated by socialistic doctrines, when the Trades Unions possess so many millions of members and so many millions of rubles, when everyone is educated and all can read newspapers and learn all the sciences.

> Russian: Говорят о том, что будет тогда, когда все люди будут исповедовать то, что называется христианством (т. е. различные враждебные между собой исповедания), когда все будут сыты и одеты, будут все соединены друг с другом с одного конца света до другого телеграфами, телефонами, будут сообщаться воздушными шарами, когда все рабочие проникнутся социальными учениями и когда рабочие союзы соберут столько-то миллионов членов и рублей, и все люди будут образованы, все будут читать газеты, знать все науки.

[¶33] But what good or useful thing can come of all these improvements, if men do not speak and act in accordance with what they believe to be the truth?

> Russian: Но что же может произойти полезного и доброго от всех этих усовершенствований, если при этом люди не будут говорить и делать то, что они считают правдой?

[¶34] The condition of men is the result of their disunion. Their disunion results from their not following the truth which is one, but falsehoods which are many. The sole means of uniting men is their union in the truth. And therefore the more sincerely men strive toward the truth, the nearer they get to unity.

> Russian: Ведь бедствия людей происходят от разъединения. Разъединение же происходит оттого, что люди следуют не истине, которая одна, а лжам, которых много. Единственное средство соединения людей воедино есть соединение в истине. И потому, чем искреннее люди стремятся к истине, тем ближе они к этому соединению.

[¶35] But how can men be united in the truth or even approximate to it, if they do not even express the truth they know, but hold that there is no need to do so, and pretend to regard as truth what they believe to be false?

> Russian: Но как же могут люди соединиться в истине или хотя бы приблизиться к ней, если они не только не высказывают ту истину, которую знают, но считают, что этого не нужно делать, и притворяются, что считают истиной то, что не считают истиной.

[¶36] And therefore no improvement is possible so long as men are hypocritical and hide the truth from themselves, so long as they do not recognize that their union and therefore their welfare is only possible in the truth, and do not put the recognition and profession of the truth revealed to them higher than everything else.

> Russian: И потому никакое улучшение положения людей невозможно до тех пор, пока люди будут притворяться, т. е. сами от себя скрывать истину, до тех пор, пока не признают того, что единение их, а потому и благо их возможно только в истине, и потому не будут ставить выше всего другого признание и исповедание истины, той истины, которая открылась им.

[¶37] All the material improvements that religious and scientific men can dream of may be accomplished; all men may accept Christianity, and all the reforms desired by the Bellamys may be brought about with every possible addition and improvement, but if the hypocrisy which rules nowadays still exists, if men do not profess the truth they know, but continue to feign belief in what they do not believe and veneration for what they do not respect, their condition will remain the same, or even grow worse and worse. The more men are freed from privation; the more telegraphs, telephones, books, papers, and journals there are; the more means there will be of diffusing inconsistent lies and hypocrisies, and the more disunited and consequently miserable will men become, which indeed is what we see actually taking place.

> Russian: Пусть совершатся все те внешние усовершенствования, о которых могут только мечтать религиозные и научные люди; пусть все люди примут христианство и пусть совершатся все те улучшения, которых желают разные Беллами и Рише со всевозможными добавлениями и исправлениями, но пусть при этом останется то лицемерие, которое есть теперь; пусть люди не исповедуют ту истину, которую они знают, а продолжают притворяться, что верят в то, во что не верят, и уважают то, чего не уважают, и положение людей не только останется то же, но будет становиться всё хуже и хуже. Чем будут сытее люди, чем больше будет телеграфов, телефонов, книг, газет, журналов, тем будет только больше средств распространения несогласных между собой лжей и лицемерия и тем больше будут разъединены и потому бедственны люди, как это и есть теперь.

[¶38] All these material reforms may be realized, but the position of humanity will not be improved. But only let each man, according to his powers, at once realize in his life the truth he knows, or at least cease to support the falsehoods he is supporting in the place of the truth, and at once, in this year 1893, we should see such reforms as we do not dare to hope for within a century--the emancipation of men and the reign of truth upon earth.

> Russian: Пусть совершатся все эти внешние изменения, и положение человечества не улучшится. Но пусть только каждый человек сейчас же в своей жизни по мере сил своих исповедует ту правду, которую он знает, или хотя по крайней мере пусть не защищает ту неправду, которую он делает, выдавая ее за правду, и тотчас же в нынешнем 93-м году совершились бы такие перемены к освобождению людей и установлению правды на земле, о которых мы не смеем мечтать и через столетия.

[¶39] Not without good reason was Christ's only harsh and threatening reproof directed against hypocrites and hypocrisy. It is not theft nor robbery nor murder nor fornication, but falsehood, the special falsehood of hypocrisy, which corrupts men, brutalizes them and makes them vindictive, destroys all distinction between right and wrong in their conscience, deprives them of what is the true meaning of all real human life, and debars them from all progress toward perfection.

> Russian: Недаром единственная не кроткая, а обличительная и жестокая речь Христа была обращена к лицемерам и против лицемерия. Развращает, озлобляет, озверяет и потому разъединяет людей не воровство, не грабеж, не убийство, не блуд, не подлоги, а ложь, та особенная ложь лицемерия, которая уничтожает в сознании людей различие между добром и злом, лишает их этим возможности избегать зла и искать добра, лишает их того, что составляет сущность истинной человеческой жизни, и потому стоит на пути всякого совершенствования людей.

[¶40] Those who do evil through ignorance of the truth provoke sympathy with their victims and repugnance for their actions, they do harm only to those they attack; but those who know the truth and do evil masked by hypocrisy, injure themselves and their victims, and thousands of other men as well who are led astray by the falsehood with which the wrongdoing is disguised.

> Russian: Люди, не знающие истины и делающие зло, возбуждая в других сострадание к своим жертвам и отвращение к своим поступкам, делают зло только тем, над кем они совершают его, но люди, знающие истину и делающие зло, прикрытое лицемерием, делают зло и себе и тем, над кем его совершают, и еще тысячам и тысячам других людей, соблазняемых той ложью, которою они стараются прикрыть совершаемое ими зло.

[¶41] Thieves, robbers, murderers, and cheats, who commit crimes recognized by themselves and everyone else as evil, serve as an example of what ought not to be done, and deter others from similar crimes. But those who commit the same thefts, robberies, murders, and other crimes, disguising them under all kinds of religious or scientific or humanitarian justifications, as all landowners, merchants, manufacturers, and government officials do, provoke others to imitation, and so do harm not only to those who are directly the victims of their crimes, but to thousands and millions of men whom they corrupt by obliterating their sense of the distinction between right and wrong.

> Russian: Воры, грабители, убийцы, обманщики, совершающие дела, признаваемые злом ими самими и всеми людьми, служат примером того, чего не нужно делать, и отвращают людей от зла. Люди же, делающие те же дела воровства, грабежа, истязаний, убийств, прикрываясь религиозными и научными либеральными оправданиями, как это делают все землевладельцы, купцы, фабриканты и всякие слуги правительства нашего времени, призывают других к подражанию своим поступкам и делают зло не только тем, которые страдают от него, но тысячам и миллионам людей, которых они развращают, уничтожая для этих людей различие между добром и злом.

[¶42] A single fortune gained by trading in goods necessary to the people or in goods pernicious in their effects, or by financial speculations, or by acquiring land at a low price the value of which is increased by the needs of the population, or by an industry ruinous to the health and life of those employed in it, or by military or civil service of the state, or by any employment which trades on men's evil instincts--a single fortune acquired in any of these ways, not only with the sanction, but even with the approbation of the leading men in society, and masked with an ostentation of philanthropy, corrupts men incomparably more than millions of thefts and robberies committed against the recognized forms of law and punishable as crimes.

> Russian: Одно состояние, нажитое торговлей предметами, необходимыми для народа или развращающими народ, или биржевыми операциями, или приобретением дешевых земель, которые потом дорожают от нужды народной, или устройством заводов, губящих здоровье и жизни людей, или посредством гражданской или военной службы государству, или какими-либо делами, потворствующими соблазнам людей, — состояние, приобретаемое такими делами не только с разрешения, но с одобрения руководителей общества, скрашенное при этом показною благотворительностью, без сравнения более развращает людей, чем миллионы краж, мошенничеств, грабежей, совершенных вне признанных законом форм и подвергающихся уголовному преследованию.

[¶43] A single execution carried out by prosperous educated men uninfluenced by passion, with the approbation and assistance of Christian ministers, and represented as something necessary and even just, is infinitely more corrupting and brutalizing to men than thousands of murders committed by uneducated working people under the influence of passion. An execution such as was proposed by Joukovsky, which would produce even a sentiment of religious emotion in the spectators, would be one of the most perverting actions imaginable. (SEE vol. iv. of the works of Joukovsky.)

> Russian: Одна казнь, совершенная не находящимися под действием страсти, достаточными, образованными людьми, с одобрения и с участием христианских пастырей и выставляемая как нечто необходимое и даже справедливое, развращает и озверяет людей больше, чем сотни и тысячи убийств, совершенных людьми рабочими, необразованными, да еще в увлечениях страсти. Казнь такая, какую предлагал устроить Жуковский, такая, при которой люди испытывали бы даже, как предлагал Жуковский, религиозное умиление, была бы самым развращающим действием, которое только можно себе представить. (См.

[¶44] Every war, even the most humanely conducted, with all its ordinary consequences, the destruction of harvests, robberies, the license and debauchery, and the murder with the justifications of its necessity and justice, the exaltation and glorification of military exploits, the worship of the flag, the patriotic sentiments, the feigned solicitude for the wounded, and so on, does more in one year to pervert men's minds than thousands of robberies, murders, and arsons perpetrated during hundreds of years by individual men under the influence of passion.

> Russian: VI том полн. собр. соч. Жуковского.) Всякая, самая короткая война с сопровождающими обыкновенно войну тратами, истреблениями посевов, воровствами, допускаемым развратом, грабежами, убийствами, с придумываемыми оправданиями необходимости и справедливости ее, с возвеличением и восхвалением военных подвигов, любви к знамени, к отечеству и с притворством забот о раненых и т. п., — развращает в один год людей больше, чем миллионы грабежей, поджогов, убийств, совершаемых в продолжение сотни лет одиночными людьми под влиянием страстей.